Между Ветром и Водой

So here it is again, the loneliness of mine I can't seem to find you. I don't believe you're there. Is this your hand? Is this the turning? I need to say I lost you, I need to say goodbye © Mercenary — Isolation «Танака-сан, большая просьба…», — писала ему Темари. — Говоришь «песок» — думай «проблемы». Всё как всегда… Понял, принял, — рассеянно пробормотал Шикамару, дочитав письмо, и, почёсывая в затылке, быстрым шагом направился в здание главного архива. Судя по содержанию послания, в Суне наметилась очередная серия противостояния Казекаге и Совета, и Гаара питал опасения, что старейшины Суны в обход обоих Каге обратятся к старейшинам Конохи за проверкой данных по Нами. А во что это выльется дальше — Хаширама его знает. Шикамару мог вообразить сразу несколько вариантов развития событий, но без полных данных это выглядело как бессмысленное гадание на листве. Так или иначе, возможные вопросы к досье «Куромидзу-сан» он давным-давно предусмотрел. В архиве имелся полный комплект документов на Нами за подписью Хокаге, аккуратно состаренных и убедительно-невзрачных. Однако в свете последних событий нужно было перепроверить всё ещё раз и добавить пару пунктов в оценке силы и запасов чакры. Иначе выйдет неувязочка с тем, что она сотворила в Суне… Ни Нами, ни Гааре повышенное внимание не сулило ничего хорошего. Это Шикамару прочёл уже между строк — по скачущему торопливому почерку Темари и неаккуратному подбору слов. Спустя час с лишним Шикамару покинул архив и заглянул в птичник, где выбрал одного из ястребов, принадлежащих не Конохе, а непосредственно семье Нара. Дав птице угощение, он прикрепил свежезапечатанный свиток к когтистой лапе и открыл люк на крыше. Ястреб с пронзительным криком взмыл в небо, а Шикамару закурил, провожая его взглядом и рисуя в воображении маршрут послания. Крылатый почтальон отнесёт письмо в деревеньку близ Суны, откуда его заберёт призывная ласка Каматари, чтобы отдать прямо в руки Темари, минуя всевозможные проверки. Отвечал Шикамару песчаной Химэ в той же иносказательной форме, которой они не первый месяц баловались в личной переписке, негласно соревнуясь в том, кто придумает более странное письмо. Имена были подставными, сам текст случайно прочитавшему показался бы скучнейшей ерундой. Чтобы понять её, требовались не хитроумные ключи к шифру, а всего лишь взаимопонимание давно знающих друг друга людей. Тут Шикамару мечтательно хмыкнул: вспомнилось, как в больнице Суны они с Темари смеялись, сравнивая, насколько верно сумели отгадать заложенные в письмах смыслы. Он никогда бы не поверил, скажи ему кто… но они достоверно выяснили, что понимали друг друга с полстроки. Забавно даже, как одна глупая мысль может согреть сердце. М-да, а теперь они с Темари, кажется, заделались личной почтовой службой Казекаге. Шикамару вздохнул, закинув руки за голову. Силуэт ястреба исчез с горизонта, остались только бегущие облака с золотистой каёмкой вечерней зари. Времени на лежание на крыше уже не было. Его ждал традиционный семейный ужин с отцом и матерью и беспокойные ностальгические воспоминания о девушке из песков и её крепких объятиях. Воспоминания о той, которую он хотел бы видеть рядом с собой и частью своего клана. Вопреки всему. «Ксо, олений рог тебе в бок, Нара… Вся эта сентиментальщина выглядит слишком проблематично», — фыркнул про себя Шикамару, затушил сигарету, погладил колечко в кармане и покинул птичник.

***

«Ну и насочинял же ты, гений, — подумала с нежностью Темари, прочитав ответ спустя сутки. — Что ж, хотя бы в архиве Конохи всё схвачено…» Она вздохнула, задумчиво ведя пальцами по столбикам смешных корявых иероглифов, написанных родной рукой. У Шикамару всегда был отвратительный почерк, даже когда он видоизменял его ради конфиденциальности. Темари привычно шутила, что у него, видать, тяжёлая форма несовместимости с письменными принадлежностями, но сейчас она бы многое отдала, чтобы понаблюдать за тем, как он выводит свои каракули… «Ладно. Нужно так и передать Гааре: спокойствия нам не видать, но насчёт старейшин Конохи пока можно не волноваться. Ха, да у нас почти нюгёку, можно сказать…»

***

— До завтра, Нами-сан! — До завтра, увидимся! Нами помахала на прощание всем, кто засиделся в лаборатории теплицы допоздна, поклонилась Хисотэ-сенсею и пошла по длинному извилистому коридору на выход. В последние дни задерживались все, поскольку лишние умелые руки были нарасхват. В перерывах между пересадкой деток салазарии и заготовкой сырья Нами удавалось сунуть любопытный нос в процесс создания фильтров, пользуясь тем, что лаборанты охотно отвечали на её вопросы. Технология была новая, неустоявшаяся, и они радовались и свежему взгляду, и предложениям по улучшению. Уже можно было смело утверждать, что Суна вышла из кризиса без серьёзных потерь и даже укрепила свою обороноспособность, обнаружив в ней огромные прорехи благодаря диверсиям. Ещё пара финальных тестов, и фильтры будут готовы к установке в основные магистрали водопровода. Тогда режим строгой экономии будет отменён на радость всем. Беженцы, тоскующие по своим деревням, смогут вернуться домой, а местные, так яро недоверяющие им, вздохнут с облегчением. Команда из ботаников и медиков потрудилась на славу. Собирали её впопыхах, но благодаря крутому и одновременно весёлому нраву Хисотэ, который раздавал словесные подзатыльники и похвалу с равным энтузиазмом, разношёрстный коллектив работал как отлаженный механизм. Их ежедневные планёрки сопровождались громкими беспощадными разносами, зато примирительные чаепития в конце дня походили на семейные посиделки. Хлопнула дверь из тёмного стекла, в лицо подул свежий прохладный ветерок, предвестник ночи. Оказавшись на улице, Нами первым делом посмотрела наверх. В пронзительной недосягаемой синеве неба уже распускались звёздочки-первоцветы. Каждый раз она поражалась их яркости как впервые и верила, что будет поражаться ещё долго. В стране Воды ничего подобного не увидишь, сколько ни ищи… Вдоволь налюбовавшись небосводом, Нами закрыла глаза и крутанулась вокруг своей оси, вытянув вперёд руку. Таким затейливым способом она определяла, какой дорогой пойти сегодня домой. Ежедневный «круг почёта — дом-резиденция-теплица-дом» оставался неизменным, а маленький ритуал вносил в это однообразие элемент неожиданности. На сей раз случайный выбор пал на маршрут через юго-западный сектор селения, где перепады высот были наиболее заметными, и Нами обрадовалась возможности устроить лёгкую разминку. Суна всегда засыпала резко и вся разом. Оживлённые и суетливые в предзакатные часы улицы с наступлением полной темноты будто вымирали. Особенно хорошо это было заметно в районах, удаленных от центра. Идёшь по такому, наблюдаешь, как тут и там обнимаются и целуются парочки, убирают товар с прилавков припозднившиеся лавочники, кормят бродячих кошек дети… А в следующий момент оглядываешься — и никого. Тишина, и только ветер монотонно гудит, почёсывая шершавые бока домов. Так было и сейчас. Редкие суетливые шорохи тут и там указывали на присутствие котов, не пожелавших встречи. Да пятна фонариков над дверями, покачиваясь, выхватывали из темноты силуэты распластавшихся на стенах ящерок. Отчего-то почувствовав себя неуютно, Нами начала тихонько насвистывать мотив, которому на днях научил её Хисотэ-сенсей, когда выяснил, что свистит она лучше, чем поёт. Но звук казался глухим, слабым и быстро таял в сумраке. Когда чужое присутствие потревожило рецепторы, она, не прерывая мелодии, обратилась во внимание. Человек за спиной пытался скрыть своё присутствие и по-дилетантски неловко старался попасть в её шаги. Нами резко замедлилась, будто бы поправляя капюшон, — преследователь сбился. Она пошла быстрее — он вновь попал в ритм. Ладно, поигрались и будет. Рука легла на скрытую под накидкой рукоятку сая. Нами