Между Ветром и Водой

Take my broken parts and fix me now I can't feel a thing My heart isn't bleeding Believe me I wanna know… Replace my broken parts I need someone to fix me My heart won't heal Cause something's missing Machines don't bleed that easily Fix me now Replace my broken parts. © Smash into Pieces — Broken Parts — Хм-м, как интересно. Вы, значит, и правда поддерживаете друг друга, да? — задумчиво пробормотала Нами, обращаясь к двум небольшим растениям, торчащим из земли прямо перед ней. Она отложила в сторону ботанический справочник и, встав, парой движений размяла затёкшую спину. Проведя почти весь день в отсеке целебных трав, она только что пришла к выводу, что стала свидетелем маленького природного чуда: симбиоза двух совершенно разных видов, которые в естественной среде никогда бы не встретились. Сначала кто-то из ботаников случайно заметил, что привезённый из страны Чая скромный малыш с колючими цветками сумеречно-фиолетового оттенка и обезболивающим потенциалом мощного наркотика охотнее всего растёт в тени небольшого кустарника, эндемика пустынных оазисов. И сегодня наблюдение подтвердилось: отследив потоки воды внутри обоих растений и десять раз сверившись с рисунками корневых систем в книгах, Нами пришла к выводу, что «репейник», как они между собой называли полезную колючку, вытянул свои корешки к кустарнику и уже начал любовно переплетаться с ним под землёй. Кустарник отвечал взаимностью, отчётливо меняя направление роста собственных корней. Ни один из них не вытягивал соки из другого, даже наоборот — эти двое сотрудничали. Нами улыбнулась, представляя, как открывшееся свойство можно использовать во благо медицины и экосистемы Суны десятком разных способов, и с удовольствием окинула взглядом отсек лекарственных растений. После отстранения от должности в Резиденции она почти всё время проводила здесь. Хисотэ-сенсея не нужно было просить дважды, он с радостью подыскивал для неё заковыристые задания, за что Нами была бесконечно ему благодарна. Здесь было уютно. Уютнее и уединённее, чем где-либо. Здесь они с Гаарой провели много времени, когда она ещё только училась лечить капризуль-салазарий. Кажется, с тех пор прошли года… Она снова взглянула на дружные растения, чувствуя, как слегка щемит в груди. Как бы обозвать это странное чувство: когда даже у кустика есть любимый друг, а у тебя нет? То ли завидно, то ли обидно… Сейчас, конечно, стало проще, чем в первые дни. Поначалу Нами чувствовала себя совершенно разбитой, особенно возвращаясь в воспоминаниях к их последней встрече: никаких объяснений, брошенные, как подачка, короткие фразы, поджатые губы и отведённый взгляд. Но это же был Гаара. И Гаара делал так постоянно. Его ракушка открывалась и захлопывалась по неведомым науке причинам, да так резко, что могла оттяпать протянутую руку. Хотя Нами знала: она и сама не раскрытая книга. Будь на её месте кто-то с характером Наруто — давно установил бы контакт, наладил отношения, настояв на встрече. Может и в любви признался бы. А она… Что она? А она не готова была разбиться с разбегу о глухую стену отчуждения, которую так поспешно возвёл Гаара. Не готова была почувствовать себя отвергнутой даже в дружбе. Хотя, всё равно это уже случилось. Но зачем он говорил ей те слова? Зачем обнимал и позволил себе уснуть рядом с ней? Открыв глаза лишь единожды за всю ночь, Нами впервые увидела Гаару спящим — вернее, почувствовала: как размеренно и глубоко он дышит, как расслаблено его тело, но по-прежнему сильны объятия, удерживающие её рядом. Тогда она обняла его ещё крепче и снова закрыла глаза, чтобы прожить до конца самую прекрасную ночь своей жизни. Вот только зачем ей приснилось, что он её поцеловал? И почему потом он просто убрал её с дороги, отрёкся от всего, что они вместе сделали, прикрывшись властью? За какой такой проступок? Нами хотела задать столько вопросов, когда Гаара объявил об отстранении, но наткнулась на мимолётно брошенный и тут же отведённый взгляд — такой, что из слов нашлось одно только покорное «слушаюсь». Мог бы хоть намекнуть, в чём дело! Что вообще случилось? Может, ему нужна помощь?.. Нет. Нет. Нет! Опять она думает не о том! «Мусмэ, имей совесть. Ты вспомнила, как пользоваться слезами, и теперь собираешься разводить слякоть постоянно? — недовольно прогундосил Ёкиджу. — Она не делает твой внутренний подвал уютнее». Нами вздрогнула от неожиданности: до этого самого момента демон упорно молчал ровно с того дня, как заявил, что она — «больше не насекомое». Почти три недели. Она пыталась заговаривать первой, звать, дразнить — ответом неизменно была тишина. Пришлось смириться и с его молчанием тоже. И вот теперь он решил вдруг начать диалог. Но не то чтобы ей очень хотелось его поддерживать — и так слишком гнусно на душе. Она сердито смахнула с щеки непрошенную слезу, не снимая рабочих перчаток, опомнилась и фыркнула: замечательно, теперь лицо грязное… Вспоминать прошлое и мучать себя пустыми вопросами — самоистязание в чистом виде. Гаара прав: сейчас безопаснее так. Он заботится о ней и обо всех. Это его работа. Этого достаточно… Ни черта не достаточно! Нет и ещё раз нет!.. Бесит! Но надо взять себя в руки. В конце концов, он сберёг всё, что осталось от её жизни, и дал шанс на новую. Она не имела права разрушать этот дар. Суть дружбы, благодарности, любви, в конце концов, в том, чтобы всегда оставаться на его стороне, даже если она не может быть рядом. «Так надо». Да-да. Кому только и зачем? Вообще-то, причину, по которой Гаара принял решение запереть Нами в теплице — спасибо, что хоть вход песком не замуровал! — не знал никто. Канкуро, наведываясь в гости, со свойственным ему сочетанием беспечного обаяния и фантастической бестактности пытался выяснить, что к чему. Когда один и тот же разговор между ними зашёл на третий круг, Нами непрозрачно намекнула, что неплохо бы оставить эту тему, и с того дня их посиделки были заполнены лишь взаимными подшучиваниями и его рассказами об общении с Аои. Нами радовалась за Канкуро, хотя не завидовать ему оказалось очень сложно. Чертовски сложно, если говорить начистоту. Но она понимала, что «старший брат» разделяет её печаль, сам о том не подозревая — Аои так и не ответила на его слова ни своим признанием, ни прямолинейным отказом. Заходила к ней и Темари. Темари злилась. О-о, Темари была просто в бешенстве и метала гром и молнии. Нами, сидя на диване, наблюдала, как будущая Нара ходит из угла в угол, чеканя шаг, дёргает себя за хвостик и ругает брата на чём