Между Ветром и Водой

I'm fire, I'm a warrior, I'm a fighter, I'm a woman, I'm a child, I'm an animal, I am dangerous, born to be wild. I'll entrance you and enchant you, Your brave words will die and you can't hide. © I am Fire — Eivør, J2       Покров тумана, окутывавший реку и лес, вспыхнул всеми цветами радуги и с едва слышным звоном осыпался на землю крошечными льдинками. К Куробэ пробились лучи солнца, но светило оно недолго. Спустя несколько мгновений вокруг женской фигуры, неподвижно замершей у подножия ледяной стены, забурлила белая с багровыми сполохами чакра. Её языки расщепились, вытянулись и приняли форму двух хвостов. Хвосты хлестнули по стене — раз, второй, и та лопнула. Одна трещина разрослась в паутину, и не выдержав следующего удара чакры, стена рухнула, издав протяжный, похожий на стон скрежет. Стоявшие неподалёку шиноби отшатнулись. Они не знали, куда деваться. Им было страшно отступить к лесу, где маячил смертоносный призрак ящерицы, но увидев, как оставшиеся от стены прозрачные глыбы величиной с человека взмыли вверх с легкостью порхающих снежинок, они кинулись врассыпную. Некоторые падали, поскальзываясь на промёрзшей земле, и их оттаскивали более ловкие товарищи, другие пытались отгородиться щитами из воды, из грязи, из песка… Суетливые, смешные.       Джинчуурики все они были безразличны. Все, кроме одного.       Белая чакра запузырилась гневно-алыми пятнами и вновь расщепилась, образовав третий хвост. Воздух вокруг искрился и дрожал зыбким маревом, как в горячий полдень, но вместо жара он источал потусторонний холод.       Повинуясь небрежному повороту головы джинчуурики, один из парящих в воздухе обломков льда ухнул с высоты прямо на саламандру. Та расплескалась грязно-фиолетовыми кляксами по снегу, испачкала шипящим ядом землю и больше не поднималась. Но враг за этим прикрытием не обнаружился.       Джинчуурики снова мотнула головой — устрашающе резким, до хруста позвонков неестественным было каждое её движение — и оставшиеся глыбы посыпались в реку, подняв фонтаны воды, которые тут же застыли, не успев опасть, и оскалились на небо острыми пиками. А мелкие брызги соединились с порывами налетевшего из неоткуда северного ветра, превратились в снег, закружили в неистовой пляске вьюги. Рёв и вой этой вьюги походили на волчий, но засмеялся сосуд пока ещё человеческим смехом.       — Где же ты? — низким рокочущим голосом произнёс сосуд и одним прыжком, почти неуловимым для глаза, оказался на середине реки.       Река в ту же секунду промёрзла до дна, став на многие километры по течению единым монолитом. А у её берега в ответ на вызов возникла рослая фигура мужчины в плаще и маске. — Я здесь! — закричал он. — Ко мне! Иди сюда, ты, злобная тварь! Сосуд медленно и нехотя перевёл на него взгляд, и женские губы растянулись в неестественно широкой улыбке. — Жалкое насекомое.       Четвёртый хвост снёс устремлённые к облакам ледяные пики, превратив реку в усыпанное мерцающими осколками поле. Короткий бросок-вспышка — и сосуд оказался возле глупца в маске, лицом к лицу. Лед под их ногами хрустнул, вздыбился краями торосов. Глупец спохватился, испугался, ударил потоком отвратительно смердящей для волчьего нюха ядовитой воды. Сосуд грациозно ускользнул вправо. Снова удар яда — и снова лёгкий прыжок. Демон давно так не веселился, как сейчас, играя с врагом в кошки-мышки, волки-человечки. Его чакровый покров стал чёрным от удовольствия. Враг материализовал в руках цепь Дхармы и замахнулся ею, но это лишь вызвало у джинчуурики приступ яростного хохота. А цепь не долетела до цели — её разорвало появившимся откуда-то песком. Враг опять выплюнул поток яда. Этой атаки сосуд даже не потрудился избежать. Он вытянул перед собой конечность — тонкую женскую руку, объятую пламенем чакры — и её окатило мутной жидкостью. Смуглая кожа покрылась глубокими язвами, в ранах показались тонкие сухожилия и хрупкие белые косточки… а через мгновение рука вновь уже была гладкой и здоровой. Под покровом сосуду было наплевать на яд, и он любовался зацикленной регенерацией. Только его собственная сила могла сейчас сжечь человеческую оболочку джинчуурики, но не внешние атаки. Враг этого не знал. Враг упорствовал. Он не умел смириться со своим бессилием и скудоумием. Поток яда — шипение — язвы — регенерация. Новая розовая кожа на теле сосуда нарастала быстрее, чем мерзкое