обернулась. — Нами-сан? Здравствуйте! — Миловидная девушка с каштановыми волосами внезапно выступила из тени под свет фонаря и поклонилась. — Чем могу помочь? — Нами смерила незнакомку пристальным взглядом, даже не пытаясь выглядеть дружелюбно. После создания нового источника жители Суны стали гораздо приветливее к Нами и к пришлым в целом. Некоторые улыбались, здоровались, проходя мимо, но никому ещё не приходило в голову заговаривать с ней среди ночи, да ещё и подкравшись с тыла перебежками. — О-о, простите, я, должно быть, напугала вас? — сообразила та и подняла руки в примирительном жесте. Пустые руки в белых хлопчатых перчатках. — Извините меня! Я не могла понять, вы ли это, поэтому и шла следом, не решаясь заговорить. Всего лишь хотела поблагодарить за вашу помощь. Это ведь вы вернули воду в селение? Девушка улыбнулась, обнажив мелкие белые зубки. Лицо её светилось благожелательностью, однако Нами она не нравилась. Может быть, виной тому была лукавая хитринка в зелёных глазах? Да нет, это всё жёлтый свет фонарика. Или дело в текучем звуке высокого голоса, в который тонкими нитями вплетались фальшивые нотки неискренности? Стоп, спокойно. Она опять себя накручивает. Пора попросить успокоительные у Хисотэ-сенсея. Подумаешь, человек на улице заговорил… — Нет-нет, не стоит. Это скорее заслуга Казекаге-сама, — рассеянно проговорила Нами и усилием воли расслабила руку, стиснувшую оружие. — Я только немного помогла. В любом случае очень рада, что всё теперь в порядке! Мне нужно идти, простите. — Конечно-конечно, спасибо ещё раз. Идите, идите… — снова улыбнулась девушка и скрылась из виду, так и не представившись. Нами поглядела ей вслед, а затем снова сосредоточилась на дороге, кое-как заставив себя вернуться к обыденным размышлениям. Но что-то сбивало, что-то тревожило. Что-то было не так. Воздух стремительно похолодал. Полы плаща начал резкими порывами трепать ветер, предупреждая о возможной песчаной буре. Но проблема была не в холоде и не в ветре… — Помоги мне! Пожалуйста! — раздался позади детский голос. Полоснул тишину и превратился в эхо, потонувшее в шелесте песков. Нами обернулась. Прислушалась — никого, тихо. Она дотронулась до лба и опять недоумённо пожала плечами: жара нет, усталость в пределах нормы. — Помоги мне, Нами-чан! Не показалось! Зовёт её по имени? Откуда знает имя? И до чего же знакомый голос… Она закрутилась на месте, пытаясь определить местоположение источника звука. Взгляд метался по домам и крышам, но темнота стремительно укрывала переулки, скрадывала силуэты и превращала квартал в нагромождение термитников, а саму Суну — в жуткое гиблое место. И никак нельзя было бросить здесь на произвол судьбы тоненький мальчишеский голосок, умоляющий о помощи. Он звучал испуганно, а его зов растревожил внутри старую тоску, точно коснулся невидимого колокольчика. — Нами-чан! Пожалуйста! — вскрикнул мальчишка особенно громко, и она, сорвавшись с места, запрыгнула на ближайший дом. «Где? Где же ты, маленький? Как же не хватает навыков сенсорики… Ёкиджу? Ёкиджу! Чёрт…» Нами бесшумно неслась по крышам, останавливаясь только чтобы заглянуть в провалы переулков и дворов. Она зашла в какой-то особенно безлюдный угол деревни, похожий на старый квартал, где находилась «Овария». Возможно, это он и был? Каждые несколько секунд её одолевали сомнения в том, что происходящее — не сон и не фантазия. Но как только она хотела повернуть назад, мальчик снова вскрикивал, жалобно так, пискляво. Малыш совсем — по голосу было слышно. Эхо билось о стены, трепетало и умирало, преумножая тревогу и заставляя бежать быстрее. Что с ним случилось? Почему никто больше не отзывается? Куда все делись? Где же патрульные? Она ориентировалась на одинокий зов и, как ни прислушивалась, не могла уловить ни других голосов, ни звуков борьбы. Поворот, другой. Улица круто вильнула и ушла вверх в гору. От неё тонким прутиком отпочковался в сторону незаметный тупиковый переулок. Там! У стены кто-то лежал. Над ним склонились двое. Хорошо, значит, кто-то ещё услышал крики. Или… это из-за них он кричал? Нами не заметила, как очутилась возле лежащего на земле ребёнка. В момент забыв про стоящих рядом, она сорвала с пояса сумку с медикаментами, лихорадочно соображая, что оттуда может пригодиться. А потом увидела лицо мальчика. — Д-джиро? — Её голос дрогнул, и тут же отчего-то стало ужасно стыдно за свои сомнения. Конечно же, это он. Джиро. Это он звал её! Как она могла не узнать? Только почему он теперь лежит в такой странной изломанной позе брошенной куклы? — Джиро, братишка, что с тобой? Держись! — Нами упала на колени и прижала мальчика к себе. Он был весь какой-то обмякший, холодный, поэтому она взяла его ладони в свои, стараясь согреть. — Что с тобой, маленький? — Семь сорок три, — прошептал ей на ухо мужской голос. — Время его смерти. — Какой ещё смерти? Он живой! — возмутилась Нами и обернулась. На неё сверху вниз смотрели Ичиро и Хитоми. Повзрослевшие, изменившиеся и по-прежнему такие родные. Её друзья. Они улыбались и тянули к ней руки, приглашая обняться. Не веря своему счастью, Нами потянулась навстречу. Сердце доверчиво забилось быстрее. Они здесь! Она всегда знала, что они скоро снова встретятся. В их ласковых улыбках вдруг гадюкой проскользнуло что-то злобное. Гнилостно-сладкое, отдающее мертвечиной. Нами замерла и с трудом сглотнула подступивший к горлу спазм. Во рту пересохло. Так не должно быть. Они же… Они… Они давно… Мысль обрывалась, выскальзывая из фокуса, но понимание того, что так не должно быть, всё сильнее стискивало грудь ледяными когтями. Нами крепко зажмурилась, пытаясь прогнать видение, имитирующее её друзей. Но видение существовало и по другую сторону век. — Ну как? Теперь ты сильная шиноби, да? Джинчуурики, да? Твоя жизнь много значит. А наши? Что насчёт наших жизней? — Хитоми медленно наклонилась и коснулась шрама на брови Нами холодными пальцами. — Мой след. Узнаю. А смотри-ка, старшая Ми, что у меня здесь. Вот, твой след. — Она отбросила назад шелковистые волосы и расстегнула воротник. Красивую шею покрывали чёрные язвы и пузыри, а под изуродованной плотью белели сухожилия и косточки ключиц. — Как тебе? Потрогаешь? Бежать. Спрятаться. Это просто сон. Он закончится, если она уйдёт отсюда. Друзья переглянулись с улыбками, и Нами поняла: идти некуда, они будут везде. Рядом. Всегда. Вечно. — Не отворачивайся. Посмотри, что ты наделала. Мой брат умирает из-за тебя, — проговорил Ичиро, подходя ближе. Нами проследила за его движениями, и её сердце сжалось от страха и жалости. Что-то жуткое творилось у Ичиро с ногами. Кривые и слабые, они выгибались неправильно, будто у кузнечика, а не человека, отчего при каждом шаге казалось, что он вот-вот рухнет. Но Ичиро не падал, он приближался, нависая над Нами. — Джиро больно, — вторила ему Хитоми. — Ичиро больно. И мне больно, Ми. Нам очень больно и всегда будет. От того, что ты, наша подруга, которую мы любили, предала нас. — Врала нам в лицо. Всё знала заранее. Всё спланировала. Всё придумала. Какая же ты хитрая девочка. Хитрая-хитрая маленькая предательница, — вздохнул Ичиро. Его и Хитоми тени жили своей жизнью. Света вокруг не было, но серые силуэты безудержно кривлялись на стенах — как в том коридоре, где неизвестный голос произнёс «семь сорок три», разделившее жизнь на «до» и «после». «Хватит! Ичиро не такой! Хитоми не такая! Пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста! Пусть это закончится! Не нужно!» Нами хотела кричать эти слова. Так хотела кричать. Но у неё не было рта. Внутренности стиснула паника: «Не может быть!» Рука метнулась к лицу, чтобы удостовериться, и… осталась неподвижной. Ни один мускул не сократился, тело не повиновалось командам ума. Нами сжимала Джиро в объятиях и не могла их разжать, а Ичиро и Хитоми улыбались. Ей хотелось забиться