свет стоит. Уши у Гаары наверняка полыхали в тот вечер, ведь ему досталось буквально за всё. За отстранение Нами, и за их общие ошибки; за скоропалительный и бессовестно политизированный брак Темари — не то чтобы никто не догадывался, что Химе в глубине души безумно рада, — и за то, как резко Гаара отодвинул сестру от дел. Конечно же, он сделал это, чтобы показать, что она теперь глупая конохская домохозяйка! Высокомерный засранец! С последним утверждением очень хотелось согласиться. В конце концов, Нами испугалась, что Темари выщиплет свой хвостик долыса, ещё сильнее от этого разойдётся и разнесёт её квартиру, а потому не придумала ничего лучше, чем предложить ей чай с успокаивающими травами. Больше они неудобных тем не поднимали, а обсуждали по негласной договорённости исключительно природу Конохи и сорта чая. «Нами, помни, что у тебя всё равно есть старший братишка. Ты можешь обращаться ко мне». «Нами, я, может, и уезжаю в Коноху, но пока я здесь… В общем, я тут, рядом, если что». У неё что, настолько несчастное лицо было? «Да, мусмэ, да. Все это заметили, даже я изнутри». Нами со вздохом закатила глаза, а потом заставила себя улыбнуться — назло всему и демону в том числе. К счастью, её жизнь не состояла из одной любви и на Гааре не заканчивалась. Его поступки глубоко ранили, но она привыкла жить с ранами, почти не замечая боли. И она не осталась одна. Кроме Канкуро и Темари у неё были коллеги, Хисотэ-сенсей и, вот, растения — самые благодарные и милые создания. И вредный волк во внутренней клетке. Буквально всё, что нужно для счастья. «Ты всерьёз решила меня игнорировать, мусмэ?» Она не успела ответить, потому что отсек лечебных трав вдруг исчез, и наступила глубокая, словно ночное небо, темнота, а все звуки выцвели и испарились. Нами ошеломлённо потёрла глаза, по наитию сделала несколько шагов вперёд и поняла: она провалилась внутрь своего подсознания. Первый раз с момента запечатывания демона. Ещё несколько шагов вслепую, и черноту сменило яркое свечение и пронизывающий до костей холод. А потом Нами увидела его — прекрасное белоснежное создание с янтарями глаз, в которых застыл солнечный свет и неизбывная печаль. Всё-таки он был прекрасен, как ожившая сказка. Страшная сказка, но что поделать. У всех свои минусы. — Здравствуй, Нами, — прозвенело в ушах. Пасть волка не шевелилась, слова сами кристаллизовались из промёрзшего воздуха и оседали снежинками внутри головы, минуя уши. — Здравствуйте, Ооками-сама. — Непривычно вежливое приветствие вырвалось помимо её воли. Сейчас, видя это существо перед собой, обращаться к нему без должного уважения казалось огромной ошибкой. Нами сопроводила свои слова лёгким поклоном и подошла ближе. Под ногами на каждом шаге тихонько хрустело. Снег. Кругом лежал снег и мерцал лёд, здесь не было неба, земли и горизонта, только воплощённая зима. Пространство между Нами и демоном расчерчивали толстые прутья, уходящие далеко вверх, насколько хватало взгляда. Клетка. Раньше её не было. Со дня запечатывания здесь изменилось всё, и до чего грустным показалось Нами увиденное. Впервые она так отчётливо ощутила себя крошечным, неприлично тесным и хлипким вместилищем для могучего свободолюбивого духа. Тюрьмой. Она дотронулась до прутьев и, охнув, отдернула руку. Раскалённые! — Что, не нравится, мусмэ? Голос отразился звенящим эхом внутри головы и, разбившись, кольнул тоской по свободе. Никогда Нами не думала, что будет говорить нечто подобное своему заклятому другу, но… — Прости, Ёкиджу. Прости за это всё. Мне жаль. — Она потёрла обожжённую руку. — Это и есть печать? — Да. — Почему ты… пригласил меня сюда? — Мы давно не виделись. — И давно не говорили. Ты был обижен? — Обиды? Нет, это что-то на глупочеловеческом. Я размышлял. И решил вот что: я разрешу тебе свободно использовать мою чакру без обмена на мою свободу. — Почему? — удивилась Нами. — Подойди ближе. Она послушалась. Теперь стало заметно, что между толстыми раскалёнными прутьями клетки были натянуты мерцающие нити — тончайшие и тихо потрескивающие. — Это — проявление твоей воли, — пояснил демон. — Я долго-долго думал об этом. Очень напряжённо, знаешь ли. И счёл, что человек… Да, даже человек!.. Если он способен противостоять мне, то заслуживает некоторого уважения. — Не понимаю я ваших сложных речей, Ооками-сама, — улыбнулась Нами, озорно склонив голову набок. Он тихо рыкнул. — Проще говоря, я решил, что вы мне нравитесь. — Мы? — поймала она на слове. — Да. Вы оба. И мне нет дела до того, что вы не общаетесь. Я хочу помочь тебе, но учти, это решение может и поменяться. Нами помолчала. Потом протянула руку между прутьями решётки и дотронулась до неожиданно густого мягкого меха. Рука погрузилась в него, словно в пушистый сугроб. Оранжевые глаза Ёкиджу скосились к месту соприкосновения, как бы желая запечатлеть этот акт непомерной дерзости, и снова уставились на неё. — Я хотела бы твоей свободы, Ооками, — произнесла она со всей серьёзностью, глядя на него в ответ. — Настоящей, но только не той, где ты будешь уничтожать людей. И своей свободы тоже хотела бы. Но для меня наше расставание означает смерть, а для тебя новую клетку. Так что мы останемся вместе, даже если ты меня обманешь. Понимаешь? Ты, конечно, можешь обмануть, ты ведь старше и умнее. Но я остановлю тебя столько раз, сколько понадобится. — Именно так, мусмэ, — подтвердил он. — Мы с тобой — испытание друг для друга. Ты моё, а я твоё. — А ещё знаешь, я тут тоже думала… — Неужто? — Да. И решила, что не жалею об этой жизни. Не о той её части, где мы вместе. И… это честь для меня быть твоей джинчуурики, Ёкиджу. Волк прикрыл глаза и как-то очень по-человечески фыркнул — можно было легко представить соответствующую этому звуку кислую недоверчивую мину. — Ты ещё изменишь своё мнение, мусмэ. Может быть, даже возненавидишь меня. Или нет. Но тебе определённо будет о чём подумать. А пока что спасибо. И… Хочешь, я буду помогать тебе с принятием всех решений в знак дружбы? Ах да, он никогда не закончит проверять, соответствует ли она высоким стандартам того, кто достоин помощи демона. Нами покачала головой. — Нет, спасибо. Выбирать и решать я хочу сама. — Правильный ответ, человечек. — Я знаю. Так что насчёт твоей чакры, Ёкиджу? — Я уже говорил, что ты — нахалка? Не всё сразу. Об этом чуть позже. Пока ещё немного поговорим… — Ладно. Просто скажи уже прямо, что соскучился по мне. — Мечтать не вредно. Нами с улыбкой пожала плечами. — Что смотришь, говори уже что-нибудь, — не вытерпел демон. — Можешь