насекомое в маске успевало выплюнуть очередную порцию отравы. Только одно оставалось неизменным. Шрам на ладони — всё ещё человеческой ладони — вновь и вновь появлялся на свежей коже. Шрам мешал. Он означал что-то, что должно было быть забыто. Он беспокоил, взывал, словно чей-то голос, и никак не желал исчезать, этот странный шрам. Не поддавался ни яду, ни демонической чакре. — Нами! «Нами»? Что это такое? Чего этот голос хочет? Почему он знаком и почему тревожит? Почему иероглиф на ладони так мозолит глаза и противно саднит? Сосуд мотнул головой, из его горла вырвался бессмысленный хриплый крик, не человеческий, но и не звериный. — Нами, пожалуйста, остановись! — снова выкрикнул тот же голос.       «Нами» — это имя? Чьё? Кто звался им? И в какой жизни?       Что значит этот иероглиф?..       И чьё сердце она приняла и обязалась хранить от боли?..       Кому доверила своё?..       Чьё дитя обещала защищать?       Гаара. Темари. По чёрно-алой шерсти хвостов пробежали бело-голубые искры. На одно краткое мгновение фигуру джинчуурики полностью окутал снежный вихрь, а затем из его эпицентра друг за другом взвились чернильными пятнами пятый и шестой хвосты. Светлые сполохи бесследно угасли. Сосуд потерял человеческое обличье и обрёл взамен смертоносно изогнутые лезвия когтей. Кости черепа с длинной волчьей челюстью и острыми клыками сомкнулись вокруг женской головы, в пустых отверстиях глазниц вспыхнул огонь. — Нами! Нет! Кричавшего отшвырнуло прочь, прямо в объятия снежной бури, готовой разорвать на мелкие клочки всё живое. Больше демона никто и ничто не беспокоило. Он снова сконцентрировался на враге и уже не шёл к своей цели — перетекал, плавно и мягко, словно в его теле отсутствовали и кости, и мышцы. Он преследовал врага, а тот трусливо убегал, скакал из стороны в сторону и выкрикивал свои глупые приказы, отступая к берегу, к земле, к лесу. Зря он надеялся на спасение. Демон не знал пощады. Он распахнул пасть и чёрно-алой молнией бросился вперёд. И замер. Клацнул покрытыми пеной челюстями в считанных миллиметрах от белой маски и негодующе взревел. На земле под ним вспыхнули переплетённые между собой линии печати Дхармы. — Вот так. — Сакаи отряхнул ладони и сложил руки на груди. Он ни на шаг не отступил от скалящейся на него пасти и с любопытством разглядывал острые ножи зубов. — Я буду твоим новым сосудом, восьмихвостый. Демон рыкнул в ответ так, что задрожали деревья. Сакаи снисходительно усмехнулся. — Обидно, правда? Насколько сложно накинуть цепь Дхармы на твой вертлявый сосуд, пока она в сознании, настолько же легко поймать в печать Дхармы озверевшее чудовище, которое самоуверенно прёт напролом. Недаром говорят, что разума в подобных тебе не больше, чем в пустой кастрюле. Но ты станешь хорошим дополнением к моей силе. Мне больше не нужны ублюдки из Акацуки, чтобы извлечь тебя. А когда я покончу с этим, мне не нужен будет никто и никто не посмеет пойти против моего Тумана. — С этими словами он накинул на хрипящего от злобы и бессилия демона две бронзовые цепи разом. Шерсть из чакры начала растворяться в воздухе медленно гаснущими крапинками. Яростно бьющие по земле хвосты побледнели. — Мы с тобой поладим, если будешь хорошим пёсиком, — пообещал Сакаи, глядя в меркнущие провалы глазниц. — А вот это вряд ли. Он ведь всё-таки волк. Нами позволила себе сполна испытать злорадный триумф от того, как руки Сакаи дрогнули в жесте недоумения и схватили воздух в тщетной попытке поймать цепи и демона, который должен был быть закован в них. Но лжедемон исчез с последним сполохом чакры, а на его месте осталась глыба льда. Тогда-то Сакаи наконец всё понял и попытался обернуться к ней, но сделал это так резко, что едва не повалился на землю, не заметив, что его ноги вмёрзли в лёд. — Очень вредно недооценивать простейшие техники вроде подмены и хенге, — поучительно произнесла Нами, обходя его по широкому кругу. — Так говорил мой сенсей. Мне кажется, он был прав. — Когда, мать твою?! — рявкнул Сакаи. Ещё одна попытка вырваться, и снова неудачная — ледяные оковы сжали его руки и обездвижили, лишив возможности направить чакру. — Не горячитесь, это бесполезно. — Нами отпихнула ногой цепь и наклонилась, чтобы отклеить с земли одну из печатей, которые образовывали барьер Дхармы. — Действие вашего взятого взаймы шарингана из свитка закончилось, верно? Он не так хорош и силён, как