в угол. Перестать видеть. Перестать слышать. И кричать. Истошно кричать, пока они не уйдут. Сердце и разум исступлённо забились в тупой неподвижной клетке из мяса и костей, пытаясь выломать хоть прутик и сбежать, сбежать. Бесполезно. Не шевельнуться. Не моргнуть. Не закрыть глаза. Не открыть глаза. Не издать ни звука. Не перестать кричать. Все действия смешались в одну бесконечную невозможность сделать хоть что-нибудь. Разум запутался в паутине страха, споткнулся и беспомощно соскользнул вниз по склизкой спирали безумия на несколько витков. Откуда-то Нами знала, что у безумия есть витки. Ощущала её всем существом — эту дьявольскую спираль, затягивающую в себя. Она сама — маленькая заблудшая душа — была обречена вечно сползать по ней вниз, вниз, вниз, и знать, что не будет тому путешествию в ад ни конца ни края. «… гендзюцу, — произнёс вдруг в сознании голос. — Слышишь, мусмэ? Это гендзюцу. Отпусти меня, и всё пройдёт». Голос, будто острый нож, расколол спираль, фальшивая реальность перед глазами мигнула и поплыла, расползаясь на куски. Рядом с Нами были трое неизвестных ей шиноби в белых тканевых масках, скрывавших нижнюю часть лица. Два парня и девушка. Никаких Ичиро и Хитоми. Она вздохнула с облегчением. Ах да. Конечно. Отпустить демона — и всё закончится. Так просто. Сдаться на милость его силы и гнева. Чего же она ждёт? Он уничтожит этих… Кто они вообще такие? Пусть уничтожит их, и Суна… Суна? Суна… Какое знакомое слово… Вихрем промелькнули перед глазами картинки: покрытые льдом дома, замёрзшие люди, остановленные подземные реки и боль повсюду. Нет, нельзя отпускать. Почему-то… нельзя. Она должна справиться сама. «Кай! Развейся же ты! Кай! Кай! Пожалуйста!» — мысленно закричала Нами. Но сколько бы ни надрывалась, она не смогла шевельнуть и пальцем. Она была марионеткой в тесном свитке кукольника, способной только таращиться на мир глазами из потрескавшегося стекла. «Не трать силы. Это гендзюцу не развеет никто, кроме его автора или меня. Отпусти», — сновь загудел чужой голос. «Нет!» «Тогда мы просто подождём. Твои силы иссякнут. А мне несложно подождать. Но помни, ты рискуешь рассудком. Не говори потом, что я не предупреждал». «Нет!» Желая заставить его молчать, Нами по какому-то внезапному наитию вообразила себе массивные ворота. Они были приоткрыты, и это было плохо. Она представила, как прочны их прутья, как нерушима мощь, сосредоточилась на картинке и толкнула, приложив нечеловеческие усилия, чтобы закрыть их. Что-то внутри надорвалось с треском, как если бы она повредила мышцы, но она продолжила налегать на воображаемую преграду, будто от этого зависело всё благополучие мира. «Мусмэ! Не смей!» — угрожающе рыкнул из-за ворот сгусток злобы. «Нет!» — Ещё один отчаянный рывок, и исполинские створки, вспыхнув вдруг бело-голубым светом, захлопнулись, и голос демона смолк. Вот и хорошо, а теперь она справится и с иллюзией. Нами снова забилась в попытке вырваться. «Развейся! Кай! Давай же…» Но уже обессилевший в борьбе разум лишь слабо трепыхнулся и увяз глубже прежнего. Теперь всё вокруг было черно и мёртво. Ни движения, ни звуков. Нами опустила взгляд на мальчика, чья голова покоилась у неё на коленях, такого светлого среди этой бесконечной ночи. Сердце обжёг болезненный восторг. Как же она могла забыть о нём хоть на секунду и думать о чём-то другом? Хитоми и Ичиро пугали её, но Джиро — он-то был настоящим, с самого начала. И до чего же было хорошо знать, что он жив! Жив — просто спит, выздоравливает после неудачного запечатывания демона. А всё остальное ей приснилось. Коридоры, голоса, смерть и так далее… Сейчас Джиро плохо, поэтому она должна оставаться с ним. Она больше не оставит его. Она будет здесь, пока он не откроет глазки и не посмотрит на неё. Она его спасёт. На этот раз обязательно. На этот раз всё будет хорошо. Всё. Будет. Хорошо. Нами погладила Джиро по лбу, отбрасывая в сторону русые пряди волос. Ей показалось, что бледные щёки мальчика немного порозовели и длинные чудно красивые ресницы, за которые его дразнили девчонкой, дрогнули. «Поспи, братишка. Всё будет хорошо, я рядом. Мы с тобой посидим здесь немного, а как проснёшься — пойдём на берег, — пообещала она. — На океане сейчас шторм, и мы будем собирать ракушки. Соберём все, сколько сможем унести, и ты обязательно встретишься с мамой». Зачем бороться с иллюзией, если здесь он жив? Зачем? Зачем? Не… зачем.

***

Трое молодых шиноби стояли над съёжившейся у стены девушкой, которая раскачивалась из стороны в сторону и баюкала на руках свою поясную сумку, беззвучно шевеля губами. — Как-то накрыло её… чересчур. Тебе не кажется, Кацумэ? — неуверенно спросил один из парней. Он наклонился и, придерживая лезущую в глаза длинную белую чёлку, рассматривал Нами. — Да без понятия, — отозвалась та, кого назвали Кацумэ, — куноити с зелёными глазами и каштановыми волосами. — Я его впервые наложила. Подействовало, и ладно. Главное, что она в отключке. — А, так это техника из свитка, который дал старикан? — продолжал любопытствовать светловолосый юноша. — Ну, — без особой охоты подтвердила она. — С первого раза… Да ты чёртов гений, Кацумэ! — протянул он уважительно, но после озабоченно нахмурился: — Только мне больше нравился первоначальный план с обычным нападением. Всё-таки пытка гендзюцу… — Так сам бы и подкарауливал эту девку с кунаем, раз благородный такой! — рассердилась Кацумэ. — А я не дура в бой лезть, не зная её ранга. — Но она умом-то точно не тронется? — Да хер её знает, Амато! — Девушка нервно одёрнула рукава своей кофты. Задираясь, они обнажали уродливые белые шрамы, и это злило. Её пальцы, скрытые перчатками, плохо гнулись — там, под светлой тканью тоже скрывались рубцы, только более рельефные, похожие на лоснящихся белых змей. — Ты заколебал. Свихнётся-не свихнётся… Давайте уже шевелиться. Чего там эта старая обезьяна вам сказала с ней сделать? — «Делайте что хотите с его шавкой», — протянул молчавший до этого парень, самый высокий и худой из троих, и развёл руками. — Цитирую, если что. — Вот сука… — Кацумэ скрипнула зубами. — Т-то есть он не желает подставляться прямыми инструкциями, а хочет обставить всё так, будто инициатива наша. И зачем т-только я с вами связалась… — Как же ты могла не связаться, ты ведь всегда поддерживаешь папулю, д-д-до-о-ченька? — П-пошёл ты, Икари! Мне не уп-пала политическая возня отца. Я хочу за свои шрамы рыжей твари отплатить. — Так с самого детства и мечтаешь? Злопамятная ты девочка, Кацу. — Икари, заигрывая, потянул рукав девушки вверх, намереваясь погладить, и тут же получил яростный удар по рукам. — Мечтаю! Сплю и вижу! Если вся эта затея навредит ему, я на радостях расплачусь и станцую на столе. — И она небрежно пнула Нами в бок. Амато на её выходку поморщился и снова заговорил: — Так чего, ребят? Может поторопимся? Вдруг пойдёт кто? — Уже зассал, да? — улыбнулась Кацумэ. Она с трудом, но взяла себя в руки и перестала заикаться. — Никто этот квартал не патрулирует, я проверила, не волнуйся. АНБУ сторожат крестьянский сброд. Но гендзюцу не вечное, так что шевелите извилинами. — Шевелим. Предлагаю оставить ей пару шрамов для начала. За оскорблённую честь нашей милой Кацумэ. — Икари присел перед Нами и провёл ладонью по лицу, отбрасывая волосы. — Слушайте, а ничего у него помощница, оказывается. Эй! — Он приподнял её голову, сжав подбородок, и покрутил из стороны в сторону. — Что-то в ней определённо есть. Лапочка, ты слышишь? Я тебя сильно уродовать не буду. Чуток поиграемся, и всё. — Он опустил пальцы на горло и с видимым удовольствием сжал посильнее. — Эй! Сказано не убивать! От резкого окрика Икари отдёрнул руку. — Амато, идиота кусок, не ори! Кто убивает-то? Я просто размышляю. Адачи что сказал: нужно разозлить верхушку Конохи ровно настолько, чтобы они потеряли доверие к рыжему уродцу, пожелали