спросить у меня что хочешь. Я же старше и умнее. — Хорошо. Ёкиджу, а у тебя было детство? — неожиданно для себя самой озвучила Нами один из тех вопросов, что давно крутились в голове. — Что, прости? — Ты когда-нибудь был маленьким м-м… волчонком? Демонёнком? У тебя был кто-то близкий, вроде родителей? За вопросом последовала долгая, космически тихая пауза. — Зачем тебе это знать? — Ну… Раз уж мы здесь собрались и ты разрешил спрашивать, я подумала, было бы здорово узнать о тебе немного больше. — Было, мусмэ. У всех хвостатых было детство. И отец. — Правда? Расскажешь? — Не хочу вспоминать то время. — Почему? — Ты лезешь слишком глубоко. — Да ну? Ты безостановочно читаешь мои мысли. Куда уж глубже? — Безостановочно? О нет, очень надо. Но знать всё — это моя привилегия. — Ладно, как хочешь. Опять сверхъестественная тишина. Аж уши закладывает. — Эти воспоминания сложны и ядовиты, мусмэ. — Вот как… — Они похожи на твою тоску по маленькому Каге. Такое мне очень не нравится. Нами уязвлённо хмыкнула. — Уж прости, я не могу контролировать эмоции внутри себя. Но, постой-ка, неужели ты чувствуешь то же, что и я? Он промолчал. — О-о, Ёкиджу… — лукаво протянула Нами. — Означает ли это, что ты понемногу становишься похож на нас, людишек? И чем больше джинчуурики проходишь, тем больше сближаешься с нами? Уже учишься чувствовать… — Я никогда не стану похож на людей! — Шерсть на волчьем загривке встала дыбом. — … любишь человеческие стихи… — не испугалась она. — С чего ты взяла? — Да так… Кстати, я знаю стихотворение, которого не знаешь ты. — Удиви меня, — повёлся демон. — Летняя ночь. Ещё глубокая тьма, Но уже светлеет. За этой тучкой, за той Укрыться теперь луне? Она дочитала сочинённые на ходу строки и улыбнулась: Ооками прикрыл глаза, слушая. — Прекрати быть такой довольной собой, — тут же проворчал он. — И не подумаю. — Лучше давай ещё стихи. — Ага, я же говорила! — Стихи, я сказал. И желательно ещё что-то новенькое. Нами рассмеялась и села поудобней, не переставая наблюдать за махиной перед ней. Волк приподнял верхнюю губу, демонстрируя клыки, но настоящей агрессии от него не исходило. Глядя друг на друга, сосуд и демон долго читали стихи. Потом немного поиграли в ута-гарута. Выиграть у Нами не получилось, а забыться — да. Она совсем потеряла счёт времени и готовилась сделать очередной ход в игре, как вдруг её буквально вышвырнуло из собственного подсознания, и Нами вновь обнаружила себя на коленях перед торчащим из земли росточком. «Эй! А это было, между прочим, невежливо! Вот так, пинком, из моей же головы!» Тишина в ответ. Пакостная волчара! Никаких манер. Но что-то в реальности, куда она вернулась, было не так. Что-то изменилось. Нами болезненно поморщилась и опустила взгляд на своё запястье. Тонкий песчаный браслет, который Гаара надел ей на руку после нападения и гендзюцу, обжигал кожу и пульсировал, будто намеревался сдавить кости до хруста. Он всегда был немного теплее окружающей среды, а когда температура на улице пересекала отметку в пятьдесят градусов, по-настоящему обжигал. Совсем как его создатель, тушканчик его забери! Иногда Нами хотелось демонстративно содрать эту штуковину — до белого каления доводила её мысль о равнодушной слежке. Но ничего подобного она себе не позволяла: Гаара так заботится. Уж как умеет… Но сейчас-то что произошло? Нами сердито потрясла рукой. Может, стоит обратиться к Гааре, и он устранит неисправность или хотя бы… Удар. Его появление походило на удар. Шелест техники телесного мерцания погас вместе с другими звуками под давлением демонической ауры, как погасли и длинные лампы тёплого спектра под потолком. Через мгновения полной темноты врубилось красное аварийное освещение. Сигнализация взвыть не успела, только коротко пискнула и замолкла. Что-то наверху хрустнуло, чавкнуло — и провода сигнальной системы повисли из стены искрящимися верёвками. Гаара не преувеличивал, говоря, что знает, чем и как оборудована теплица. Тревога не дойдёт до пульта управления, а даже если и дойдёт, никто внутрь этого отсека больше не проберётся. Нами ещё не видела, но уже поняла: дверь заблокировал песок. Медленно кружась, песок облеплял стены, скрывая под собой заросли плюща и вьюнков, и превращал самый цветущий отсек теплицы в просторный песчаный гроб. Как тут оказалось столько песка? Он же погребёт под собой всё. Всё, что здесь росло, погибнет! Нами вскочила на ноги и пошатнулась от навалившихся ощущений. Гаара стоял у противоположной стены, но энергия, подавляющая и опасная, как гигантская кобра, заполнила собой каждый уголок замкнутого пространства. Воздух уплотнился, потяжелел. Вибрирующий и низкий, двоящийся звук; горько-сладкий привкус на языке; золотые сполохи перед глазами — опять всё было ровно как в момент снятия блокирующих печатей в деревеньке возле Конохи. И во сто крат хуже. Неимоверная сенсорная перегрузка, созданная его расслаивающейся чакрой, побуждала зажать уши, зарыться головой в песок или слепо тыкаться лбом в угол — только бы избавиться, избавиться… Проклятье! Зачем Ёкиджу дает это почувствовать?! Когда показалось, что голова вот-вот взорвётся, всё внезапно прошло. Нами выпрямилась, тяжело дыша, но обернуться не успела. Стало жарко. На плечи опустились тяжёлые ладони. — Убери, пожалуйста, песок. Ты испортишь теплицу, — потребовала она, пытаясь придать строгости голосу. За спиной ухмыльнулись. Красивые сильные пальцы до боли сжали её плечи. Гаара так не делал. Никогда. И всё равно… Всё равно хотелось поверить, что это он и какая-то не очень удачная шутка. Хотя бы пока его жар мягко окутывал, но ещё не начал сжигать. Пока от глубокого дыхания по спине бежали мурашки наслаждения, а не импульсы острой боли. Пока сердце билось быстрее не от страха — от предвкушения… Но Гаара так не делал! Потому что это был не тот Гаара. Что толку себе врать? Но и с таким, другим, она уже была немного знакома. — Дрожишь… — Нотки злого удовлетворения в голосе странным образом смешивались с грустью. — Боишься. Правильно. Потому что я хочу… — Ладони двинулись вниз по предплечьям, прижимая Нами лопатками к широкой твёрдой груди. Шёпот горячим ветром обдал ухо и щёку. — Тебя… — Пульсация браслета усиливалась в такт сердцебиению Гаары, которое Нами теперь чувствовала спиной. — Уничтожить. — Уверенные в своём праве руки скользнули ниже, на талию. Губы, нашёптывающие угрозы, замерли прямо у открытого участка шеи, не касаясь, но обещая и даря тепло на расстоянии. Нами покорно закрыла глаза. Она не возражала. — И я тебя