Искупление

— 6 —

      В этот момент Мари прочувствовала всё своё несовершенство.       Растрёпанные волосы, задранные, мелко дрожащие руки. Слюна, которая скопилась во рту, и тонкой струйкой стекающая на костюм в месте, где его оттягивала небольшая грудь.              Она медленно качнула головой. Этот жест можно было принять и за отрицание, и за согласие.       Но Кот её понял.       — Сейчас я переодену тебя, — сказал он, согнутым пальцем прерывая нить слюны, тянущуюся от подбородка. — Ничего не бойся.       Леди ответила движением ресниц.       Кот зашёл за её спину. Быстрым, едва различимым глазом движением — только мелькнуло что-то белое, закружились в воздухе сияющие на солнце пылинки. Маринетт решила, что сейчас он изменит её костюм, точно так же, как изменил костюм Руж. Приготовилась, гадая почувствует она что-то, или нет.       Плеча коснулось что-то острое, холодное — это было не больно, но Мари вздрогнула. Она сразу догадалась, что это Кот прикоснулся к ней когтём, хотя прежде ей не доводилось ощущать их на коже.       Коготь скользнул вдоль плеча, и девушка замерла, боясь дышать. Он чиркнул у правой руки и у левой. Пробежался по напряжённой спине, пробуждая волну мурашек. Мари плотно зажмурила глаза. Ей не было страшно — по крайней мере не так, как в самом начале. Сейчас происходящее казалось подёрнутым дымкой сном, в котором возможно всё. Самая невообразимая нелепица, и она воспринимала эту нелепицу как нечто само собой разумеющееся.       Но Мари помнила, насколько остры когти Кота, и боялась шелохнуться.       «Он не причинит мне зла, он не сделает плохо», — коготь плавно опускался вдоль линии позвоночника, сейчас он достиг поясницы. — «Это не Кот, это акума! Дура, ты в опасности!».       «Да, но мне… нравится?..»       По телу пробежала лёгкая судорога, Маринетт дрогнула. Кот работал ювелирно, но всё же чиркнул когтем по коже. Рану засаднило, не сильно, но ощутимо. Акума будто этого не заметил. Он продолжал водить этим созданным костюмом лезвием по бёдрам, бокам, рука мазнула дрожащий в прерывистом дыхании живот.       А затем — Мари не успела даже ни о чём подумать — Кот пальцами ухватил её костюм. И резко, с силой дёрнул вниз. Это было так неожиданно, что девушка вскрикнула — импровизированный кляп заглушил её голос.       Леди видела, что акума делал с её подругой. Она была готова к чему-то подобному. К тому, что ей, быть может, предстоит остаться без одежды.       Глядя на то, как Аля пыталась прикрыться, она говорила себе: это глупо и нелепо, прими его издевательства с достоинством, как и полагается Леди Баг. Тогда в воображении ей мерещился грозный взгляд голубых глаз, взгляд полный презрения, которым она обожгла бы акуму.       Но… она не смогла справиться с собой. Костюм больше не касался её кожи, теперь на его месте был только холодок от лёгкого сквозняка.       Прохладный воздух лизнул обнажённый живот, грудь — по телу снова пробежали мурашки, поднимая ягоды сосков. Руки инстинктивно дёрнулись вниз, чтобы прикрыться. Разумеется, это было тщетно, верёвка слегка натянулась, и только.       Щёки, уши и даже шея, всё ещё закрытая остатками костюма, пылали. Кажется, вместе с костюмом с неё сорвали и образ Леди Баг. Маринетт почувствовала себя такой маленькой и беззащитной, крошечной в огромном мире. И где-то за её спиной стоял белый хищник.       Всё, что дозволено делать ей, — от стыда пищать сквозь кляп.       Или покориться.       Мелкая, частая дрожь била тело. Мари открыла глаза — оказывается она успела опустить голову, и теперь взгляд её остановился на розовых сосках. Крохотные груди, которых она вечно стеснялась, дрожали вместе со всем телом.       Слюна переполняла рот, и собственное дыхание слышалось ей некрасивым, сиплым. С мокрого подбородка сорвалась капля, и упала на грудь, оставив на бледной коже влажную дорожку.       Обрывки костюма у её ног таяли, превращаясь в туман.       Мари попыталась сжаться, но путы не позволяли даже этого. И тогда она снова зажмурила глаза.       — Тише, — раздался над самым ухом шершавый, тёплый голос. Лишённый, впрочем, эмоций. — Тише, Леди…       Он мягко привлёк её к себе — обнажённой, ссутуленной спины коснулось тёплое тело. Белые, крепкие руки обвили живот, подбородок лёг на плечо. Может быть и это была магия акумы — но Маринетт почувствовала себя так, будто её заключили в плотный, тёплый кокон. Словно на плечи набросили одеяло.       Нет, она не ощущала себя под защитой. Но паника оборвалась, как туго натянутая струна, а бешено колотящееся сердце замедлило ритм.       Тёплые ладони нежно скользили по её бледной коже. Ткань костюма Кота была чуть шершавой, но это было даже приятно. Его щека приникла к её скуле. Дыхание щекотало кожу.       — Он никогда не причинил бы тебе зла, — едва слышно произнёс акума, — а значит не могу и я.       Голос тёк, как патока.       — Ты смущена. Растеряна. Ты в плену. Но сейчас тебя пленил не я, а собственная тень. Всё, чего хочу я, — освободить тебя от её гнёта. Раскрепостить. Взамен я заберу твою волю — я буду решать за тебя, я лишу тебя страха, стыда и сомнений. Ничего этого не будет — только лёгкость. Не навсегда, на очень короткое время. Но я не трону твоих драгоценных серёг… мне они не интересны. Ты веришь мне?       Маринетт коротко кивнула. Он прижался к ней ещё плотнее. И обнажённым бедром она почувствовала твёрдое — женское чутье, не разум, а что-то глубинное подсказало ей что это.       «Он хочет меня», — мысль была чужой и дикой. Она шёпотом пронеслась на краю сознания, но вдруг пробудила внутри бурю. Этот ураган рос с каждым ударом сердца, с каждым тяжёлым вдохом. Её сила росла, сминала стены запретов и сомнений, которые пытался выстроить разум. — Он меня… хочет…».       — Я отпущу тебя, если ты захочешь. Но не развяжу верёвок — прости. Боюсь что ты сделаешь глупость, всё же пока что ты плохая девочка. А плохие девочки делают глупости по своей природе. Между мной и Альей есть… договорённость. Я не хочу, чтобы нам кто-то помешал. Так вот. Ты просто останешься ждать, пока всё закончится, обнажённая, но невредимая.       «Он говорил это Алье… и она согласилась. Почему?       Потому что он её напугал? У неё был выбор, но она ответила согласием, а ведь она чувствовала то же самое…»       Это были пустые вопросы. Какой-то частью себя Мари понимала, что да, Алья чувствовала то же самое. Не только страх и стыд, но и соблазн, которому она поддалась. Не смогла удержаться. Этот соблазн испытывала и Маринетт, когда видела их вдвоём.       «Разве я не этого хотела?..»       — Просто кивни, и всё закончится, — продолжил Кот. Его руки мягко поглаживали низ живота. Пальцы легонько мазнули по изгибу талии. — И никогда уже не повторится. Кивни.       Мышцы окаменели. Разум, словно бы где-то далеко, вопил: «дура, кивни, немедленно кивни ему! Почему ты не киваешь». Но она боялась шелохнуться. Время замедлило бег, секунды тянулись как мучительные часы. Мари не двигалась.       Кот ждал. Девушка не знала сколько, но её показалось что долго, слишком долго…       «Кивни, чего ты ждёшь?! Сумасшедшая!»       Она перестала дышать, плотно зажмурила глаза.       «Что я делаю?! О боже. Я хочу согласиться. Я — извращенка. Да, извращенка».       — Хорошо, — наконец произнёс он. — Расслабься. Мы приняли решение и можем продолжать. Скажи, Миледи. Ты — плохая девочка?       Мари выдохнула. Распахнула веки.       «О да, ещё какая! А ещё дура, каких не видел свет! На что же я согласилась?»       Она не знала «на что», и это волновало даже больше, чем его прикосновения.       — Отвечай, — в его голосе прорезался холод. — Ты знаешь правила.       Маринетт кивнула.       — Я не слышу.       Она попыталась произнести «да», но вместо этого получилось что-то вроде жалобного «уа». С подбородка сорвалась ещё одна капля и, холодная, упала на сосок. Тело совсем перестало её слушаться — выгнулось, упёрлось крохотными ягодицами в его бедро.       — Да «кто»? — сталь в голосе была острее когтей.       — Фа, фовяин, — проныла Маринетт, снова чувствуя себя жалкой и маленькой. Но теперь это не пугало а, почему-то, даже радовало.       Это осознание было похоже на взрыв в разуме. Яркий фейрверк эмоций и ассоциаций.       «Да», — вдруг сказала себе Маринетт. — «Я маленькая, крохотная и беззащитная. Я всегда была такой. Я всегда была робкой и застенчивой. Это Баг заставляет меня быть сильной! А я не хочу, не хочу, не хочу! Я — Маринетт Дюпен-Чен, и я такая, какая есть!».       Следом за этим на неё нахлынула ясная лёгкость и радость, от которой ей захотелось смеяться. Она ещё не знала что нужно делать с этим новоприобретённым, простым знанием. Но Кот сказал, что будет решать за неё.       Вот пусть и решает! Маринетт разрешила себе попробовать.       Теперь она поняла Алью — она сделала то же самое.       «Какая она храбрая! А я… ещё успею вернуться назад… если захочу… если он захочет…»       Его пальцы зарылись в её волосы. Плотно сжали — грубо, но Маринетт это пришлось по вкусу. Она послушно откинула голову назад. Акума нащупал ленточки, удерживающие причёску. Потянул за них, и каскад чёрных волос упал на её обнажённые плечи.       Коготь мазнул возле виска — Мари успела заметить его отблеск. Она сразу смекнула, что это было: перерезанная лента больше не вдавливала кляп в рот. Девушка, не веря счастью, толкнула языком металлический, с лёгкой кислинкой шар. Он выпал и со звоном упал у её ног. За ним тянулась нить слюны.       Маринетт громко, сипло вдохнула воздух. Какое это было блаженство — дышать не одним только носом! Девушка ликовала. На мгновение она забыла об акуме, о том, что стоит сейчас посреди чердака, а из одежды на ней только трусики, остатки воротника и ещё не срезанные Котом рукава костюма.       Леди с блаженством закрыла рот. Это причинило лёгкую боль, челюсти слушались с трудом, но всё равно это было невероятно приятно. Мари зажмурилась. А затем попыталась вытереть мокрый подбородок о задранное плечо.       Не помогло — влага теперь покрыла ещё и его. С подбородка текло. Маринетт подумала, что видок у неё сейчас тот ещё. Но эйфория, подстегнутая адреналином, не прошла, и ей было всё равно.       — Я не позволял тебе этого делать.       До неё не сразу дошёл смысл сказанного. А затем левую ягодицу обожгло — в ушах застрял тонкий комариный писк. От неожиданности Маринетт возмущённо вскрикнула, подпрыгнула на месте (Кот более не удерживал её стопы).       Шлепок вышел не сильным, но очень обидным!              — Ай! — второй удар пришёлся уже по правой ягодице. Маринетт ждала этого момента. Всё то время, что акума занимался Альей, ей было любопытно — каково это? Её не наказывали в детстве — так получилось. Враги пытались делать ей больно, но это было по-другому, да и костюм смягчал удары.       Неизвестность пугала. Но любопытство пересилило даже рассудок. И вот этот момент настал. Но слишком уж внезапно. Мари настроилась смаковать момент — но Кот почему-то этого не позволил.       «Почему?! Ах… да… я же для него плохая…»       Шлёп! Новый удар вышел будто слабее предыдущих. И Мари, плотно сжав губы, не издала ни звука. Всё оказалось не так страшно, как она фантазировала. И не скучно, как она боялась.       Лёгкая, тупая боль была неприятна — как и положено боли. Но она почти сразу покидала мышцы. А на её место приходил странный, незнакомый, ласкающий жар. Он порождал лёгкую ломоту, и её Маринетт сочла неправильно — приятной.       Шлёп! И снова боль, и снова успокаивающее отдохновение.       «В этом что-то есть, в самом деле что-то есть…»       Самое странное — это контрастное сочетание вызывало что-то вроде зависимости. Мари хотела чтобы это повторилось. И одновременно с этим не хотела.       Теперь девушка поняла, почему Алья так легко упала в эти белые объятия акумы. Ей досталось значительно больше — Кот отчего-то жалел Маринетт.       Шлёп! Мари обещала себе молчать, но удар застал её врасплох. Тело снова повело себя странно: удивлённый, чуть возмущённый вскрик на выдохе превратился в тихий стон.       Она подобралась, ткнулась носом в мокрое плечо. Однако удара не последовало. Маринетт ждала. Нетерпеливо переминалась с ноги на ногу. Шлепки отвлекли её от болящих рук, но теперь внимание снова переключалось к рукам, и это бесило.       «Ну, чего ты ждёшь?!»       