сместить его с поста и приняли меры. А эта девочка их ценный кадр и дипломат. Нападение на дипломата — повод для разрыва отношений. Главное, чтобы были последствия. О-о, слушайте, можно отрезать эти симпатичные пальчики. Или… Как вам ослепший посол? Такой несчастный случай! Ох, не уследил Казекаге, напустил пол деревни чужаков, а сам дальше носа своего не видит. Плохой, плохой союзник, фу! — Сойдёт! — одобрила Кацумэ. — А войну за такое Коноха нам не объявит? Это же не вшивого крестьянина повесить, это, ну… другое совсем. Если она ещё и гендзюцу не выдержит… — снова засомневался Амато. — Ну пускай объявит — и? Тогда внутри Суны против демона пойдут те, кто сейчас на его стороне. Вина-то вся на нём будет. А там отцы перехватят контроль. Войнушку замнут, выродка сдадут Листу на опыты. — Да… Наверное, это хорошо… Слушайте, а это же она воду вернула, да? — Амато, слезливая ты девка! — цыкнул Икари. — Ты дело делать пришёл или в пожалейку играть? К тебе домой вода поступала без перебоев? Поступала. Вот и молчи в тряпочку. — Но… Она вроде своя почти, и мы в своей деревне. И воду… — Амато начал нервно заламывать пальцы. — Ты ниндзя или библиотекарь, мать твою?! — Кацумэ, потеряв последнее терпение, больно толкнула его в плечо. — Ты уже много чего в этой своей «родной и любимой деревне» натворил, как и мы. Поздно прикидываться святошей. Пока они ругались, Икари продолжал водить ладонью по лицу Нами, поглаживая то скулу, то губы. — Эй, Амато, — позвал он, прерывая склоку, — как насчёт развлечься перед основной частью? Жалко девчонку, кому она слепая нужна будет. Доставим ей удовольствие напоследок. А Коноха пусть думает, что это он. — Я нет, я… Я не буду, — замотал головой Амато, отступая на шаг. — Не было такого уговора. — Нашёл, чем Коноху удивить, — фыркнула Кацумэ, обернувшись. — Они её для того и прислали, чтоб кувыркалась с рыжим и подсказывала ему, как поудобнее подложить Суну под Лист. Вот и вся их дипломатия… Э-э-й, слышь, штаны-то застегни! — шёпотом рявкнула она, увидев, что Икари переходит от слов к делу. — Совсем отсталый? Гендзюцу не вечное, сказала же! — Да он дольше тридцати секунд всё равно не продержится, — отыгрался за «слезливую девку» Амато. — Я тебе за тридцать секунд смерть организую! — рыкнул Икари и хрустнул кулаками, засветившимися чакрой. — Закройте пасти оба! — зашипела на горе-напарников Кацумэ. — Сама всё сделаю! Подержите её, давайте, ну. Икари зло зыркнул на Амато и запрокинул Нами голову, пережав шею плотным хватом, чтобы она не могла вырваться, даже если ослабнет иллюзия. Амато зафиксировал её руки намного мягче и погладил запястья с робким сожалением, но так, чтобы не заметил Икари. Кацумэ же, повертев кунай в руке, убрала его и достала сенбон: — Во. Этим поточнее будет. Она деловито влила в иглу чакру, навела на правый глаз Нами и отметила, как резко расширился зрачок той — можно было подумать, что эта коноховская сучка смотрела сквозь гендзюцу, видела и осознавала происходящее. Кацумэ зябко передёрнула плечами. «А если и видит, то что? — подбодрила она себя. — Тем хуже для неё, оставлю в гендзюцу подольше, чтобы наверняка никого не узнала после». С этой мыслью Кацумэ перехватила сенбон влажными пальцами и недрогнувшей рукой ударила. Сенбон вырвало из пальцев порывом ветра и отбросило в неизвестном направлении. — Что за… — Кацумэ потёрла руку, по которой что-то шершаво корябнуло. Её передёрнуло. Это был не ветер. Это был… — Песок! Икари помо… Крик потонул в шелесте, который был везде. Кацумэ кинулась в сторону, но хлёсткий удар сбил её с ног. Неживое и беспощадно сильное поволокло в сторону, впечатало спиной в стену, хрустнув рёбрами. — Кай! — раздался хорошо знакомый всем троим голос. Тихий, низкий, убийственно-спокойный. Визжать от страха помешал песок, который сорвал маски и запихал их кляпами в рты. Он же закрыл глаза, сковал по рукам и ногам. Молодые шиноби повисли безвольными кулями, глухо мыча сквозь ткань. Гаара давно не испытывал такой неукротимой жажды убийства. Поистине грандиозных усилий стоило ему собрать крупицы трезвого разума, чтобы отвернуться от распятых на стене шиноби. Он опустился рядом с Нами и с облегчением вздохнул: сенбон успел оставить только длинную царапину на щеке. — Нами? — позвал он и провёл большим пальцем по ранке, стирая кровь. Она подняла голову. Гаару прошиб холодный пот. Нами смотрела на него с кроткой умиротворённой улыбкой. Глаза её были невредимы. Всё такие же ясные, светлые в окружающей полутьме. И чужие. Пустые, мёртвые, как окна заброшенного дома, в которых угас прежде ярко горевший свет. — Нами, нет… Она вдруг оживилась, схватила его за рукав, как бы желая привлечь внимание, пытливо заглянула в лицо. — Гаара, представляешь, а Джиро жив! Это Инори-сан, это она его опять вернула. Помнишь, я рассказывала? Вот, смотри! — и указала на свою сумку. — Только тише, пожалуйста, не разбуди, пожалуйста, пусть поспит. А знаешь, потом, когда он проснётся, я буду рада, если вы подружитесь. Ведь я вас обоих так… Сквозь звон в ушах Гаара едва ли слышал её. Нами должна была уже выйти из иллюзии. Он же развеял гендзюцу. Она должна была, должна. — Нами… нет. Пожалуйста. Нет. Кай! — зашептал Гаара онемевшими губами и несколько раз подряд повторил печать и формулу отмены. Но ничего не менялось. Из груди вырвалось тихое рычание. Песок загудел, заполняя весь переулок, и ринулся к троим шиноби. «Убить их. Убить. Убить. Убить». В самый последний момент Гаара сморгнул багровую пелену, разлившуюся перед глазами, и песок, выбив фонтан каменной крошки из стены рядом с пленниками, осыпался на землю. — Кай. Нами, очнись. Кай! Нами! Это не Джиро. Тебе снится. Его нет, понимаешь? Нет его. — Гаара слегка потряс её за плечи. Нами перестала улыбаться и обиженно нахмурилась. — Как нет, Гаара? Зачем ты так говоришь? Вот же он, перед тобой, — прошептала она с мягким укором, поглаживая сумку так, словно это была голова ребёнка. Гаара зажмурился и медленно встал. Тело принадлежало ему, но в то же время кому-то другому. Другой жаждал убивать, мстить, крушить, уничтожать. Другой пока был слабее. Пока ещё. Он достаточно хорошо знал троих шиноби и сразу понял, кто наложил гендзюцу, — прекрасная зрительная память уже листала страницы досье куноити. Кацумэ Гатари, двадцать один год. Младшая дочь старейшины Гатари. Ранг: чуунин. Сильные стороны: талант в области наложения иллюзий. Слабые стороны: посредственное тайдзюцу, психическая неуравновешенность. Не допускается до серьёзных миссий. Пометка: отец в оппозиции. Прочее (от руки): ненавидит Пятого Казекаге. Безо всяких досье Гаара вспомнил, за что: когда ему было около шести, песок спонтанно набросился на Кацумэ. Он не помнил только, почему. Наверное, как обычно расстроился из-за чего-то — такой он тогда был, слишком чувствительный и обидчивый, слишком слабый ребёнок. От смерти и серьёзных травм девочку спас Яшамару, но тот случай отпечатался рубцами на её руках и заиканием, как позже выяснил Гаара, пролистывая досье. Заикание с годами почти прошло, но свести следы-рытвины до конца медики так и не сумели. Гаара в тот же вечер выпросил у дяди лекарство и понёсся к дому Кацумэ, чтобы извиниться за причинённую боль. У него не получилось. Кацумэ заплакала, и её родители прогнали его с порога, назвав монстром. Но всё это осталось в прошлом. Сегодня Кацумэ стала преступницей, и извиняться он больше не собирался. Потому что да, правда её, он — монстр. Песок выдрал кляп изо рта куноити, едва не выломав заодно и зубы. Она попыталась взвизгнуть, но песчаная рука сдавила гортань, перекрыла кислород, отчего девушка зашлась в кашле. — Снимай гендзюцу, — прохрипел Гаара чужим голосом, подойдя вплотную к ней. — Что, неужели она нужна тебе в здравом уме? Да забей, кто будет с тобой в здравом уме, урод? — Кацумэ ненавидела настолько сильно, что даже