уничтожу. Гнетущая опасность. Томительная, печальная нежность. Добавить влечение, которому трудно противостоять. Немного неукротимой ярости. Растекающуюся вокруг силу и тепло. Близость. Не забыть щепотку инстинктивного страха. Перемешать, встряхнуть, подавать в теплице. Сойти с ума, окунувшись в сбывающийся сладкий кошмар. Не ведающие о существовании границ дозволенного ладони неспешно поднимались вверх по рёбрам, и, словно запущенный их напором, вдруг ожил в памяти сон — и свитком размотался перед глазами. До чего ловко он таился всё это время в архивах сознания! Тот самый безымянный кошмар, который преследовал, дышал холодом в спину, но который никак не получалось вспомнить. До этого момента. Нами прерывисто вздохнула и собралась. Она знает конец кошмара. Ей не послышались жестокие слова, не померещилась сила. Но это не значит, что она беспомощна перед его желаниями. Гаара словно уловил изменения в настроении, рывок — и он развернул её к себе. Но следующее движение Нами уже блокировала и, вывернувшись из стальных объятий, замерла на расстоянии чуть более двух шагов. Она наконец увидела его: невысокая фигура с кроваво-красным контуром, тёмные в этом мрачном освещении волосы и выцветшие до бледного золота глаза в чёрной оправе бессонницы. Сердце почти остановилось. Всё ещё не от страха — оно просто соскучилось. — Гаара… Он не пытался нагнать, напасть. Он разглядывал её — и, наверное, особенно её глупую наивную улыбку, которая вопреки всякой логике расцвела на лице. Разглядывал пристально и недоверчиво, будто диковинную букашку, медленно склоняя голову то в одну сторону, то в другую. Совсем как птица, которая рассматривает незнакомый объект. О Ками, да бывают ли птицы, что смотрят на тебя стылым взглядом голодной змеи? — Решила, что можно со мной поиграть? Нами сделала шаг назад. Гаара, не меняясь в лице, двинулся к ней, и под его ногой тихонько хрустнул росточек, над которым Нами корпела не один час. Она рассерженно наморщила нос и сощурилась. «О-о-о, ну нет, Гаара! Нет-нет. Ты не будешь творить здесь всё, что взбредёт в голову! И чёрта с два я дам так просто себя убить. Кто из нас тут ещё заигрался». Тонкие струи воды замерцали вокруг ладоней. Нами почувствовала близость источников, подведённых к оросительной системе — её оружие было у неё под рукой. Оцепенение и страх исчезли. Сны снами, а жертвой быть она не собиралась. «Хрусть!» — Ещё один росток безжалостно раздавлен ногой. Взять бы сейчас и врезать Казекаге как следует. Без всякого ниндзюцу и прочих красивостей. Выразить таким нехитрым образом своё негодование по всем поводам сразу, а заодно и привести его в чувства — как в тот раз на обрыве. Но подумать легче, чем подобраться и ударить. Гаара не спорил сам с собой, как тогда на обрыве. Сейчас он, судя по всему, был с собой в полном согласии. Поэтому Нами отступала. Осторожными, пружинящими шагами по широкому кругу. Гаара в полном молчании следовал за ней. Песок бесшумно танцевал вокруг. Замедлялся, ускорялся, вился и льнул к телу юноши, искажая силуэт и превращая в красной полумгле то в воплощённый вихрь, то в подобие кобры, то в безобразного асуру. Нами пыталась обходить торчащие из песка растения. Гаара их топтал, с явным удовольствием наблюдая за тем, как она беспомощно злится. Песок безостановочно подкатывал и подкатывал шелковистыми волнами, появляясь из-под земли и напоминая, что теплица — жалкий клочок зелени в сердце огромной пустыни. Он поглотил низкорослые посадки, начал заметать кустики повыше и всё не кончался и не успокаивался. Ноги Нами начинали опасно увязать. Концентрация чакры в ступнях не помогала — песчинки её словно бы впитывали, не давая стабилизировать. Шаг назад, другой — каждый всё более неловкий. И ответное непринуждённо скользящее движение Гаары. Немигающий взгляд с блеском беспощадности вспарывал кожу вместе с душой, словно острый нож. Нами мечтала видеть совсем другое в этих глазах, но, хоть и с болью, продолжала игру в гляделки. Отвернуться значило сдаться, признать слабость. А здесь не было охотника и добычи — они кружили по небольшой площади отсека, будто два хищника в ритуальном танце, который предшествует смертельному поединку. Что же ты делаешь, мой друг? Я ведь говорила, что не хочу встретиться с тобой в бою. Но ты вынуждаешь меня. Первый удар наносит он. Песок впивается в ногу, вынуждая призвать чакру восьмихвостого, сразу много. Температура падает ниже нуля. Нежные растения, ещё не сожранные пустыней, гибнут от внезапного влажного заморозка, в считанные секунды покрываясь коркой инея. Больше тут нет жизни. Они вдвоём уничтожили всё, что вдвоём берегли. Трубы оросительной системы вспухают и разлетаются осколками, не выдержав давления. Острыми ледяными потоками вода взмывает в воздух, чтобы столкнуться с бесформенной тучей песка. Стихии перемешиваются, грызутся, как два диких зверя, клубком катающиеся по земле в пылу схватки. Гладкие холодные шипы с треском вонзаются в абсолютную песчаную защиту, но не могут пробить. Её утягивает в толщу зыбучих песков, душит, давит — а он не чует опасность, что подбирается снизу. Лед пробивает толщу уже промокшего песка и поражает цель. Одновременно песок окутывает добычу, еле бьющуюся в его тисках, и перекрывает путь кислороду… Нет! Ками, нет же… Нами сжала кулаки. Гаара смотрел на неё и не переставал тонко улыбаться, словно читал мысли и видел те же образы, что и она. Ждал… Именно атаки он и ждал от неё. Он провоцировал, подталкивал и будто ожидал, что вот-вот всё повторится. Повторится страх, предательство, боль. Так ведь? Но никогда она не станет сражаться с ним. Может быть, это смертельный риск и сумасшествие, но не слепая вера. Нами знала точно: Гаара не подведет её, а она его. «Маленький Каге очаровательно нестабилен… В нём бесконечно много страхов» — вспомнились ей слова Ёкиджу. «Что это за страхи, Гаара?» Он пришёл сюда с намерением убить. С жаждой уничтожить. Обагрить её кровью цветочки, которые не имели права здесь расти. Тут пустыня! Пустыня — значит пустота. Ничто. Но почему это так трудно сделать? Почему он сам себе не позволяет закончить всё быстро? Слабак. Трус. Почему руки отпустили её, когда он мог запросто свернуть шею, вырвать сердце и уйти. Освободиться. От этого взгляда. От этого чувства. Вернуть контроль было так просто. Почему он не смог? — Зачем ты это делаешь? Отвечай, — потребовал Гаара. — Говори, зачем?! — Делаю что, Гаара? — недоуменно спросила она. Шаг. Ещё один. Она притворяется. Мастерски изображает недоумение. Нужно