оригинал. А вот мой лёд настоящий и не растает. Если не ошибаюсь, в Аомори не растаял до сих пор. Что до ответа на ваш вопрос, то правильно развеянные капли воды прекрасно преломляют свет и создают иллюзию бури. Повиновение демона в гендзюцу — та же иллюзия, но только в вашей голове, созданная вашими желаниями и самоуверенностью. Вы ведь были убеждены, что мы не сбросим ваше гендзюцу. Белая маска заворочалась из стороны в сторону в поисках загадочного «мы». — Те, кто пришёл с тобой, мертвы. — Под «мы» я имела в виду демона и себя. Но те, кто пришли со мной, живее всех живых и стоят среди ваших людей, — возразила Нами, указывая туда, где из-за двойного щита, образованного песком и замёрзшей водой, выглядывали шиноби Кири. Они держались от Гаары и Темари на уважительном расстоянии и стояли опустив головы. Никто не рвался на помощь своему Мидзукаге. — Не думаю, правда, что они все ещё ваши после того, что вы с ними сделали. Сакаи звонко расхохотался, вздрагивая всем телом. — Ах ты, маленькая сука! Звучишь убедительно. Но я же вижу, ты напугана. Ты стала демоном. Как в Аомори, когда убила свою безмозглую подружку, да? Сакаи был загнан в угол, но не повержен. Он всё ещё чуял, где болит и куда ударить. Нами с упоением представила, как размахивается изо всей силы и бьёт кулаком, раскалывает белую маску вдребезги, так, что осколки впиваются в ненавистное лицо и режут её собственные пальцы. Представила, как кричит, срывая голос: «Где Хитоми?! Ты скажешь мне, где она, сейчас же!». Представила и, протянув руку, аккуратно сняла с Сакаи маску. Бесполезно спрашивать о Хитоми. Он даже не в курсе, что она знает о том, что Хитоми жива. И это хороший знак. — Ваша правда, я стала чудовищем, — признала она. — Но меня кое-что остановило. — Неужто любовь? — протянул Сакаи так ядовито, как только он один и умел. — Она, — просто согласилась Нами. — И ещё память. Кстати о памяти, вы помните, как стали таким? — Она провела пальцами по его щеке. Под маской Сакаи был уродлив. Хуже, чем она запомнила. Правая половина черепа была покрыта пергаментной кожей, до того сухой, что, кажется, тронь — осыплется, обнажая кости. Эта больная, бледная и пожелтевшая кожа образовала выпуклые складки и извивающиеся рытвины, как будто под ней когда-то ползали черви. Голосовые связки Сакаи, видно, восстановили медики, ведь в последний раз, когда Нами видела его, он мог только надсадно булькать. Зато левая часть лица сохранила внешнюю привлекательность и ещё сильнее оттеняла обезображенность правой. А вот взгляд — он остался прежним. Два остывших чёрных угля смотрели на неё с ненавистью, способной содрать кожу живьём. Смотрели глубоко внутрь, видели самую тёмную её часть и игнорировали светлую. Под взглядом Гаары Нами чувствовала себя хорошей и достойной и даже, наверное, становилась лучше, чем была. Под взглядом Сакаи она делалась только злее и мстительнее. — Так вы помните, Мидзукаге-сама? — Как же тут забыть, — усмехнулся он. — А помнишь ли ты, кто научил тебя технике иссушения, Нами? Как и с кем ты оттачивала её? А на ком? — Помню. И мечтаю уничтожить вас до конца ею же. Знали бы вы только, как я этого хочу. — Нами не заметила, как обе её руки оказались на его шее. Она чувствовала пульсацию крови в его сосудах и свою власть. — Превратить вас в горсть праха, смешать с грязью и выплеснуть в болото. За Хитоми, за Аомори, за пленных. За всё, что вы сделали с ними и со мной. Я даже куска своей жизни на это не пожалею. Гнев поднимался внутри грязной пеной и, не находя выхода, скапливался непролитыми слезами в глазах. Как ей поступить с Сакаи теперь, когда он в её власти? Нами не знала. Думала, убьёт без колебаний, мечтала об этом, а в последний момент в голову полезли совершенно непрошенные мысли. Она сама же и впустила их своим вопросом «Помните ли вы, как стали таким?». Тут же всплыла картина из гендзюцу: жалкие попытки Сакаи совладать с разочарованием от прерванного эксперимента, его пресмыкания перед учителем. Нами немного помнила его в то время. Он был постарше её нынешней, а всё по-детски ходил хвостом за Пятым Мидзукаге, готовый на что угодно, лишь бы доставить радость своему сенсею. Когда-то она всерьёз боялась, что он в своей лаборатории наплодит целую армию шиноби с вживлёнными железами саламандры, но сейчас увидела яснее ясного: Сакаи никогда и ни за что не поступил бы так. Он хотел эту