задыхаясь от ужаса, упивалась его бессилием перед запретной техникой. Да и ужас её продлился недолго, внезапно сменившись откровенным торжеством: она вскинула голову и с кривой улыбкой заглянула прямо Гааре в глаза. — Интересно, а что увидишь в этом гендзюцу ты? Может быть, самого себя? На миг реальность залилась белым светом, словно в глаза попал солнечный луч, а в ушах раздался тихий, будто комариный, писк. Гаара со злой усмешкой тряхнул головой, и писк прекратился, как и искажения реальности. — Бесполезно, Кацумэ. На меня не подействует. Снимай гендзюцу с Нами, — повторил он и на миллиметр свёл напряжённые пальцы. Песок вгрызся в плоть, готовый разорвать на части и напиться крови. Куноити забилась, царапая ногтями стену и заглушив тем самым короткий тихий хруст. Первый палец на правой руке был сломан. — П-печать. Н-над-до. Сложи-и-ть, — захныкала она, когда пытка приостановилась. «Не прошло заикание», — безразлично отметил Гаара. Всепоглощающее желание Кацумэ отомстить сменилось истерикой. Она тряслась, по щекам её катились крупные слёзы. Теперь она испугалась по-настоящему и всем своим видом взывала к жалости. К жалости. Смешно. Его волновало лишь одно: чтобы она раньше времени не потеряла от боли сознание. — П-печать, Г-гаара-сама… — Ложь! — Он схватил её за горло сам, глядя в побелевшее лицо. — Это запретное гендзюцу. Оно не требует печатей. Ты его снимешь сейчас же. Или я избавлю тебя от шрамов вместе с руками. Песок вновь сдавил её запястья и хрустнул вторым пальцем. Кацумэ тонко вскрикнула и замотала головой, кусая тряпку и ударяясь затылком об стену. Парни рядом вели себя тихо, словно их вообще не касалось происходящее. Спустя несколько секунд Гаара опять выдернул кляп. — Теперь буду по фалангам отрывать, — равнодушным тоном сообщил он. — Начну с мизинцев. — Н-нет, п-прошу… К-к-кай, — простонала Кацумэ, всхлипывая. — Кай! Гаара вернул кляп на место и бросился к Нами. — Гаара?.. — Нами. — Голос сорвался на сиплый шёпот, когда он понял, что её взгляд стал яснее, а сама она села ровно и теперь оглядывалась по сторонам. Но главное, перестала гладить чёртову сумку, как живого ребёнка. — Я, Нами. Ты в безопасности. Подожди здесь. Гаара вновь обернулся к горе-преступникам, размышляя. Все трое были отпрысками старейшин. Икари, Кацумэ, Амато. Амато здесь что забыл? Сам он глуп, отец его не в оппозиции. Дед надоумил? Или… Гаара вспомнил: Амато дружит с младшими детьми Адачи. А ещё с детьми Химитаро. — Рассказывай, — приказал он, выдернув кляп изо рта Амато. — Ээ… Э-э-т-т-то-о А-а-д… А-ад… — захлебнулся тот в собственной речи, нелепо хватая ртом воздух. — Адачи, — закончил за него Гаара. Голос завибрировал от гнева, перед глазами занялось кровавое пламя. — Д-да. К-к-казекаге сама. М-мы ничего… Ничего не сделали… девушке. Мы так… Ну знаете… Шутили… Да. Это Адачи, он сказал ей навредить, но м-мы не стали. Под конец своей речи парень осмелел и начал врать в лицо. Гаара тихо рассмеялся и покачал головой, прикрыв глаза: позор, как же эти подобия шиноби позорят Суну. А потом слегка свёл пальцы. Хотелось сжать их изо всей силы, вложить в песок всю свою злость до последней капли и посмотреть, что станет — он соскучился по этому зрелищу. Но отчего-то не стал. Все трое и так завыли в кляпы. Правда, пока ещё больше от страха, чем от боли. — Шутили? Правда? — Звериная ярость отвоёвывала власть внутри шаг за шагом. — Слушайте меня, отбросы, — заговорил Гаара своим самым проникновенным голосом, делая ударение на каждое слово. — Я закопал бы вас прямо тут, заживо. Но закон не велит, а я чту его. Завтра вы приползёте в Резиденцию. Будете молить о прощении. И не меня — её, шиноби дружественной Конохи. Ваше счастье, если она будет в сознании и в своём уме. Но чтобы заработать право и дальше пачкать собой этот мир, вы приведёте ко мне змею, которая всё это затеяла. Адачи. Где он, как вы его отыщете, — ваша забота. Если завтра в девять я не увижу вас в Резиденции вместе с Адачи, на коленях и в слезах… Я вас найду. Очень быстро. В любом углу пустыни и не пустыни тоже. А когда найду, мы вместе вспомним, как весело шутить с песчаным демоном. Я докажу, что возможности ваших тел так же безграничны, как моя фантазия. Понятно? — закончил он полушёпотом, и губы сами растянулись в плохо забытой кровожадной улыбке. До чего же приятно снова быть собой. Шиноби, мелко дрожа, залепетали что-то. Песок ослабил хватку, и они свалились на землю мешками грязного белья, сложились пополам от боли, отплёвываясь, поскуливая и заходясь в припадках кашля. — У вас девять часов. — По взмаху его руки песок оскалился на троицу острыми шипами, и они сорвались с места и побежали, спотыкаясь друг об друга и падая. Гаара прикрыл на мгновение глаза и стиснул зубы, подавляя желание догнать и прикончить. Надо вернуться. Вернуться к девушке за его спиной. В переулке стало мертвенно тихо. Жилых домов здесь не было. Он ведь шёл сюда, в полузаброшенный старый квартал, проверить, не навредили ли шавки Адачи старику Катаи, его дочери и их «Овария». Какое только шестое чувство надоумило его сделать это именно сегодня и в этот поздний час? Гаара приблизился к Нами. Та уже полностью пришла в сознание и стояла, прислонившись к стене и теребя замки на сумке. Увидь он её днём на улице, решил бы, что она просто скучает в ожидании опаздывающего на встречу друга. — Как ты, Нами? — неожиданно мягко и ласково вырвалось само собой. — Хорошо. Хорошо. Будь он проклят, если поведётся сейчас на это её «хорошо». — Гаара, скажи… значит, Джиро… не жив? — Она ещё потеребила молнию, кусая губы, а потом вскинула на него взгляд, полный недоумения, детской обиды и какой-то жуткой надежды. — Нет, Нами. — Гаара помедлил, по крупицам собирая нужные слова и мужество их произнести. — Джиро давно умер. — Но я видела. Я подумала… — Гендзюцу, Нами. Это было гендзюцу. Густой воздух переулка выпивал из голоса и из души всю силу. Слова шелестели сухо, ломко и ранили его самого. Но как иначе стереть это болезненное удивление и недоверие из её взгляда? — Значит, и Ичиро с Хитоми не было? — Не было. — О… Понятно. Спасибо, что объяснил. Ладно, ладно. Да. Тогда я пойду. Домой пойду. — Словно болванчик, Нами кивала в такт своим словам и старательно тянула вверх уголки губ, но улыбкой получившуюся гримасу Гаара не мог назвать. — Я иду с тобой, — сказал он. — Да? Спасибо. Извини за беспокойство. Она вскинула руку, чтобы привычным жестом заправить волосы за ухо, дёрнула, запутавшись в них пальцами, и выдрала тонкую прядь. Рука её неконтролируемо тряслась. Гаара не успел ничего ответить, потому что Нами решительно шагнула прямиком в стену, споткнулась на ровном месте и буквально упала в его руки. Он вздрогнул, но инстинктивно подхватил её, успев отозвать песок. Нами попыталась вырваться и пойти в другую сторону, потом забормотала что-то про дом и недомытую посуду. Она говорила, что нужно срочно идти. Нужно сейчас же переделать кучу дел, заполнить отчёт и дочитать книгу. Гаара слушал, соглашался, а сам продолжал удерживать её на месте. В конце концов Нами затихла, уткнувшись лицом ему в плечо, и застыла, не дыша, пугающе неподвижная и холодная. И тогда он осторожно обнял её. Обнял, стараясь не сжимать слишком сильно, и сомневаясь, не причиняет ли дискомфорта. — Нами? — Надеясь вызвать хоть какой-нибудь отклик, Гаара погладил её по голове и ощутил, как напряжённые плечи дрогнули под его руками. Нами судорожно всхлипнула, вжалась лбом ему где-то между шеей и ключицей и заплакала. Тихо и так безутешно, что Гаара внезапно вспомнил затёртое годами ощущение из детства — как болит и сжимается от глухой тоски сердце. Только теперь оно болело не из-за его собственных страданий. Дальше стало хуже. Нами начала бить крупная дрожь. Беззвучный плач превратился в рыдания, а затем в скорбный вой, приглушённый его телом. Такие