Она обернулась. Сквозь тёмную сетку волос увидела мерцающие голубым глаза с вертикальными прорезями зрачков.       — Ты нарушила правила. И я тебя наказал, — произнёс он. — Но, знаешь, я чувствую, что поторопился. Я думаю… тебя вовсе не следует наказывать.       «Стоп. Что?!»       — Да-а, — задумчиво протянул он, — я отвяжу тебя и отправлю отдыхать в угол, где и положено быть плохой, невоспитанной девочке вроде тебя. Там ты будешь ждать, пока мы с Альей не закончим. А затем пойдёшь домой.       Сердце пропустило удар.       «Он издевается! Я ждала! Я всё делала правильно! Почему?! Что ему ещё надо?!»       «Послушай себя, что ты несёшь, Дюпен-Чен?!»       — Нет! — пискнула Маринетт. Язык в который раз опередил разум.       Кот удивлённо вскинул белые брови.       — «Нет», — медленно повторил за ней акума.       Его ладонь щёлкнула по ягодице куда ощутимее, чем в предыдущие разы. Уши снова заложил звон. Мари отвернулась.       — Нет! — крикнула она, жмурясь.       Шлёп! Девушка дождалась, пока боль в очередной раз сменится жаром.       — Нет! Нет! Нет! А-ай… Нет!       Она сама не заметила, как скопившийся в животе огонь перешёл на всё тело, едва не отнял у неё способность стоять — девушка покачнулась, но устояла на ногах.       — Нет, — шепнула она, чувствуя как влага с губ капнула на обнажённое бедро.       «Всё равно. Почему мне хорошо? Или не хорошо?»       Удара не последовало.       — Я давно разгадал твою уловку, Миледи. Тебе пора в угол.       — Прости, — прошептала Маринетт, не разжимая век.       — Что-что?       — Прости, хозяин…       Он помолчал, размышляя.       — Ты хочешь продолжить?       Она кивнула, а затем сообразила, что это не по правилам, и чуть громче добавила:       — Угу. То есть да… хозя… ин…       — Пф. Умоляй меня, Леди Парижа. Это приказ.       «Приказ?! Ах ты… скотина!»       Он словно бы почувствовал её ярость. И обиду. Хотя скорее всего так оно и было.       — Умоляй. Или отправляйся в угол. Я не трону тебя и пальцем.       — Я… я… не должна! — со злостью в голосе прошипела Маринетт. — Это ты меня схватил! Почему я… должна?! Ты сумасшедший!       — Почему? Потому что ты этого хочешь. Потому что ты скверный ребёнок. Потому что ты несчастная девушка, которую задавила ответственность, страх и рутина, и теперь ты от них избавилась. Не на всегда. Но это что-то. Ты хочешь побыть кем-то другим, кем ты являешься, но боишься быть. Вот поэтому ты должна меня об этом просить.       Сказав это он умолк. В сердце Маринетт поселился иррациональный страх:       «Сейчас он всё бросит, оставит меня и всё что я делала… терпела, это напрасно?!»       Конечно же вмешался рассудок, который отчитал хозяйку, но девушка его слышать не хотела. Она уже ступила на лёд, и возвращаться назад было до смерти обидно. Сейчас она была в таком состоянии, что стерпела бы всё, только бы не смотреть назад.       Мари понимала как это безумно, но это безумие сейчас стало её миром.       Она тяжело вздохнула. И, как можно чётче, произнесла:       — Прос… прости…       «Я сказала это… сказала это акуме…»       — …я буду послушной. Не… не бросай меня. Пожалуйста. Не оставляй… меня.       — Кто я для тебя сейчас?       Она ответила, уже без запинок и колебаний. Обречённо выдохнула:       — Мой хозяин.       — Хорошо, — мягко произнёс Кот. Так мягко, что по обнажённой коже снова пробежали мурашки. Мари не подозревала, что когда-нибудь сможет отреагировать так на самое обычное «хорошо». — Я чувствую, что ты говоришь правду. Чувствуешь, как легко и приятно её говорить?       «Да, хозяин».       — Я доверяю тебе. Это нелегко, после всей твоей лжи. Но и тебе придётся постараться, для самой себя.       «Пожалуйста, хозяин, я буду очень послушной. Просто скажи, что нужно делать. Я не знаю что делать, почему ты молчишь?!»       Она бросила на него умоляющий взгляд через плечо. Кот провёл пальцем по ремню, висевшем на поясе. Рывком сорвал его — белая змея кожи изогнулась, звонко хлестнула воздух. Мари стало страшно, однако этот страх растворился без остатка, мешаясь с коктейлем противоречивых чувств.       Теперь мир стал яснее, и от того даже дышалось легче.       