способность только себе, хотел быть уникальным. А главное — замеченным и оцененным. «Всё живое нуждается в любви», — уверенно заявила она как-то Гааре. И, хотя он ответил ей на это, что скорпионы, к примеру, слишком безмозглые создания и ни в какой любви не нуждаются, Нами всё ещё думала, что была тогда права. Даже Сакаи — даже такой, как он, — тоже нуждался. И где-то в далёком, накрепко забытом им самим прошлом, и сейчас в глубине своей извращенной души. Он никогда не был истинным учёным, одержимым идеей изобретения. Не был и настоящим солдатом, слепо верящим в своё превосходство. Когда-то, в самом-самом начале, он был слабым сиротой — как они с Хитоми. Запутавшимся ребёнком, отчаявшимся добиться чьей-то любви — как Гаара. А его кумир, Пятый, имел неосторожность отдать свою привязанность двум девочкам с безымянного острова. Выходит, вся его чёрная ненависть к ней была всего лишь ревностью нелюбимого ребёнка к любимому?.. Впрочем, причины его поступков уже не имели значения. Важны были последствия и только они. Но, как ни старалась Нами сохранять отстранённое спокойствие, все эти мысли и порождённая ими презрительная жалость, видимо, отразились на её лице, потому что Сакаи перекосило. — Слабая ты дура, — зашипел он. — Слабая, тупая, но живучая, как таракан. А могла честно служить своему селению, могла стоять рядом со мной. На что ты променяла силу? Чего достигла? Ничего! Бесполезная, как была, так и осталась. Жалкий мусор. Кусок мяса. Давай, убей! Убей меня! Отомсти! Докажи хотя бы, что ты стала хоть каплю сильнее и умнее. Я не боюсь смерти! Её боишься ты! Ты осуждаешь меня, но боишься признать, что мы похожи. Сколько на твоей совести жертв? Ты хоть знаешь, скольких убила? Ты — причина их смертей и всех смертей на этом поле! Нами почти не слышала его ругательства, она вглядывалась в тени нетронутого ядом леса за спиной Сакаи. Оттуда на неё смотрели знакомые глаза.       Онрё вышли из-за деревьев, приблизились, заняв собой каждый видимый клочок земли и остановились, как и всегда, молчаливые и печальные. «Просто доктор», так и не назвавший ей своё имя, Саки и Томоэ, Эру и Таки… И жители Аомори, все до единого. — Знаете, Сакаи-сама, у меня ведь есть наставник, — сказала Нами негромко, дождавшись, пока поток грязных слов в её адрес иссяк. — Он молод, однако превосходит вас и вашего учителя вместе взятых. Очень мудрый человек. И добрый, хотя вряд ли сам когда-нибудь согласится с этим утверждением. Так вот, он просил меня забыть о мести и был прав. Я хочу быть похожей на него, а не на вас. А ещё, — она снова посмотрела на толпу призраков, — мёртвые не мести хотят. Они ищут справедливости. Ради своего наставника и ради них я забуду о мести и вспомню о справедливости. Сакаи зашёлся в булькающем смехе. — Мёртвые мертвы, идиотка. Они сгнили, а их мозги и глаза давно уже сожрали черви, так что ничего они не хотят. А хотя, постой, ведь ты превратила своих жертв в чернослив и даже ничего не оставила бедным червячкам. — До чего же вы любите гнусные подробности, — вздохнула Нами, пытаясь насмешкой растворить тошнотворный ком, что вставал в горле от его слов. — Жаль, даже они не способны сделать вас хуже, чем вы уже есть. — Она наклонилась ближе к самому его уху и зашептала: — Вы говорите, что мы похожи, да? Ещё вы говорили, что я пустышка и ничтожество без силы демона. Ну а кто же тогда вы без кусков чужих тел, Сакаи-сама? Он перестал смеяться и хватанул воздух ссохшимися губами. — Да, я знаю правду, — кивнула она, прочтя безмолвный вопрос в его лице. — Вы пронюхали о моей технике чтобы превратить её в орудие пыток. Но ваши подопытные немного рассказывали мне об экспериментах, которые вы на них ставили. Покажите, где ваша сила, Сакаи-сама. Вот здесь? — Она откинула в сторону полу его плаща, расстегнула жилет и положила ладонь ему на живот, на область печени. — Железы саламандры здесь, да? И здесь? — Её рука легла ему на шею, а потом на центр груди. — И ещё, наверное, тут, да? — Она коснулась спины. — Печень, щитовидная железа, тимус, надпочечники. Вы помните свой последний приказ? Не иссушить тело человека полностью, но сделать это постепенно, орган за органом. Как думаете, у меня получится сейчас? Мне кажется, это не сложнее, чем извлекать воду из песчаных фигур, не разрушая их. Он забился с новыми силами. А Нами чувствовала себя спокойной. Очень спокойной и отстранённой, даже