звуки человек в своем уме просто не мог бы издать. — Нами. — Гаара прижал её к себе сильнее, мысленно приказывая собственным рукам не дрожать. — Нами. Нами, пожалуйста. Пожалуйста. Понятия не имея, о чём просит, он продолжал обнимать, неловко гладить её по спине и повторять по слогам её имя, всё ещё не зная, помогает этим или вредит. Ткань рубашки на плече пропиталась влагой, и он думал о том, что никогда не видел столько слёз. Чёрный-пречёрный океан слёз. Будь на его месте кто-то другой, он бы наверняка подобрал правильные утешающие слова для такой ситуации. Что-нибудь вроде «Возьми себя в руки» или «Всё обойдётся». Гаара такого не умел. Он бы с радостью просто забрал себе часть её горя, но на деле был бессилен сделать хоть что-нибудь. Поэтому ждал и прижимал задыхающуюся от слёз Нами к себе так крепко, как будто это могло не дать её разуму развалиться на куски. Она же выдержит и это тоже? Правда ведь?.. Главное, чтобы она вернулась. О Ками, пусть она вернётся. Как же он без неё?.. Нами однажды видела, как в приюте перенабивали потрёпанные мягкие игрушки для малышей. Почему-то эта картина навсегда врезалась в память: обветренные сухие пальцы с узловатыми суставами — кажется, они принадлежали старшей воспитательнице, — ловко вытряхивали из тряпичных кукол содержимое, выворачивали оболочку швами наружу, а после стирки заново забивали в неё вату точными быстрыми движениями. Именно так происходило и её возвращение в реальность — чьи-то невидимые равнодушные руки резкими толчками запихивали правду, ненужную, нелепую, грязную правду, прямо ей в голову, предварительно вывернутую наизнанку. Собственного тела Нами не ощущала, но в голове друг друга быстро сменяли картинки и звуки, то тая в окружающей черноте, то снова вспыхивая. Сначала та девушка с зелёными глазами и неприятной улыбкой. Потом Ёкиджу, который бесновался и призывал отпустить его. Он ругался, рычал, что она станет слепой сумасшедшей калекой. Потом обещал не громить Суну. Обещал просто так помочь. Да-да, старые уловки, враньё. Нами точно знала, что так нельзя. Всё было неважно, кроме того, что демон должен оставаться взаперти. Потому что Гаара, Канкуро, Темари, ребята из теплицы, медики. Потому что вся Суна, друзья, Джиро жив. Хитоми с Ичиро — страшные какие-то, но главное, что живы. Все эти причины были расплывчатыми, путаными, полузабытыми, но очень важными. Не было ничего важнее, какой бы ни была цена. Каким-то неведомым образом она заставила демона замолчать, и за этим решением должна была последовать расплата. Нами отчётливо видела блестящее остриё иглы, направленное ей в глаз. Она приготовилась к боли, но боль так и не пришла. А куноити с иглой вдруг исчезла. Вместо неё из неоткуда появился Гаара и сказал, что Джиро тоже нет и не было. А как нет, когда есть? Нами с нежностью посмотрела на мальчика, лежащего на её коленях. Вот же он, настоящий, тёплый. Хотелось погладить его по макушке или в шутку щёлкнуть по вздёрнутому носу, чтобы он наконец открыл глаза и улыбнулся. Но он вдруг истаял, как тень, ни словечка не сказав о том, куда идёт. Раз, и всё. Рука её гладила пустоту, а вместо мальчика на коленях лежала сумка. И когда разум пробудился от иллюзии окончательно, она поняла. Ничего не было. Джиро десять лет как мёртв. Он давным-давно уже встретился и со своей мамой, и с Ичиро, и с Хитоми. Они все мертвы, Гаара был прав. Осознание ударило наотмашь по затылку и взорвалось в груди гигантским снарядом. Невозможно стало дышать. Нами попыталась расфокусировать зрение так, чтобы опять увидеть Джиро, но ничего не вышло. Тогда она посмотрела на Гаару. На его лице была написана такая искренняя тревога, что стало ясно: нельзя показывать ему помимо своей очевидной тупости ещё и слабость. Достаточно уже того, что она поверила в реальность иллюзии, да ещё и его пыталась убедить. Нами на секунду спрятала лицо в ладонях, а сама незаметно стиснула зубы, чтобы усилием воли удержать подступающий взрыв внутри. Воли не хватало, и она прокусила губу — от вкуса крови стало немного лучше. Нужно было поблагодарить Гаару за помощь и пойти домой, пока изнутри не разорвало и она не натворила чего-нибудь. Её тело пробормотало нужные слова. Оставалось только вспомнить, в каком направлении дом. И здесь Нами ошиблась. Не рассчитала траектории. Споткнувшись, влетела прямо в Гаару. Она хотела извиниться, но вместо извинений из горла вырвался бессильный всхлип. «Помоги, пожалуйста. Мне страшно». Давным-давно Нами обещала Ичиро ничего не бояться. У неё почти всегда получалось держать слово, но сейчас её личная бездна, её белая река с тонким льдом и чёрными холодными водами оказалась слишком близко, и она испугалась. Испугалась так, что готова была просить помощи. «Спаси, пожалуйста. Не оставляй меня. Мне страшно. Мне холодно. Я больше так не могу». Непослушные губы только кривились в рыданиях, а звуки не выходили из пережатого спазмом горла. Но просить уже и не требовалось. Знакомый голос тихо звал её по имени, повторяя два слога как молитву и заставлял захотеть вернуться. Вернуться в мир, где кроме горя было что-то ещё очень важное. Горячие руки, обнимавшие её, сжимали слишком крепко, но от этих объятий сердце переставало разрываться на куски. Ради этого голоса и этих рук Нами отказывалась делать шаг к зиме безумия и тонуть в проклятой реке, как бы её ни тянуло туда. Бессознательно вжимаясь в щедрый источник тепла, она находила в нём спасение. Времени прошло, наверное, не меньше сотни лет, прежде чем слёзы почти иссякли. Когда тело в секунду рассыпалось песком и тут же вернулось в привычное состояние, Нами не сразу поняла, что случилось. Странное ощущение заставило поднять голову. Она была уже не в переулке. — Мой дом, — услышала она голос Гаары и, сообразив, в какой ситуации находится, поспешно отстранилась, уставившись в пол и пытаясь незаметно вытереть глаза. Гаара развернул её за плечи и подтолкнул к какой-то двери. Открыл, завёл в помещение, оказавшееся ванной, и включил в раковине воду. — Полотенца справа в шкафу. Сейчас я дам тебе другую одежду и сделаю чай. Он проговорил ещё что-то нейтрально успокаивающее и вышел, прикрыв дверь. Нами некоторое время смотрела прямо перед собой, ровным счётом ничего не соображая. Потом села на край ванной, упёрлась лбом в стену и сделала глубокий жадный вдох, показавшийся первым вдохом в жизни. После попыталась осмотреться. Почти всё здесь было как у неё в квартире, только запахи отличались. Они были такими… никакими, словно здесь никто не жил. Впрочем, Гаара здесь и не жил. Посидев немного, Нами с трудом поднялась на ноги, подставила сложенные ковшиком ладони под тонкую струйку воды, сделала несколько глотков и поспешно перекрыла кран, вспомнив об экономии. Горло саднило, глаза еле моргали опухшими веками. Внутри было пусто и оглушительно тихо, а тело казалось слишком лёгким, неуправляемым, как пузырёк воздуха в воде. Пришлось снова сесть, чтобы не упасть. «Загадочные вы, люди. Зачем вам это? Вода в глазах». «Слёзы? Смывать боль. Как грязь водой», — равнодушно пояснила Нами, водя пальцем по белому краю ванны. «И как? Смыла?» «Наверное». «Не припомню, чтобы ты делала это раньше». «Не делала с тех пор, как мы с тобой познакомились». «Почему?» Почему? Почему она не оплакивала смерти друзей ни разу за все годы? Точно не потому, что боль быстро ушла. Просто жизнь в Кири не прощала слабостей. Слёзы там не работали, а всё, что не работало, приходилось отбрасывать, как балласт. Она вдруг вспомнила всех ребят из приюта. Тех, кто дожил до первых миссий, а после почти сразу сломался. Тех, кто погиб на месте по неопытности; тех, кто вернулся с мёртвыми глазами, ходящими ходуном руками и заиканием, а потом покончил с собой, не вынеся прелестей мясницкой работы. И ещё редких экземпляров вроде Горо, которым новая жизнь подошла точно по размеру. Нами