Не герой

      Ворочаюсь. Недовольно дергаю ногой — елки-палки, одеяло, ты слишком тяжелое! Переворачиваюсь на другой бок. Натягиваю одеяло до носа, сворачиваюсь клубочком и жмурюсь. Елки-палки. Почему так холодно? И дышать тяжело — нос заложен, а в горле противный ком. Какая-то противная ночка — ни уснуть, ни проснуться. Так и метаюсь между мыслями и реальностью, съедаемая болезнью.       — Норико, — зовет чей-то тихий, сонный голос совсем рядом.       А я и ответить не могу — язык будто тяжелее егэ по химии, то есть вообще неподъемный. Могу лишь покашлять — и кашляю. Шмыгаю носом, пытаясь избавиться от дискомфорта, но лучше не становится. Щелчок. Темнота перед глазами становится светлее, чуть окрашиваясь в красный. Кто-то включил свет. Слишком ярко… уберите!       — Норико, выпей.       Укутываюсь сильнее, прямо с головой, и сжимаюсь комочком. К черту свет, к черту людей — дайте поспать! Но одеяло насильно одергивают. Мурашки проходятся по телу, и я хнычу — слишком холодно, слишком светло. Но выбора нет — нехороший человек просто так не отстанет. Принимаю сидячее положение, скрещивая ноги и все еще жмурясь. Потираю глаза и часто моргаю, пытаясь привыкнуть к яркой комнате.       Какаши. Стоит весь сонный и такой же растерянный, в безумно скучной пижаме — нейтральный темно-синий оттенок, футболка и штаны, больше похожие на шинобскую одежду, и тонкая ткань, закрывающая шею и часть лица. В руках Какаши держит чашку и настойчиво чуть ли не тычет ей мне в лицо.       — И года не прошло, — ворчит недовольно, и я все-таки беру чашку из его рук. — Вроде Узумаки, а заболела быстрее простого гражданского.       Смотрит на меня так, что чувствую себя беспомощным, слабым младенцем. Становится грустно-грустно. Привыкла, что меня жалеют и берегут, когда болею. А тут — сплошные упреки и недовольства. Но Какаши — последний, перед кем я буду плакать или как-то еще раскисать!       В чашке — светло-розовая жидкость. Кисель? Кисель я люблю! Принюхиваюсь и тут же морщусь — фу, нет, гадость какая-то. Что-то горькое и жгучее. Но жить хочется, выздороветь тоже — блин, не хватало стать первой Узумаки, которая откинулась из-за простуды! Да и академию прогуливать не хочется — всего день отучилась, а уже пропускаю.       Делаю глоток. Морщусь. Противное. Какаши все так же стоит рядом. Терпеливо ждет, наблюдая с каким-то странным, непонятным мне выражением. Кажется, даже не моргает. Чуть не давлюсь под таким давлением, ерзаю на кровати и поворачиваюсь к нему спиной. Не надо на меня так пялиться, не надо.       Вчера он все же накормил меня — нашинковал салат и пожарил рыбу. Я даже назвала его мамочкой. Ну а что, надо же было насолить! А то все упрямился и сдался только после моих громких воплей и возмущений. Сразу после еды я легла спать — он обустроил мне диван в небольшой гостиной комнате. А вот в свою не пускал категорически — как и в другие комнаты в принципе. Скрытный какой. Я это на всю жизнь запомню.       Уф-ф, наконец эта горькая штука закончилась! С перекошенным лицом смотрю на кое-как опустошенную чашку розовой гадости.       Подействовало ли? Частично. Но настоящий эффект будет позже — ничего нового для лекарств. Надеюсь, это воскрешающее чудо-зелье, которое за час полностью меня исцелит — иначе мои страдания просто не оправданы.       — В-все… — от послевкусия немного мутит, но я, как настоящий терпеливый шиноби, стараюсь держать каменное лицо.       Разворачиваюсь к Какаши, который тут же берет чашку. И вот я уже готова попрощаться с ним, наконец-то лечь и провалиться в вечный сон, но он не торопится уходить. Смотрю с молчаливым вопросом. Хатаке ставит чашку на тумбочку рядом и тянет ко мне руку — кладет ее на лоб, пытаясь определить температуру.       Блин-блин-блин! Дыхание вдруг перехватывает, и я отвожу взгляд. Смущение приходит непонятно зачем и непонятно откуда, еще и слегка окрашивая щеки. И он это замечает — хмыкает, награждая своим дурацким взглядом а-ля «какая же ты глупая», и убирает ладонь.       — Подожди, не засыпай, — и уходит.       «Где-то там» Какаши копается долго — не приходит и не приходит. Черт с ним! Укладываюсь поудобнее и снова заворачиваюсь в одеяло. Закрываю глаза и вдруг слышу недовольное покашливание рядом. Блин, как он так быстро и бесшумно ходит?       Какаши возвращается с небольшой влажной тряпкой, сложенной в вытянутый прямоугольник. Точно! Мне мама тоже такое делала — послушно переворачиваюсь на спину и прикрываю глаза, когда холод касается лба. А Какаши садится рядом, — прямо на пол, — достает какой-то свиток и, кажется, читает. Но сил выпытывать информацию нет… зато есть силы немного покапризничать.       — Я проголодалась. Хочу пельмени.       По его взгляду все становится ясно. Улыбаюсь виновато и чуть качаю головой — ладно-ладно, отмена. Какаши и без этого меня удивляет — думала, он будет равнодушно смотреть свои сны, а не возиться со мной всю ночь.       Глаза закрываются сами по себе, и я так и засыпаю — в компании Хатаке и с тряпкой на голове. Снится мне старая жизнь, в которой меня теперь нет. Деревня. Большой, уютный дом, чем-то похожий на дом Какаши. И семья, с ужасом понимающая, что я не просыпаюсь. Шум, суета, попытки вызвать скорую. А я стою рядом как призрак и кричу — вот, вот она я, посмотрите! Со мной все хорошо, просто я…       А что просто я?..       — Вставай.       М-да, недолго длится мой покой. Разлепляю глаза с неохотой и вижу уже бодрого, полостью готового к бою Какаши. Он протягивает руку с таблетками и ведет ее из стороны в сторону – как игрушкой перед собакой.       — Выпей, если температура поднимется, — он кладет таблетки на стол. — Я даю тебе день, чтобы поправиться.       — А если не поправлюсь?       — Выселю в больницу, — коротко и ясно.       Какаши уходит, — ну конечно, он же здоровый, — в свою дурацкую академию. И я остаюсь одна, один на один с усталостью, вялостью и нехорошими снами. Причем сны все те же. Один будто продолжение другого — меня куда-то везут на скорой, я лежу с капельницей, заплаканное лицо мамы. Пытаюсь до нее докричаться, но бесполезно. А когда просыпаюсь, меня съедает скука. Интересно, кто-нибудь в академии заметил мою пропажу? Какаши рассказал им, что случилось? Беспокоился ли Обито? Хотя черт с ним — мне на него все равно, как и ему на меня. Пф!