Она повернула голову, и только теперь, впервые за долгое время, заметила Алью. Обнажённая, если не считать тех полос костюма, которые акума оставил для неё, креолка сидела на корточках. На мгновение их взгляды встретились. Сезар первой потупила глаза — немного стыдливо. Чуть позже Мари поняла, что всё это время девушка внимательно следила за ней.       Она знала почему. Мари и сама так делала, пусть и прикрывалась ширмой участия.       «Это было враньё, страшное враньё. Я так хочу тебе об этом сказать, но не могу нарушать правила. Я не могу его подвести».       Маринетт будто в последний раз посмотрела, любуясь смуглой до черноты кожей Руж. После чего выгнула спину, чуть приподняв зад.       «Я готова…»       — Ты совершала что-то такое, что разбило бы сердце твоему другу? — спросил Кот.              Вопрос прозвучал как бы между прочим. Но Мари содрогнулась от него, как от настоящего удара.       — Да… хозяин.       — Что?       Маринетт было бы проще ответить «да», или «нет» — сейчас этот вопрос был слишком сложен для неё. Он заставлял думать, а Мари меньше всего на свете хотелось сейчас этим заниматься.       — Рена… Руж, — тихо произнесла девушка. И быстро добавила: — Она знает моё настоящее имя. Хозяин.       Он молчал, размышляя. А в душе Мари занялся пожар стыда. Он горячей лапой перехватил её горло, мешая дышать.       — Да… это ужасно, Букашечка.       Маринетт быстро кивнула. Слёзы катились из её глаз, сами по себе, струились по щекам, делая привкус во рту соляным.       — Мне… мне так стыдно… но ему нельзя знать. Нельзя, хозяин! Я совершила ошибку… я… очень…       — Увы. Но ты стала чуточку лучше.       «Правда?!»       — Расставь ноги. Шире. Ещё шире.       Девушка зажмурила глаза, но делать это нормально мешали слёзы.       Ремень со змеиным шипением рассёк воздух. Мари в самом деле приготовилась, хотя этот звук был не такой пугающий, как вой флейты, которой он наказывал Сезар.       Казалось прошла вечность. А затем что-то тяжёлое опустилось на её ягодицу. Уши заложило от звонкого щелчка — к ним прибавился ещё какой-то, совсем не мелодичный звук. Леди с запозданием поняла, что это был её вскрик.       Тупая боль, куда сильнее того, что она испытывала до этого, заставляла пританцовывать. Место, которого коснулась кожа ремня пекло так, будто к нему приложили раскалённое тавро. Оно пульсировало, пульсация росла, и, как в прошлый раз, обращалась приятным, спасительным теплом, которое толчками растворялось во всём теле.       Маринетт обнаружила себя со сведёнными ногами, с по-кошачьи выгнутой спиной. Дрожащей как лист на ветру.       — Достаточно? — равнодушно спросил Кот.       — Я плохая, — пролепетала Маринетт, — хозяин.       Боль уходила стремительно, сердце стучало, и с каждой секундой ей хотелось больше и больше пережить это снова. Переступить через себя, через край… не переступая.       Она выдохнула, и снова встала, широко расставив ноги.       Приподняла зад так, как умеют только люди с очень гибкой спиной. А у Мари была гибкая спина. И ей хотелось, чтобы он об этом знал.       Снова приглушённое шипение, и снова удар — на этот раз Мари не кричала, только судорожно вцепилась пальцами в верёвку.       — Тебе нравилось смотреть, как Сезар получает наказание?       — Да-а, очень! — барьеры рухнули, и правда лилась потоком.       Акума оказался прав — говорить её в самом деле было приятно, легко. Для этого не нужно было даже напрягать фантазию.       Щёлк!       Мари выгнулась дугой и застонала сквозь зубы.       «Он жалеет силы, или мне перестало быть больно?» — теперь она чувствовала только этот благодатный жар, к которому так стремилась.       — Почему?       — Я… я… возбудилась, и не могла остановиться. Это манит… хозяин. Я плохая?       Щёлк!       — Ах!       — Нет.       — Да!       Щёлк! Щёлк!       Слёзы снова брызнули из глаз. Мари до боли закусила губу. И, уже не чувствуя ног, снова встала в позицию. Это был вызов не ему — себе! Мари захотелось узнать, что ещё она способна выдержать, если выдерживает это.       