вспомнила их всех и почувствовала, как непозволительные для шиноби слёзы снова потекли по щекам. Она была такой же, как и они. Да, у неё были навыки и тело шиноби. Снаружи она была совсем как шиноби, но в душе так и осталась наивной гражданской девчонкой, которой лишь бы повозиться в саду и которая не рассчитала сил, бросая вызов судьбе. Всё её существование в Кири походило на задержку дыхания, когда ныряешь глубоко-глубоко и удерживаешь воздух в лёгких, пока их не начнёт жечь и сплющивать, а тело не онемеет от тяжести воды. Просто она задержала дыхание не на две минуты, а на десять лет. И, кажется, только теперь вынырнула и сделала первый вдох — в тот самый момент, когда оплакивала потерянных друзей и свою искалеченную человечность на плече урождённого шиноби, не знавшего другой жизни. От этой мысли сделалось смешно. Абсурд! Ками, какой же абсурд! Ну, раз уж у судьбы извращённое чувство юмора, почему бы не посмеяться над её шутками? Гаара так и застал Нами: она сидела на краю ванной и тихо смеялась, запрокинув голову и глядя в потолок. Он положил принесённую чистую одежду аккуратной стопкой на полку и присел рядом. — Ты меня пугаешь. Она перевела взгляд на него, потом отвернулась и помотала головой: — Всё хорошо, не волнуйся. Это я так… Опять «хорошо». Плохо. — Посмотри на меня, Нами. Вести её к врачу было бесполезно, а оставлять одну категорически нельзя. Не существовало «противоядия» от гендзюцу. Справится ли надломленная душа с последствиями иллюзии, зависело только от неё. И немного от него. Гаара открыл кран и, смочив маленькое полотенце, решительно поднёс его к лицу Нами. Она снова отвернулась и закрылась волосами, выставив перед собой руку. — Не надо! Я сама. Не смотри. И почему, интересно, нельзя смотреть? Да, у неё были воспалённые красные глаза. Щёки расчертили дорожки от слёз и пыли. Спутанные волосы стали ещё светлее — появилось больше белых. И кровь запеклась на сухих искусанных губах. Но это не делало её… менее прекрасной и драгоценной. Что? О чём он думает? Гаара аккуратно, но твёрдо взял Нами за подбородок, приподнял голову и повернул к себе. — Не смей уходить в себя. Надо собраться, Нами. Нельзя остаться там. Хватит цепляться за прошлое, когда ты столько сделала для настоящего. — Он осторожно провёл полотенцем по её лицу, не переставая говорить. — Твоих друзей больше нет, отпусти их. Ты обещала верно служить этой деревне, и я тебе говорю: ты нужна Суне. Пожалуйста, выбери нас, мы живые. А прямо сейчас закрой глаза, тогда станет всё равно, куда я смотрю и что делаю. Осторожными плавными движениями он стирал разводы грязи и соли с её щёк и лба, убирал в сторону волосы, обрабатывал мелкие порезы и синяки. Нами больше не сопротивлялась. Она последовала совету, прикрыла глаза и сидела тихо, с силой сцепив пальцы на коленях в замок. Гаара заметил, как она морщилась при малейшем движении корпуса, и, заведя ладонь ей за спину, без предупреждения прижал к рёбрам. Нами дёрнулась, зашипела, как дикая кошка, и распахнула глаза, сердито уставившись на него. — Повернись, — велел он. — Не надо, — запротестовала она. — Всё в порядке, дышать не трудно. Это обычный ушиб. Интересно знать: а когда он отказывается от помощи, это так же раздражает? — Повернись, говорю. Не слушая дальнейших возражений, он задрал край её куртки и майки до рёбер, где с левой стороны наливалась синевой гематома, и положил туда руку, подключив чакру для быстрой сканирующей проверки. Сердце Нами билось прямо в его ладонь, отчаянно и быстро, как будто он поймал птицу. Как замкнутый недотрога замкнутую недотрогу Гаара прекрасно её понимал. Его бесцеремонные действия приносили Нами дискомфорт, но все они были нацелены на одно: вытащить её из ментальной ловушки в реальность. Она должна думать и переживать о том, что происходит в настоящий момент. Должна сосредоточиться на физическом самочувствии и словах, которые он пытался вбить ей в голову, до последней капли вытеснить иллюзию и не оставить ей места. Потому что кто знает, что может вырасти даже из самой малой крупицы запретной техники. Старец Эбизо говорил, что таким вещам доверять нельзя, ведь даже их создатели до конца не в курсе, что именно они сотворили. Поэтому любые способы сейчас годились, даже самые грубые. — Не перелом и не трещина, — авторитетно согласился Гаара, закончив проверку. — Завтра сходишь к Хисотэ-сенсею. Пока вот, переоденься. Я принёс чистую одежду. А потом выходи. Не нужно здесь прятаться, пожалуйста. И ушёл. Нами одёрнула майку и по инерции хихикнула. Синигами. Несущий смерть. Демон. Так она о нём подумала, впервые увидев. Гаара был и всем этим тоже, но для неё стал примером человека, сумевшего вырвать свою жизнь, хотя бы часть её, из когтей прошлого. Тем, кто прошёл сквозь вину и стал другим, сделал то, что не получилось у неё. А ещё он только что подарил ей самые лучшие, самые необходимые слова: ты нужна. Они резонировали в груди гулким эхом колокола, радостно и звонко, как долгожданный ответ на вопросы, которые она так долго носила в себе: «Зачем я выжила? Почему именно я? В чём смысл?» «Ты нужна Суне. Ты нужна». Наверное, он прав, пришло время попрощаться с друзьями. Не забыть, но попытаться взглянуть потере в глаза, примириться с ней… Но для этого ей придётся простить себя. Простить и проститься… Но если не вина и не горе, то что останется от неё? Существует ли она без этих чувств? Что-то внутри от этой робкой мысли дрогнуло. Нами расправила плечи и глубоко вдохнула, как будто воздух мог увидеть, что у неё внутри. Пустота. Вместе с пролившимися слезами от огромной глыбы печали словно откололся большой кусок. Без него стало легче, но он оставил после себя пустоту, которую нужно было заполнить чем-то новым. А чем — ей только что подсказали. Пустоту уже незаметно заполняли они, живые: Суна, люди пустыни, её коллеги, почти семья в лице Канкуро и Темари, маленькие салазарии, которым она помогла окрепнуть на новом месте. Любовь ко всем ним. И к Гааре. Нами ещё раз вздохнула и встала, чтобы взглянуть на себя. В круглом зеркале над раковиной отразился кошмар. Волосы в грязи и песке после тесного контакта со стеной. Губы синюшные, глаза полоумные, взгляд блуждающий. Найденная радость вновь померкла: она нужна, но она всё ещё опасна для этого селения и живых людей в нём. Демон стоял и всегда будет стоять непреодолимой преградой между ней и миром. «Давай же, посмейся, Ёкиджу. Что же ты не смеёшься? — потребовала Нами во внезапно нахлынувшем приступе злости. — Расскажи то, что ты рассказываешь всегда! Какое я ничтожество. Скажи, что ещё бы немного, и я уничтожила бы половину Суны. Но только я не поддамся тебе и не дам разрушить здесь ни одного дома! Даже у насекомых находится сила, когда нужно защищать дорогое. Всё, можно смеяться. Давай!» Вместо смеха последовало долгое молчание. «Ёкиджу? Отвечай мне, бездушная ты тварь!» «Чего ты орёшь? Я, как мог, предлагал тебе свою помощь». «Так я и поверила в твою лживую помощь! Ну так, чего ты ещё не смеёшься?» «Не смеюсь, потому что не хочу! — Волк рявкнул так, что в ушах зазвенело, голова пошла кругом, а в собственных глазах ей почудились оранжевые сполохи. — Если ты не заметила, мусмэ, глупая ты человеческая особь, твоя чакра в гендзюцу закончилась и печать вскрылась». «Неправда!» «Ещё какая правда. Но твоя воля оказалась сильнее моей, — закончил он уже спокойнее. И со странной незнакомой интонацией добавил: — Ты больше не насекомое для меня. Нами». Нами продолжала смотреть на своё растерянное отражение, опираясь на раковину и ожидая продолжения в виде насмешек. Ёкиджу молчал. Тогда она на автомате принялась переплетать косу и вытряхивать из волос песок. Простые движения упорядочивали мысли, но понять демона не помогали. Такое с ним было впервые. Больше не насекомое? И… он же ни разу за десять лет не называл её по имени.