убить. Нельзя медлить. Слабости нет! Страха быть не должно! Контроль надо вернуть! Почему песок не подчиняется, как должен? Почему она даже сейчас смотрит на него так… ласково? С сочувствием? Почему от этого хорошо и больно? — Ты… Здесь. — Он с силой прижал указательный палец к виску, смутно желая проткнуть это место, чтобы унять мерзкий зуд и ругань внутри, а потом медленно погрозил им. — В голове? — И здесь. — Он приложил руку к груди. — Из-за тебя больно. Ненавижу. Тут нет места. Тут ничего нет. Её шаг назад, его шаг вперёд. — Тебе из-за меня больно и страшно? — Страшно? Мне не бывает страшно. Это ложь. Как ты смеешь мне лгать? Нами оступилась и упёрлась спиной в ствол дерева, попавшийся на пути. Гаара одним неуловимым движением оказался вплотную, поймал в тиски, прижав руки по обе стороны от её головы. Он казался намного выше сейчас, когда нависал над ней. Что-то громко хрустнуло. Нами вздрогнула и скосила глаза вправо. Он пальцами… пальцами, без чакры, раскрошил бок ствола в щепки. Откуда в нём столько силы берётся? Тогда на обрыве тоже… Взгляд метнулся к лицу, перекошенному торжествующей усмешкой, и остановился на иероглифе на лбу. — Не смотри! — Гаара дёрнулся, как от удара, и с силой тряхнул её за плечи. — Не смей смотреть туда! Ты мешаешь. Мешаешь! Песок не подчиняется! Всё из-за тебя! Закрой глаза. Время умирать. — Ты столько раз защищал меня, а теперь хочешь отобрать жизнь? Почему, Гаара? Ты боишься… Чего? Любви? Последние слова, озарённые робкой надеждой, Нами произнесла почти шёпотом. Пальцы, только что впивавшиеся в плечи, разжались. Гаара отступил назад, мотнул головой, так что хрустнула шея, и вцепился в собственные волосы. Рука съехала ниже, на лоб, и ногти вонзились в шрам, пытаясь стесать его, уничтожить узнаваемую форму. — Гаара, не надо, перестань… Это же больно. Мне даже смотреть больно. Пожалуйста! — Любовь это и есть боль. Это ад. Я не позволю затащить себя туда. — Он хрипло смеялся. По лбу ползла тонкая алая струйка. «Любовь» истекала кровью. — Хорошо, ладно! Только скажи! Ответь, прежде чем убьёшь, это из-за меня тебе страшно? Страшно, что нельзя контролировать? Скажи, Гаара. Скажи мне, пожалуйста, — настаивала Нами. Гаара издал злое шипение. Песок рывком обвился вокруг рук Нами. Браслет нагрелся сильнее прежнего и впился в кожу, пытаясь подменить её сердцебиение на его. — Я не боюсь ничего, запомни. Я сильнее любого… Любой боли. Умри с этой мыслью. Умри уже! Те, кого я люблю, должны ненавидеть меня, а потом умереть. Таково моё существование. «Те, кого ты любишь?..» «Мусмэ, я дам тебе чакру. Используй шуншин. Беги отсюда или бей уже наконец». — Голос демона звенел нешуточной и искренней, как ей показалось, тревогой. «Нет». «Мусмэ! Если думаешь, что дело в Шукаку, я разочарую тебя!». «Да плевать на Шукаку. Ты не понимаешь!» «Я прекрасно понимаю, что ты влюблённая идиотка». «Верно. Кроме последнего слова». Ей достанет и своих сил, чтобы сопротивляться. Не нужны печати — только концентрация. У неё несравненно меньше чакры, но Гаара сам научил использовать то, что есть, с максимальной отдачей. Песок вничью сойдётся с водой. А потом проиграет льду, если бой затянется. Только зачем ей выигрыш такой ценой? «Те, кого я люблю, должны умереть. Таково моё существование…» Перед внутренним взором из ниоткуда возник образ, который Нами впервые представила, когда Темари рассказывала ей о прошлом Гаары: одинокий мальчик посреди пустыни. И она сама — такая же напуганная девочка посреди уходящего в бесконечность коридора. Может быть, это её шанс вернуть к жизни их обоих, застрявших там, в аду прошлого? Десять лет назад ей не хватило смелости посмотреть в глаза монстрам, чьи голоса она слышала, и оспорить смерть всех, кого она любила, броситься на их поиски. Но, может быть, в её силах изменить что-то сейчас? Песок дошёл до щиколоток и стал зыбучей ловушкой. От отсека теплицы почти ничего не осталось — они стояли посреди пустыни с мигающими кроваво-красными звёздами и лунами аварийных ламп. — Ты избавил меня от моей боли. Позволь помочь тебе с твоей, — обратилась к Гааре Нами. — Заткнись. Заткнись. Умри молча! Не надо разговаривать! — Хорошо-хорошо. Видишь? Я не бегу от тебя. Позволь только сказать напоследок кое-что ещё. Я люблю тебя, Гаара. — Она раскрыла обе ладони и протянула к нему. Песок, пропитанный водой, не мог сдержать это движение. — Смотри, тут не от чего защищаться. Я не нападаю. Тебе не нужно защищаться от меня. Бледные, словно обескровленные губы изогнулись в издевательской злой ухмылке и вытолкнули незнакомым голосом: — А я и не защищаюсь. Нами запнулась. Если он не защищается… Тогда что? А что, если… Что, если осколок Шукаку, о котором говорил Ёкиджу, — не единственный осколок? Что, если Гаара сумел пережить предательство отца и Яшамару, но не смог остаться целым внутри? Что, если она говорит сейчас не совсем с Гаарой, а с квинтэссенцией его гнева и невыносимого детского ужаса — с частью, которая… откололась? Насколько это, должно быть, больно и страшно для ребёнка увидеть смерть дорогого человека от своих же рук. Узнать всё о подлости и жестокости так рано. Это Нами тоже могла представить, могла даже вспомнить и воскресить то чувство — когда предательство мира настолько внезапно и огромно, что хочется рассыпаться на куски, лишь бы спрятаться, лишь бы пережить. Что, если с ним случилось нечто похожее? Что, если в момент, когда было совсем плохо и невыносимо страшно, когда на его стороне не было никого и не у кого было искать помощи, Гаара создал защиту из осколка собственной души? Что, если эта отщеплённая разгневанная часть напиталась безнаказанной кровожадностью демона и захватила власть на годы? А однохвостый тогда, может, и не командовал вовсе, а только диктовал идеи и раздувал пламя боли, постепенно превращая её в слепую ненависть к миру? Что, если тот Гаара, которого прозвали Песчаным Демоном и Проклятием Суны и чьё фото Нами видела в личном деле, иногда возвращается? Например, в моменты, когда что-то слишком сильно напоминает о пережитом? Когда кажется, что весь мир снова обратился против него. Когда опасность и боль, несправедливо, несоразмерно огромные для хрупкой одинокой души, снова дышат в спину. Может ли «монстр» выйти на свет, чтобы ударить первым, как раньше? И, если да, то так ли бессмысленно свиреп и безумен Песчаный Демон на самом деле? Монстр ли он? Воплощение чистой ненависти? Или обезображенное лицо любви, которой не случилось?.. Нами взглянула на свои ноги, погружённые в