Ещё никогда, даже в костюме Баг она не чувствовала себя такой сильной, такой всемогущей!       — Да, — шептала Маринетт, прижимаясь щекой к плечу. Волосы липли к мокрой коже, забивались в рот, щекотали губы. — Да, да…       Щёлк! — ремень впустую рассёк воздух. Но Мари задрожала, из груди вырвался судорожный стон.       Следующего удара не случилось. И Маринетт знала, почему: она нарушила правило. Её руки вдруг перестало тянуть к потолку. Верёвка стремительно удлинялась, не прошло и секунды, как её запястья опустились до уровня груди.       Мышцы обожгла сводящая с ума боль. Девушка зашипела, из глаз снова брызнули слёзы. Но то были слёзы обиды и разочарования в самой себе.       — Прости, прости, — лепетала она, глядя сквозь мокрую пелену, как белая фигура Кота, равнодушного и безучастного, проходит мимо. — Я не… хотела… я нарушила… это сильнее меня… Кот!..       Он остановился, и она жадно поймала взгляд нечеловеческих, сияющих синим светом глаз.       — Ты всего лишь сказала правду. Она не должна совпадать с моей.       — Я нарушила… — повторила Маринетт.       — И это также правда. Ты нарушила приказ. Значит тебе нужно отдохнуть. Позже ты сможешь служить лучше. Как положено. И потом. Мы не можем бросить Алью одну. Ты думаешь, она заслужила одиночество?       «Он так добр, боже как он добр! Он самый лучший!»       Маринет быстро замотала головой, и растрёпанные волосы сеткой закрыли половину лица. Большим пальцем она убрала их, спутанные и мокрые. Ей было так хорошо и легко! Хотелось кричать от радости, танцевать. Или лучше — обнять Алью, прижать её к себе, чтобы и она почувствовала её безграничное счастье, которое заполнило собой всю внутреннюю пустоту.       Где-то в глубине сознания устало вздохнул голос разума. Но ничего не сказал.       Кот бесшумно опустился на колени рядом с Сезар, которая старательно изображала послушание. Указательным пальцем поднял её опущенный подбородок. Их глаза встретились. Мари решила, что сейчас Алья отведёт взгляд, не выдержит этого холодного синего света.       Но оказалась неправа. Креолка неотрывно смотрела в его лицо.       И смуглые щёки начали алеть.       «Она решила, что он её оставил! Всё это время она боялась быть одна, а я… думала только о себе. Ох, Алья…»       Кот что-то шепнул ей. А затем путы, связывающие кисти Руж опали к ногам — до пола не долетело даже обрывков верёвки. Акума мягко взял её руки в свои — ладони, пальчики Сезар казались миниатюрными на фоне его белых ладоней, с неестественно (но прекрасно!) длинными пальцами.       Маринетт ужасно захотелось быть на месте подруги. Чтобы он точно так же взял её ладони в свои. Ей хотелось видеть его глаза, это бесстрастное лицо… мир изменился полчаса назад. Сейчас ей не верилось, что жила когда-то на свете девушка, которой Белый Кот являлся в кошмарах. Мари всем телом потянулась к парочке. Ей хотелось окликнуть его, чтобы привлечь внимание.       Но делать этого нельзя. Это против правил. Однако фантазировать ей Кот пока что не воспрещал.              В тот миг, когда Мари нырнула в эти фантазии, она снова почувствовала себя плохой, ужасной — теперь ей казалось, что смыть с неё эту грязь может только Он. Терпеть это было невыносимо, но изменить что-то она была не в силах.       До её слуха доносился вкрадчивый шёпот, отдельные слова, которые никак не получалось сложить в предложения. Кот что-то говорил Алье, а между тем пальцы его аккуратно ощупывали её тело. Он, как и в прошлый раз, начал с пухловатых смуглых рук.       Сезар сначала боялась этих прикосновений — Мари видела, как напряжены её плечи. Но чем дольше это продолжалось, тем больше креолка расслаблялась. Тонула в этом нехитром массаже. Не прошло и минуты, а белые ладони акумы исследовали её обнажённую спину. Сезар, закрыв глаза, прижалась объёмной грудью к его груди, ткнулась высоким лбом в плечо.       Её тело отвечало на ласки, двигаясь вслед за руками. И, как в прошлый раз, это напоминало красивый танец.       Кот о чём-то спросил Алью.       — Да, хозяин, — ответила она, — я попрошу только о том… если ты позволишь… чтобы ты… не спрашивал моего разрешения.