слишком. Какая-то её часть стала старше за время блуждания в гендзюцу. Какая-то другая — всё ещё была спаяна с древним существом вне времени и человеческих заблуждений. Сейчас она могла быть именно такой, какой и должна была: безжалостной и справедливой судьёй, взвешивающей внутри себя правду и ложь, причины и последствия, поступки и кару. — Я не медик, но вы не умрёте в процессе и после тоже, — тихо пообещала Нами. — Станете тем, кем были до того, как добыли себе могущество ценой чужих страданий. Жалким, слабым, нелюбимым. Будете жить долго, каждый день помня о том, как проиграли ничтожной мне и о том, как вредили своему селению, которое хотели привести к славе. Я просто заберу то, что вам не принадлежит. Это будет больно, но не больнее, чем всем тем людям в лаборатории. Специально вас мучить я не стану. Она не думала, что мужчины умеют так тонко визжать, как завизжал Сакаи, когда техника кансо коснулась имплантированных органов саламандры. Спустя недолгое время Нами прервалась, чтобы он не умер от болевого шока. А Сакаи засмеялся снова. Сквозь страдания, скуляще, жалко, но отнюдь не жалобно. Его не так-то просто было согнуть, и это могло бы вызвать уважение, забудь она на секунду об их общем прошлом. — Это не изменит того, что ты сама добыла свою силу ценой чужих смертей, — выплюнул он ей в лицо, задыхаясь после долгого крика. — Это ложь, в которой вы убедили Хитоми. — Мне не слишком долго пришлось убеждать её. Она ненавидела тебя задолго до встречи со мной. Она тебя предала. — И спасла тоже. Вы не знали, да? Откуда бы. Вы ведь не знаете, что такое прощение, раскаяние и прочие странные штуки. — О. Ты так уверена? — В его голосе вдруг прозвучало что-то, что заставило её замереть и прислушаться. — А скажи-ка, девочка моя, хороша ли была камера, в который ты провела почти год? Нами внутренне передёрнуло. Не столько от обращения, сколько от понимания того, что тогда, находясь в клетке в Кири, она была не в состоянии задаваться такими элементарными вопросами. Почему у неё так просторно, что места хватает даже для простых тренировок? Почему она спит не на земле и не на голом камне, а на кровати? Почему ей приносят вполне обычную еду, воду и позволяют поддерживать минимальный уровень гигиены, несмотря на то, что она напала на самого Мидзукаге? Если бы она задумалась, то списала бы сносные условия на свою ценность как сосуда и надежду продать подороже. И ещё на тысячу причин, любых причин, но только не на… милосердие Сакаи? Дыхание застряло где-то в горле, и Нами была уверена, что Сакаи отследил каждое микроскопическое изменение в её лице. — Как думаешь, — продолжал он, — почему я не приказал держать тебя в сырой земляной яме метр на метр? Почему не впустил в твои великолепные покои других преступников или, скажем, своих верных и не позволил им делать с тобой всё, что им вздумается? Мы ведь все могли бы трахать тебя по расписанию или все вдесятером, и демон тебе не помог бы. Ты думаешь, это не приходило мне в голову? Или, может быть, что мне этого не хотелось после того, что ты сделала со мной, а-а?! — Он вдруг рванулся вперёд, выпучивая глаза и дико, безумно расхохотался, когда Нами отшатнулась. За её спиной с шипением в воздух поднялись песчинки и закружились, почти касаясь лопаток. Она ощутила сконцентрированный в них гнев. Шершавое прикосновение говорило: «один твой взмах руки, и от него не останется мокрого места». Нами вовремя поняла, что Сакаи этого и добивается. В его взгляде промелькнуло разочарование и страх, когда она слегка качнула головой и песок опустился к земле. — Продолжайте, — попросила она. — У меня была тысяча способов растоптать твоё человеческое достоинство и превратить тебя, маленькая гордая рыбка, в безумное животное, гадящее там же, где оно спит, и умоляющее о плошке тухлой воды, — проговорил он, громче, чем нужно, так, чтобы слышали все. — Тысяча, девочка моя. — Я верю. Так почему же вы ими не воспользовались? — спросила Нами. Неистовая чернота его глаз и острые, точно гарпун, слова имели свойство пробираться внутрь, деформировать реальность и выворачивать наизнанку даже самые простые вещи, делая их отвратительными. Но Нами вдруг поняла, что они больше не действуют на неё. Она — отдельно, а её детский страх перед Сакаи и ненависть к нему — отдельно. Это за неё злятся и переживают двое, стоящие рядом. Это её где-то далеко ждёт