песок. Интересно, они с Гаарой и правда так похожи, как ей кажется? Или же всё это — фантазии? Может, Ёкиджу прав: она видит в жестоком безумце то, что хочет видеть, и придумывает ему оправдания, потому что влюблена? Да или нет? Проверить можно только одним способом. Она вскинула голову и пристально посмотрела в подёрнутые дымкой гнева глаза. — Не от чего защищать. Здесь нет врагов. Любовь — это ад, когда тебя не любят и предают. Но я люблю тебя… Я не боюсь, и мне ничего не нужно. Я хочу только добра и больше ничего. — Лжёшь. Красиво, но бездарно. Я чувствую твой страх. Ты готова бить. — Да… Да, ты прав. Тогда смотри, сейчас я это исправлю. До конца довериться — раз она просит его о доверии — означает сложить оружие, отпустить все техники. Развеять брызгами воду, сбросить сконцентрированную в руках чакру, стереть из мыслей и мышц само намерение сражаться. «Нами, какая енотовидная собака тебя теперь укусила? Что ты творишь?!» — рявкнул волк. Нами шагнула вперёд. Прежде, чем промокший песок сменился сухим и снова свирепо засвистел вокруг, прежде чем боль хлестнула по рукам, а щиколотки обхватили песчаные оковы в попытке задержать, она поцеловала его. Демона? Монстра? Казекаге? Того, кто боялся? Того, кто защищал? Неважно. Гаару. Того, кто был бесстрашен и заботился о ней. Того, который вернул ей желание жить. Любимого. Она обхватила ладонями бледное лицо и коснулась губами его плотно сжатых губ. Кожа под пальцами казалась раскалённым песком. Конечно, у него же вечная лихорадка — междоусобная война внутри, подтачивающая, выжигающая такую уравновешенную внешнюю оболочку. А она бесконечно далека от звания целителя, тем более целителя душ. Но готова пытаться и рисковать, пока жива. Ради Гаары — сколько угодно. Потому что он боролся за её жизнь тогда, когда она бороться отказалась. Поддерживал тогда, когда она опускала руки. Прощал, спасал, был другом, наставником, примером, убежищем. Даже когда он утопает в тьме безумия, это всё равно Гаара — тот самый, которого она любит… Или же она будет в это верить до самого конца. Всё-таки её нездоровая тяга к бурям должна была однажды довести её до смертельного исхода. — Пожалуйста… — Нами снова и снова гладила его лоб и виски, ожидая, что ещё немного и кожа зашипит от того, какие её руки холодные, а он горячий. — Смотри, я не хочу зла. Я люблю тебя, Гаара. Я правда люблю. Ты же слышишь меня. Опасности нет. Я на твоей стороне. — И целовала. Уголок губ, щёки, острые скулы, опять губы, по-прежнему упрямо сжатые. Гаара зажмурился и отпрянул, мотая головой. Нами сделала ещё шаг к нему и, приподнявшись на носочки, коснулась губами тёмных век, дотянулась поцелуем до иероглифа, ощутив привкус крови, и прижалась лбом к его лбу. — Пожалуйста, Гаара. Я не нападаю, не боюсь, не убегаю, видишь? Я тебя люблю. Песок зло шипел, песок метался вокруг них и кидался из стороны в сторону. Он не знал, чьей воле повиноваться. Он приказывал, приказывал песку убить. Но стихия не подчинялась, внутри всё бунтовало. Он просто не мог её убить. Не мог… Не хотел. Конечно, не хотел. Потому что любимых нужно защищать и обнимать. Нами почти потеряла надежду, когда руки Гаары стиснули её. Выдержки едва хватило, чтобы не вскрикнуть и не начать вырываться. Но она привыкла верить этому человеку и этим рукам. Он не подводил и не подведёт. Она расслабилась и обняла в ответ. — Пожалуйста, Гаара. Ты не только сильный, но и бесстрашный. Я с тобой. И ничего не повторяется, поверь мне. Пожалуйста, поверь. Гаара плохо помнил, как оказался здесь. В голове обглоданными костями среди пустыни белели слепые пятна и цеплялись друг за друга обрывки воспоминаний. Всё вместе складывалось в уродливую мозаику. Растерзанный журавлик, страх, безысходное одиночество под мерное тиканье часов, а потом теплица и… И его словно выпустили из страшно тесной и тёмной комнаты. Знакомое чувство. Похоже на то время, после боя с Наруто. Похоже, но иначе. Теперь Гаара впервые в жизни ощутил, что его любят. Об этом ему сказали не слова — ум игнорировал слова. Это тело быстро поверило прикосновениям и нежным, лёгким поцелуям, которыми ласкали его лицо мягкие губы. А потом он, наконец, расслышал и многократно повторённое «я люблю тебя», и интонации голоса, произносившего эти слова. И тогда душа, однажды растоптанная, разбитая на части и криво сросшаяся, хрустнула, рассыпалась… и снова стала целой. Всё то светлое, нежное, тёплое, что он так хотел удержать, когда поцеловал спящую девушку, вернулось с новой силой. Гаара расслабил пальцы, судорожно сжатые на талии Нами, и обессилено уронил руки. — Ты вернулся. — Она аккуратно взяла его за запястье, с беспокойством глядя в глаза. Гаара как будто просыпался от долгого кошмара. Вид у него был изнурённый, потерянный; взгляд блуждающий. Она поднесла его ладонь к своему лицу и прижалась губами к самому центру, не вполне отдавая себе отчёт в том, что делает. Просто так было нужно. Гаара вздрогнул и крепко зажмурился. Нами оторвалась от его ладони, чувствуя, как неудержимо краснеют уши и лицо, отпустила его руку и отвернулась. Она понятия не имела, как и чем будет объяснять свои поступки, если очнувшийся Гаара не вспомнит, о чём говорил. Или, того хуже, заявит, что она неправильно всё поняла. От одной только этой мысли ей захотелось сбежать — прорыть тоннель в песке, начать звать на помощь, выпрыгнуть из собственного тела — что угодно, только бы не услышать опять «уходи, так надо». — Нами, я… Её имя, произнесённое глухим полушёпотом, и неловкое, осторожно-задумчивое прикосновение костяшек к скуле вернули к реальности. Нами беззвучно всхлипнула и стиснула зубы, чтобы выслушать всё, что бы он ни сказал, и не расплакаться. Видят ками, как сильно ей хотелось потянуться вслед за его рукой, ещё хотя бы раз обнять по-настоящему, но… Гаара опередил и её страхи, и её желания: не сказав больше ни слова, он притянул Нами к себе, осторожно приподнял пальцами её подбородок и с едва слышным стоном нетерпения поцеловал. У него были шершавые сухие губы. Ожидаемо горячие и неожиданно чуткие. Он совершенно не умел целоваться — так же, как и она, — но делал это очень смело и уверенно. А Нами вдруг затрясло от поздно пришедшего страха, от радости, от волнения вперемешку с нежностью — от всего сразу. Она не удержалась бы на ногах, если бы Гаара не обнимал её так крепко. В отсеке стало душно; назойливо моргали аварийные лампы, и песок, облеплявший стены, сыпался со всех сторон с глухим шорохом. Но ничего, это ничего. Ведь всё закончилось. Или наоборот