***

В ожидании Нами Гаара успел приготовить чай и пристроить чайник с чашками на низкий столик у дивана. И без того неважные навыки чайных дел мастера на сей раз совсем его подвели, и вместо хорошего напитка вышла невнятная дрянь. Однако это мало волновало его сейчас, когда в голове гудела буря. Среди всех тревожных мыслей Гаара вычленил одну особенно страшную: там, в переулке, он ни на секунду не задумался о возможном освобождении демона. Он боялся только за Нами и её рассудок. Он. Казекаге. Думал не о деревне. Он думал об одном человеке. Это шло вразрез со всеми принципами, которыми он жил последние годы. Перед глазами возникло строгое лицо отца. Отец бы такого не допустил. Отец всегда выбирал долг. Долг был превыше всего. Важнее семьи. Важнее чего бы то ни было. А он, Гаара, только что, не колеблясь, выбрал одного человека. И главное, сделав выбор, с ужасом понял: он больше не знает, какой вариант правильный. Прописные истины развеялись, как дым, не выдержав проверки реальностью. Он сказал «ты нужна Суне», но имел в виду «нужна мне». Что с ним случилось? Мысли, словно испугавшись слишком сложного пути, метнулись назад, к троим шиноби, скулившим в песчаных оковах, и внутренности скрутило от ярости. Не какие-то внешние враги участвовали в нападении, нет! Свои же. Какой последней тварью нужно быть, чтобы напасть на человека, спасшего деревню и их собственные шкуры? Да ещё вот так, исподтишка? Шиноби не святые, но на такую чёрную подлость не имеет права ни один шиноби. Воспоминание о том, как Кацумэ с сумасшедшей радостной улыбкой замахивалась сенбоном, обожгло чёрным пламенем. Гаара зажмурился, вцепившись ногтями в обивку дивана, стараясь удержаться в реальности. Грудь пронзило болью, и он вдруг ощутил, как за пределами Суны, над тихой гладью ночной пустыни поднимаются вихри. В них жила та же обнажённая ярость, что перетекала под его веками лавовыми ручьями и разгоняла сердце жаждой крови. Он хрипло и прерывисто втянул носом воздух и с тихим стоном уткнулся лицом в ладони. Большие пальцы привычно вдавились в виски. Остановиться. Нужно остановиться. Но как? Это он был достоин ненависти, мести. Это он был неосторожен и не продумал всё, как должно. Но напали не на него. Нет, эти помойные крысы нашли человека, показавшегося им достаточно уязвимым. Человека, в котором они безошибочно почуяли его, Гаары, слабое место. Слабое место. Слабое! У него не должно быть слабых мест. У него абсолютная защита. Ещё секунда, и он сорвался бы, догнал бы преступников шуншином, и довершил начатое, размазав их тонким слоем по стенам. И доказал бы, что у него нет слабостей. Нет и не будет! Пальцы конвульсивно дрогнули от желания сжаться в кулак и послать смертоносную команду проснувшемуся песку. Смесь гнева, страха, отвращения к себе и желания посмотреть, как мозги тех нелюдей будут стекать по камням, выворачивала душу наизнанку. Тихо скрипнула дверь, из ванной вышла Нами. Задержалась возле порога, чтобы расстегнуть и скинуть обувь, оставшись босиком, сделала пару шагов в сторону дивана и замерла на полпути, в чём-то усомнившись. Гаара давно не видел её без слоёв мешковатой формы, накидок и шарфов, и теперь она показалась ему ужасно хрупкой и тоненькой в его чёрной футболке, висящей на плечах, и свободных штанах. Гнев испарился. Он окинул взглядом мокрое лицо, влажные волосы, ещё сильнее закрутившиеся от воды в мелкие завитки у лба и висков, и решил отчего-то, что Нами походит на птичку, отбившуюся от стаи и попавшую под дождь. — Ты не нашла полотенце? Там слева… — Нашла. Просто так лучше. — Она стёрла тыльной стороной ладони капли воды со лба и улыбнулась, словно извиняясь за помятый вид. — Садись сюда. Я сделал чай. — Он подвинулся, указывая на диван. — Спасибо, Гаара. Но мне, наверное, лучше уйти. — Нет, побудь здесь, — услышал он и не сразу понял, что слова-то его собственные. Нами потопталась на месте. — Оставь свою одежду на стуле и сядь сюда. Она вздохнула, медленно подошла к дивану, опустилась рядом, растирая лицо ладонями, и, решившись, заговорила: — Я так глупо попалась в гендзюцу. Я ведь умею распознавать их, но в этот раз… — Ничего глупого, — строго возразил Гаара. — Это запретное гендзюцу, и его почти невозможно отследить. Ты говорила с Кацумэ?.. С той куноити, — пояснил он, заметив её непонимание. — Да. Она следила за мной, а когда я её заметила, подошла открыто и благодарила за что-то. — Нами нахмурилась, анализируя, а затем вскинула на него взгляд. — Так это и было оно! — Начало иллюзии, — подтвердил Гаара, стараясь не выдавать бурлящей в груди злости. — Как только она заговорила с тобой, ты попалась. А дальше она вела тебя, куда хотела. Туда, где было достаточно безлюдно. Глаза Нами слегка расширились, что-то её напугало. — Раз так, то она могла наложить его и на тебя? — Она попыталась. Но после смерти на меня не действовало ещё ни одно гендзюцу. — Ничего себе… — Она вздохнула с удивлением и видимым облегчением, но сразу же вновь вытянулась в напряжённую струну и печально взглянула на него. — Ты же знаешь, что я могла уничтожить половину деревни из-за случайного совпадения, да? Помнишь, я говорила? Я физически не могу развеивать иллюзии и, если попалась, то гендзюцу может с меня снять только Ёкиджу, в обмен на освобождение. И, кроме того, если бы оно продлилось слишком долго, он мог вырваться… Гаара, думаю, лучше мне подыскать другое место для жизни. Место, где не будет людей. Тебе не нужны такие проблемы… Гаара молча пододвинул к ней чай. «Пей, Нами. Не надо рассуждать о том, что мне нужно». Она поджала губы, но послушно взяла кружку, чуть не расплескав напиток. Гаара тоже взял свою и нехотя попробовал. Определённо дрянь вышла. — Ты никуда не пойдёшь, — спокойно сказал он. — Риски были с самого начала. С самого начала я о них знал. Ты — мой друг, и я никогда не поступлю так с тобой. В сегодняшнем нападении виноват только я. Это я неправильно оценил настрой оппозиции. Прости меня. Прошлое моё, а заплатила ты. — А если опять? Не они, так другие. — Нами чересчур звонко приземлила кружку на стол. — А если в другой раз не повезёт? — Другого раза не будет, — твёрдо сказал Гаара. — Я сам буду охранять тебя теперь. Постоянно. И опять. Опять между благополучием селения и благополучием одного человека он сделал выбор в пользу человека. Слабое место! Слабое! — Переоценка рисков, вот и всё, — уверенно произнёс Гаара вслух, наблюдая, как Нами бездумно сплетает и расплетает пальцы на коленях. И протянул ей руку, желая поддержать и одновременно нуждаясь в поддержке своего выбора. Нами вопросительно посмотрела в ответ, переводя взгляд то на его лицо, то на раскрытую ладонь. Когда он уже решил, что она проигнорирует этот неуклюжий жест, она взяла его за руку. Чтобы пересчитать тех, ради кого Гаара был готов переступить через доводы логики и задавить в себе правильного хладнокровного политика, хватило бы пальцев одной руки. На беду именно одна из этих людей прямо сейчас сидела перед ним, и её ладонь доверчиво лежала в его. И что-то было с ним не так. Что-то важное ломалось внутри безвозвратно, но Гаара не хотел сейчас ничего замечать. Он не хотел думать ни о чём, кроме хрупких женских пальцев с коротко остриженными ногтями и сбитыми костяшками. Кроме тонкого запястья с розовыми царапинами и резкой границей между загоревшей почти дочерна кожей и естественным цветом там, где её закрывал рукав. Переступить через доводы логики? Он переступит через закон и через гору трупов, если понадобится, только бы с ней всё было в порядке. Гаара медленно накрыл руку Нами своей второй, как сделал недавно в Резиденции. В этот раз она не отстранилась, не сбежала, а наоборот подалась вперёд и с усталым полувздохом-полувсхлипом приникла лбом к его плечу, прошептав: — Ничего, если я так посижу? — Ничего. Гаара отпустил её руку и за предплечья притянул ближе к себе. Сам он оперся спиной на подлокотник дивана и, не встретив возражений, прислонился щекой к волосам Нами, вдохнув знакомый свежий запах. Пахло… «всеми травами сразу и надеждой». Так она говорила? Сразу пришло умиротворение. И почему он раньше так не делал? Ему тоже необходимо было успокоиться, перестать метаться между плохим и очень плохим выбором, между страхом за неё и за деревню, между ненавистью и… Нами шевельнулась и обняла его за талию, теснее прижимаясь к боку. — Можно? — Она готова была отодвинуться при его малейшем недовольстве. Напряжение волнами исходило от зажатых мышц и сведённых лопаток. — Можно. — Он накрыл её затылок всей ладонью, окончательно сокращая расстояние между ними. — Тепло. — Что? — Тепло с тобой. Спасибо, что ты опять рядом. — Не за что, Нами, — прошептал он, с удивлением понимая, что впервые стал для кого-то источником мира и утешения. И не потому что сражался, а потому что обнимал. От этой мысли и от ощущения, что девичьи плечи и спина совсем расслабились под его руками, а Нами так нежно обнимает в ответ, Гаару охватила неясная эйфория, будто чьи-то ласковые ладони вынули сердце из неуютной грудной клетки и опустили в тёплые морские волны. Ну и фантазии… Он и моря-то в жизни не видел. А впрочем… Гаара удобно устроил подбородок на макушке Нами, закрыл глаза и разрешил себе не думать ни о чём или думать о чём угодно. Как он в этом нуждался. Как давно и сильно, Ками.