дом, рыжие коты, которые приносят ей дохлых змей, и такие же рыжие закаты над пустыней. И именно поэтому Сакаи здесь побеждённый, а она — победитель. — Почему, Сакаи-сама? Сакаи долго смотрел на неё, а потом расплылся в жуткой неправильной улыбке — в ней было что-то от горького самодовольства ученика, победившего учителя в спарринге, и что-то от боли ребёнка, потерявшего родителя. — Если бы я всё это сделал, это не понравилось бы отцу, — сказал он. — Тому, кто называл тебя, неблагодарную, внучкой, забыв о любящем его сыне. Я убил старого гада, избавился от него. Его уже и в деревне почти забыли, но всё равно… Всё равно я знал, что он не одобрил бы… Нами молчала, глядя в потухшие глаза. — Окажи и ты милость, — попросил Сакаи очень тихо. — Убей. — Нет. Такой милости вы не заслужили. Но в память о дедушке Итомо и о той крошке человечности, что в вас осталась, я отплачу вам кое-чем. — Она положила ладонь ему под рёбра и, прежде чем приступить к уничтожению следующего импланта, деликатно вплела в технику иссушения стихию льда. — Так будет почти не больно. Онрё, неподвижно наблюдавшие за происходящим всё это время, отвернулись и рука об руку, плечом к плечу пошли к лесу, растворяясь в его глубине. Нами показалось, что суровый «просто доктор», чьего имени она не знала и теперь уже не узнает, улыбнулся ей, прежде чем исчезнуть навсегда. Она проводила их взглядом и продолжила, приглушая мучительную боль своего бывшего мучителя, уничтожать его гордость и силу. Сакаи не оценил её подарка и проклинал последними словами, но у неё не было никакого желания прислушиваться. На третьем импланте он затих. Почти закончив с последним, она на миг прервалась, чтобы утереть выступивший на лбу холодный пот и не осознала мгновения, когда всё перед глазами померкло, а сердце сжала невидимая рука.

***

Спина затекла от неудобной позы. Пространство слева под рёбрами распирала гадкая ноющая боль, как будто туда очень долго утыкался острый корень или крупный камень. Но вопреки всему этому Нами было невероятно спокойно, хорошо и не хотелось шевелиться. Щекой она чувствовала тепло. Кто-то неспешно поглаживал её по голове, и так же неспешно и ласково скользили по лицу, пробиваясь под опущенные ресницы, оранжево-красные лучики.       «Ясно, мы ещё в пещере», — сообразила Нами. Жар от костра почти не исходил, видимо, огонь прогорел. А это значит, что скоро вставать и снова в путь… — Ты моё солнце, — лениво прошептала Нами обладателю нежных рук и заёрзала, устраиваясь поудобнее и намереваясь растягивать последние сладкие минуты отдыха до тех пор, пока её не начнут поднимать пинками. — Очень приятно это слышать, сестрёнка, — ответили ей сверху с доброй усмешкой. — Но, боюсь, твоё солнце сейчас держит Сакаи и пытается держать в руках себя, чтобы не удавить этого урода окончательно. Нами вздрогнула и вырвалась из мягких пут полусна. Её голова покоилась на коленях Темари, на плечи давили заботливо накинутые в два слоя плащи. Рядом не горел костёр — лицо согревало своими лучами солнце, катящееся к закату. Оно же разукрасило в пламенно-рыжий и пространство вокруг — вовсе не пустыню со скалами, а гладкое полотно замёрзшей реки. Нами медленно повернулась направо и наткнулась взглядом на окутанное песком неподвижное тело. Лица она не увидела, но по фрагментам одежды мгновенно опознала Сакаи. Над ним, сложив руки в незнакомой ей печати, чистым воплощением возмездия возвышался Гаара. — Гаара, нет, не надо!.. — Нами дёрнулась в их сторону, но Темари удержала её за плечи. — Тс-с, спокойно. У Сакаи во рту была ампула с ядом, он пытался самостоятельно убить себя. Гаара просто ему помешал. — Но он… жив? — Конечно он жив. За преступления его должен судить Туман и новый Мидзукаге, а не мы. Как бы мне ни хотелось обратного. Но после будет международный суд, и я добьюсь, чтобы его отдали Суне. — Что-то в хриплом надтреснутом голосе Гаары вызвало у Нами судорожный озноб. То пугающее чувство, что тлеющий в нём уголёк тьмы вспыхнул мощным пламенем… Но едва их взгляды пересеклись, жуткое впечатление развеялось, словно тени разбежались по углам от щелчка выключателя на лампе. — Непростительно было бы испортить твои труды, — прибавил он уже гораздо мягче, подходя к ним. — Поэтому я всего лишь повредил ему чакроканалы, чтобы избежать новых сюрпризов. Темари встала с довольным видом человека, выполнившего свой долг и