началось — как посмотреть. Они целовались будто наперегонки, пытаясь утолить жажду любви, которая мучила всю жизнь. Стремясь друг к другу, наверстывая упущенное и запасаясь впрок ощущением восторга на стыке с болью. Торопливо, неловко, вкладывая в один поцелуй всё, что не смогли бы выразить сотни слов. Забывая дышать, изредка хватая воздух рваными глотками и теряясь от головокружения. Сталкиваясь носами и смеясь над этим. Заглядывая на секунду друг другу в глаза и снова прикрывая веки, прижавшись лбом ко лбу, чтобы не растерять в окружающем мире колкие взрывные ощущения. Не желая отрываться ни на мгновение. Гаара беспорядочно гладил Нами по голове, путался в волнах волос и тут же приглаживал их, расчёсывая пальцами. Нелюбовь к прикосновениям? Да, было когда-то, словно с кем-то другим, но прямо сейчас он нуждался в её близости и её прикосновениях, и Нами на них не скупилась. Она водила руками по его плечам, голове, по спине — поспешно и трепетно. Сминала в пальцах одежду и притягивала к себе ближе и ближе, пока Гаара всем телом не прижал её к стене, и стать ближе уже казалось невозможно, но всё равно хотелось. Где-то глубоко внутри ещё щерился почти беззубой пастью страх, ослабевший, но подлый, с болезненным кислым привкусом. Вдруг это сон? Вдруг иллюзия? Вдруг он творит нечто ужасное сейчас? А может она смеётся над ним? Страх скользил под кожей тысячей змей, пытался проникнуть глубже. Нами словно чувствовала это и ещё настойчивее обнимала и что-то сбивчиво шептала сквозь поцелуй, шмыгая носом. — Ты правда здесь? Да? — спросил Гаара, оторвавшись от её губ, но не открывая глаз. Он должен был спросить и боялся услышать ответ. Или не услышать. — Я здесь. — И с тобой всё в порядке? — Всё в порядке, Гаара. — Я ничего тебе не сделал? — Ничего плохого. Открой глаза, пожалуйста. Он открыл. Она была жива. Она была рядом. — Я тебя люблю, Гаара. Гаара провёл пальцем по щеке Нами, стирая мокрые дорожки. — Ты плачешь. Я сделал тебе больно. — Нет! — улыбнулась она сквозь слёзы. — Нет, это от радости. Я так по тебе скучала… Ужасно скучала. Но сейчас всё хорошо. Правда хорошо. В кои-то веки это её «всё хорошо» прозвучало музыкой для ушей. — Какая же ты отчаянная! — прошептал Гаара ей в макушку, притянув к себе и качая головой с укором. — Ками, ты же просто чокнутая… Поверить не могу. — Он стиснул её в объятиях. Нами глубоко вздохнула, обняв его за шею, и кожей он почувствовал, как она улыбнулась. — Ты так умиротворяюще ворчишь. Продолжай, пожалуйста. Он продолжил. — Надо было бежать подальше. Ты же могла умереть. — Знаешь, сколько раз я могла умереть за свою жизнь? — Тёплый выдох отпечатался на шее вместе с новой улыбкой. — Это всего лишь ещё один… — Всего лишь? — рассерженно перебил он. — Я не хочу больше слышать от тебя ничего подобного. — Хорошо, хорошо, — рассмеялась она. — А то, что я тебя люблю, подойдёт в качестве оправдания? — Гаара на миг задержал дыхание от этих слов, а Нами продолжила: — Ты верил мне всё это время. Как же я могла не верить в тебя? Только… Ты больше не делай так, ладно? — Не буду… Никогда. Обещаю. Когда, не переставая обнимать и не поднимая глаз, Нами провела по его лицу, стирая горячие едкие слёзы, Гаара понял, что тоже плачет. — Договорились. Тогда и я буду не такой чокнутой. Тогда всё точно хорошо, Гаара. Всё уже хорошо. Наверное, всё и правда было хорошо, но Гаара далеко не сразу смог остановить слёзы. Он потерянно ощупывал тонкие трещины на внутреннем зеркале, заново узнавая в нём себя, а тем временем бесконечная череда чувств, половине из которых он даже имени не мог придумать, вливалась в его грудь диким бурлящим потоком. Они сбивали с ног — искрящиеся, прозрачные и наоборот, тёмные, болезненные, щекочущие затылок ледяными мурашками. Страх… Он на секунду задохнулся от вцепившегося в горло страха, но не успел осознать его до конца, как тот уже сменился чем-то светлым, похожим на поток света из окна — теплый, яркий с танцующими в нём пылинками. Кажется, так Гаара чувствовал себя, когда смотрел в детстве на фотографию мамы. Что это? Любовь? Надежда?.. Ему не хватило времени понять, потому что следом навалилось что-то похожее на удушающе тяжёлое одеяло, накрыло с головой, хрустнуло рёбрами и раздавило сердце, оставив вместо него вопящую пустоту. Подобное он чувствовал когда умер Яшамару. А затем внутрь сразу, без предупреждения, плеснули концентрированной кислоты, и она прожгла лёгкие насквозь. Такое с Гаарой тоже бывало, когда он становился свидетелем того, как другие люди получали любовь, заботу и защиту просто так, даже не пытаясь её заслужить, а ему снова и снова не доставалось и капли. Вспомнить хотя бы тот поединок с Ли и закрывшего его сенсея… Его внутренности сгорели бы дотла в едком огне, но кислоту смыл трепет, способный затмить всё на свете. Это было новое чувство. Оно толкало навстречу девушке рядом, призывало касаться её и оберегать. Нежность… ведь так правильно называть его, да? Или это тоже любовь? За трепетом пришло странное спокойствие, простое и естественное, как водная гладь. Оно не требовало ни усилий, ни контроля. Оно просто было до тех пор, пока его не смело новое ощущение — злость… На смену злости снова пришла нежность. И желание. И радость. И любопытство… Эмоции боролись в нём за первенство с такой свирепостью, что в груди не оставалось места для воздуха. Каждая желала быть прожита и прочувствована вперёд других, сильнее других. Какое-то время Гааре казалось, что он вот-вот умрёт, захлебнувшись в этом наводнении. Но минуты шли, а он был жив, хотя и не мог ничего, кроме как стоять неподвижно, смаргивая непослушные горячие слёзы, позволяя им бежать по щекам и пытаясь хотя бы дышать. Нами, его тихий свидетель и союзник, не зная, что с ним, ничего не спрашивала, а только обнимала. Он тоже обнимал её, и это было правильно и необходимо, и слабость не казалась такой уж постыдной. А когда он окончательно пришёл в себя и поднял голову, то не поверил своим глазам. Очаровательный зелёный отсек обратился в пустошь; песок смешался с землёй, став грязно-бурым месивом, а из этой безобразной каши укоризненно торчали деревца — единственное напоминание о былой красоте. — Нами… Это я. Я испортил всё, над чем ты работала, — глухо проговорил Гаара, выпуская девушку из объятий и оглядываясь по сторонам. — Да, — просто сказала она и ободряюще коснулась его плеча. — Ну, бывает. Сейчас посмотрим, что удастся спасти, и наведём порядок. Ты мне поможешь, Гаара? Разумеется, он помог. Работы было море, и только