сдавшего пост, а Нами оказалась заключена в ещё более крепкие и надёжные объятия. — Как ты? — спросил Гаара спустя долгое блаженное молчание. Его дыхание и движения сухих губ защекотали висок, заставляя Нами жмуриться от внезапного приступа счастья. — Намного лучше, — честно сказала она. — А здесь, — он незаметно коснулся её груди с левой стороны, — стало легче? После того, что ты сделала с ним? Теперь твоя миссия выполнена? Посмотрев в сторону леса, где исчезли призраки, Нами кивнула. — Хорошо. Больше никогда так не делай, — припечатал Гаара. — Не падать в обморок посреди боя? — криво улыбнулась она. — Да ведь это же мой коронный приём. Но шутка потонула в бескомпромиссной серьёзности его взгляда. — Гаара, спасибо, — тихо сказала Нами. — Спасибо, что не вмешивался до самого конца. — Пожалуйста. Но в следующий раз я вмешаюсь. И никогда не буду больше просто стоять в стороне. Сегодня я сдержал своё слово. Теперь твоя очередь. Не применяй технику кансо-чи, Нами. Хисотэ-сенсей запретил тебе её использовать, и я тоже запрещаю. Она разрушает тебя. Ты потеряла сознание не из-за чакры демона, а из-за техники. Поэтому обещай мне. Пожалуйста, Нами. Смесь приказа и мольбы в его голосе была настолько гремучей, что Нами инстинктивно подалась вперёд, желая сейчас же обнять его крепко-крепко, зажмурилась, и под закрытыми веками в белой пелене закружился пепел. Содрогнувшись от неожиданности, Нами распахнула глаза, осторожно сцепила руки за спиной Гаары, не осмелившись коснуться его, и в такой позе замерла на несколько секунд, боясь дышать и слепо уставившись прямо перед собой. — Нами, что?.. — Я обещаю… — глухо проговорила она, прижимаясь лбом к холодной застёжке ремня, идущего через грудь Гаары, и успокаивая разогнавшееся до сумасшедшего темпа сердце. — Обещаю. Обещаю. Клянусь слушаться сенсея и больше никогда не использовать технику крови. Он отстранился, собираясь спросить о том, о чём она сейчас не хотела говорить. Поэтому Нами поспешно кивнула на шиноби Тумана, которые чуть поодаль зализывали раны и изучали своих недавних противников. — Что с ними? На вид никто из бойцов Кири не проявлял инициативы к переговорам, но никто не уходил и не нападал. Они сбились в кучу, словно стая потрёпанных птиц, не смея сдвинуться с места, и, судя по лицам, всё ещё пребывали в растерянности — от утраты ли командования, от встречи ли с демоном. А возможно, просто опасались Гаары, который сейчас производил впечатление человека способного уничтожить армию и балансирующего где-то на грани неконтролируемого приступа ярости.       Или же…       Стоило Нами посмотреть в их сторону, и толпа шиноби дрогнула, словно от порыва ветра. Одни отшатнулись и отвели взгляды, другие втянули головы в плечи. В бою она этого не успела заметить, а теперь поняла: среди них были одни только чуунины, но наряженные в форму АНБУ. Сакаи не стал кидать в заведомо смертельный бой лучших, а воспользовался преданностью середнячков. Не очень образованные, не слишком опытные… Это объясняло и их бездействие, и почти благоговейный ужас перед бывшими противниками. Её они и раньше опасались, а теперь у них были все причины бояться по-настоящему. — Они все были под действием неизвестного нам гендзюцу, потому и погибали от яда, — сказал Гаара. — А после… после бури добровольно сложили оружие и попросили о сотрудничестве. — Что ты ответил? — Ради будущего альянса согласился. Хотя не скажу, что сейчас у нас большой простор действий… Хитоми среди них нет, — добавил он, перехватив её рыщущий взгляд. Нами подавила вздох и внезапно охрипшим голосом задала второй из самых страшных вопросов: — Сколько человек погибло, когда я потеряла контроль?       Гаара с Темари переглянулись.       — Всего пятеро, — бодро сказала Темари. — Те, кто не успел вовремя убраться с пути и продолжали наступать. Ещё несколько человек ранены. Мы защищали тех, кто захотел нашей помощи. Не твоя вина, что кто-то выбрал смерть. — Ясно… — Она постаралась подавить мгновенный всплеск вины и перевела взгляд на Темари. — А как вы сами? — О нас не переживай, мы бывалые, — ухмыльнулась та и громко чихнула. — Разве что слегка простыли. — Значит… звуковое гендзюцу не подействовало на вас? — На меня ведь не действуют почти никакие гендзюцу, — просто объяснил Гаара. — Вероятно, и с Темари после событий в Конохе случилось то же самое. Должно быть, временная смерть снижает чувствительность к иллюзиям. — Выходит, под его действие попала только я. А Ёкиджу тянул до последнего, чтобы прогуляться немного… — Нами помрачнела. «За кого ты меня держишь, мусмэ? Я выполняю свои обещания! — вмешался демон. В его тоне сквозила неподдельная обида, которая на следующих словах вдруг сменилась сожалением, чего Нами совсем не ожидала: — Но Сакаи проявил свой незаурядный талант к созданию иллюзий, смешав его к тому же с позаимствованной силой псевдошарингана. Ты застряла в нём, и я сделал всё, что было в моих силах». — До последнего? — удивился её словам и Гаара. — Но ведь с момента наложения иллюзии прошло всего несколько секунд.       «С момента наложения иллюзии прошло всего несколько секунд, мусмэ».       Они произнесли последнюю фразу одновременно и очень уверенно. А Темари закивала, подтверждая… Нами помотала головой. — Нет. Не может быть… Я была там очень долго. Много…       «Много лет. Целую жизнь! Целую, мать вашу, жизнь…» Прилив тошнотворной слабости заставил её разомкнуть объятия и опустить отяжелевшие руки. Ладони коснулись снега, но отрезвляющего холода показалось мало, и Нами вдавила их глубже, царапаясь о наст, сжимая колючую крупу в горсти и пытаясь смыть, сцарапать фантомные разводы красного, серого, болота, грязи и крови. Наверное, со стороны это выглядело безумно, но она ничего не могла с собой поделать. Кожей она опять отчётливо ощущала тёплую липкую безнадёжность, просачивающуюся в самое сердце. Её нужно было смыть, смыть… Стереть! — Нами?.. Нами, что ты делаешь? — забеспокоился Гаара. И тут же догадался: — Что ты там увидела? — Потом, хорошо? — лихорадочной скороговоркой прошептала она, сдерживая слёзы и отметая желание вцепиться в его руку, как в оплот реальности. Если она коснётся его, то что может случиться? — Потом. Просто посиди со мной. Пожалуйста? Без лишних вопросов Гаара сменил позу и развернул Нами к себе спиной, позволяя опереться на него. — Я здесь. Думай о доме и слушай меня. Закрыв глаза, она сосредоточилась на его голосе и присутствии и, глубоко вдыхая запах его влажной одежды и песка, по фрагментам собирала доказательства того, что там, в тумане был сон, ложь, бред, а реальность — здесь. Здесь и сейчас. В родных руках, которые ритмично гладят по продрогшим плечам и спине. Вверх-вниз, вверх-вниз. В ровном дыхании и биении сердца. В том, как он уговаривает её. «Ты справилась, Нами. Справилась. Я горжусь тобой». «Мы скоро вернёмся домой». «Давай, не бойся». Она еле сдержалась, чтобы не начать вырываться и кричать, когда он заставил её вытащить руки из снега и сжал в своих, пытаясь согреть, а потом чтобы не расплакаться от облегчения, когда ничего не произошло. Хотя нет, с последним пунктом она всё-таки не справилась. С замирающим сердцем посмотрела на свои ладони и разревелась. Громко, абсолютно негероически хлюпая носом в плечо Гаары прямо посреди заснеженной реки, на глазах у притихшей Темари и окончательно растерявшихся от такого поворота ниндзя Кири. Слёзы были глупые, недостойные шиноби, зато никуда не исчезали, не растворялись в тумане, а текли по лицу, горячие, солёные и настоящие. — Ребята, простите, что отвлекаю вас, но… — Мягкий голос Темари вернул почти задремавшую Нами в реальность.       Темари указывала на лес по ту сторону реки, откуда пришёл отряд Сакаи. Там, над деревьями, хорошо различимый на темнеющем небе, поднимался столб кислотно-жёлтого дыма.       — Эй вы! Знаете, что это такое? — окликнула Темари шиноби Кири.       Те переглянулись и начали пожимать плечами.       — Похоже на стихию кипения, что-то вроде техники кислотного тумана, — нерешительно предположил один. — Но я могу ошибаться…       — Тогда это может оказаться Мей! Футтон — одна из её стихий. — Нами с надеждой посмотрела на Гаару, но он отрицательно покачал головой и протянул ей руку, чтобы помочь подняться.       — Нам нужна передышка. Сначала найдём безопасное место, потом всё выясним.       Он повернулся к людям Тумана и собирался что-то им сказать, когда практически одновременно произошли два события: за лесом раздался глухой взрыв, заставивший всех вздрогнуть, а прямо перед Нами из воздуха вырос кудрявый широкоплечий парень, почему-то по пояс голый и с размалёванным тушью животом. Увидев её, он радостно улыбнулся, явно собираясь что-то сказать, но вместо этого рухнул ей под ноги без сознания. — Цую?! — ахнула Нами.