скромные размеры отсека давали надежду на то, что оно исчерпаемо. Первым делом Нами отключила аварийные лампы, а Гаара отыскал неповрежденные рубильники резервной линии освещения. Пейзаж сразу стал самую чуточку, но приятнее глазу. Систему сигнализации, посовещавшись, оставили чинить профессионалам. Слишком уж сильно ей досталось. Следующим шагом Гаара сконцентрировал огромную массу песка и вернул обратно в недра пустыни прежним путём — через землю, постаравшись не добить в процессе чудом выжившие растения. Когда и с этим было покончено, Нами вручила ему перчатки, инструменты, и дальше они выпалывали то, что погибло безвозвратно, и пересаживали то, что могло быть спасено. Руководить работами Нами не стеснялась, причём делала это бескомпромиссно строго. Если Гаара, по её мнению, недостаточно бережно обращался с растениями, она тут же оказывалась рядом и направляла его руки, объясняя, как правильно. Поначалу её придирчивость задевала. Ровно до тех пор, пока он не понял, что, поправляя, Нами всякий раз склонялась над ростками плечом к плечу и почти щека к щеке с ним. Ни он, ни она не торопились прерывать моменты оправданной близости, из-за чего пересадка продвигалась значительно медленнее, чем могла бы. Зато с каждым пересаженным растением, с каждым стёртым следом разрушений в теплице стирались и следы разрушений в его душе. Гаара ощущал это почти физически, как будто история его жизни разворачивалась вспять. И почему-то он был абсолютно уверен: на эти изменения могли бы уйти годы, а ушли часы. Старательно окопав и полив очередной кустик, Гаара поднял голову, чтобы спросить Нами, всё ли правильно. Она в этот момент лечила маленький переломанный лимонник, но вместо потоков воды в её руках он с удивлением увидел знакомое свечение. — Это что, «мистическая ладонь»? — Да! — Нами протянула руку к нему и продемонстрировала бледно-зелёные огоньки чакры, блуждающие по коже. — Пока слабенькая, правда, но для растений самое то, особенно в сочетании с водой. — Хисотэ-сенсей научил? Она покивала с довольным видом. — Он сказал, что у меня получается и, если продолжать обучение, техника станет полноценной. Внутри кольнуло ностальгией: Гаара давным-давно не был на обучении с медиками. Когда-нибудь тёмные времена закончатся, и он обязательно продолжит осваивать медицинскую чакру. Возможно, теперь у него получится? — Ты умница, — тепло сказал он Нами. — У тебя руки настоящего целителя. И вы неплохо сработались с сенсеем. — Д-да-а. — Нами опустила глаза и почесала рукой в грязной перчатке бровь и висок, отчего стала напоминать неумело разукрашенного марионеточника. — Очень хорошо сработались… Но знаешь, мне кажется, сенсей скучает по тебе. Периодически вопит, что ты был самым внимательным и умным из его учеников, а мы все балбесы с дырявым ситом вместо головы. И вообще, ботаники. Это вроде ругательства у него, да? Губы Гаары дрогнули в невольной улыбке. — Узнаю сенсея. Он и мне про дырявое сито рассказывал, когда я учился. Не обижайся на него. — Да ну, как на него обижаться? Он же замечательный. Из-за двери периодически слышались голоса и торопливые шаги, но опущенная шторка на окне не давала мимоходом заглянуть внутрь. Так что шаги приближались, а потом стихали, удаляясь. Никто не сообразил искать источник всех проблем в самом мирном и мелком отсеке. Однако стоило расслабиться, как нелёгкая принесла Киру — ближе к исходу ночи. При виде фантастического бедлама и Казекаге, сосредоточенно копающегося в грядке, на лице старшего ботаника друг друга поочерёдно сменили неверие, замешательство, испуг и… явное желание броситься на защиту Нами. Вот этого только и не хватало. Гаара кивнул Нами и направился к Кире, надеясь успеть прежде, чем тот поставит на уши всю команду и пригонит сюда толпу садоводов с тяпками. Кира уже тянулся к рации, но строгое «Не нужно. Мы справимся» заставило его замереть по стойке смирно с занесённым над кнопкой вызова пальцем. Гаара посмотрел на побледневшее лицо ботаника и решил, что стоит прояснить положение дел. — Если потребуется помощь, я сообщу, Кира-сан. Ситуация нестандартная и требует моего личного контроля… Выслушивая придуманную на ходу историю об аномальных подземных толчках, которые привели к образованию зоны зыбучих песков и чуть не погубили здание целиком, Кира глядел через толстые стёкла очков с изрядной долей недоверия. Но крыть ему было нечем. Гаара знал, что теплицу действительно встряхнуло из-за прорвавшего фундамент песка. И что ремонт всему зданию, а в особенности нижнему этажу, потребуется самый что ни на есть настоящий. Мысли о бюджете, который придётся выделить на ремонт, он отложил на потом. На выходе Кира всё-таки бросил встревоженный взгляд на Нами и не сдержался: — Нами, уверена, что помощь не требуется? «Моргни, если этот лживый псих удерживает тебя силой», — сквозило в его интонации. Нами улыбнулась и помахала ему: — Спасибо, Кира-сан, мы справляемся. За работой они встретили рассвет. Правда, о его приближении здесь, на подземном этаже, сообщило только внутреннее чутьё. К этому моменту отсек условно лечебных трав перестал напоминать зону стихийного бедствия, а Гаара, несмотря на глубокую усталость и руки по локоть в земле, чувствовал, что ему как никогда хорошо. Подлечив очередной пучок безымянной зелени, Нами со вздохом уселась на тропинку возле Гаары и вытянула ноги. — Неужели всё? — Он прикрыл глаза и осторожно обнял её за плечи. — Не всё, но я пока больше не могу. — Мне понравилось, — признался Гаара. Нами тихо рассмеялась и чуть плотнее придвинулась к нему. — Мне тоже. Приходи почаще, у тебя отлично получается. Гаара кивнул. Плохая новость заключалась в том, что прямо сейчас ему нужно было идти на собрание совета. Жаль, но его отсутствие вызовет лишние вопросы. — Мне пора в Резиденцию, — сказал он, неохотно стаскивая перчатки. — Нами, я хочу спросить. Ты вернёшься на место моего помощника? — Если я нужна тебе. — Нужна. Очень. Если ты сможешь простить мне отстранение и всё остальное… — Оставь, Гаара. — Прохладная ладонь несмело, словно боясь спугнуть, накрыла его руку. — Ты не держишь зла, и я не держу, помнишь? Конечно, вернусь. Но… Я тоже хочу спросить. — Да? — Тогда, утром. Мне приснилось, что ты поцеловал меня… — Не приснилось. — Хорошо… — Всё так же несмело Нами прислонила голову к его плечу и замерла. Прикосновение было едва ощутимым, как будто бабочка села. Гаара перевёл дыхание и, повернувшись, прижался губами к её испачканному в земле виску. — Отдохни сегодня. А завтра я буду ждать тебя.