Монпасье

      Лезвие неприятно распиливает кожу и Хаджиме отбрасывает нож. Тот с грохотом быстро крутится, скользит по барной стойке. Яркая кровь моментально покрывает пальцы, пока Коко, чертыхаясь, суёт руку под холодный напор воды, окатив себя и столешницу ледяными брызгами. Ты подскакиваешь, роняя из непослушных онемевших пальцев лопатку, прижимаешь ладони к груди. Кляксы крови на полу пожирают твоё внимание, прикованное к ним. Внутренности скручивает, в глазах начинается темнеть пятнами, звон сдавливает виски.       Спина Коконоя напрягается и он испуганно оборачивается. Платиновая жёсткая чёлка прикрывает ему один глаз. Проследив твой взгляд, бледнеет, тут же заканчивая заботиться о собственной руке. — Блять, детка, не нужно смотреть.       Твой муж выключает воду, падает на колени и тщательно стирает с пола алые капли полотенцем, поглядывая на тебя. Ты выглядишь бледной, почти мёртвой, и это его беспокоит. Ты ужасно боишься крови и он корит сам себя.       Останавливается, комкая в руках ткань, и смотрит на тебя, ободряюще улыбаясь. Несколько секунд вы неотрывно смотрите друг другу в глаза, удостоверяясь в нормальном состоянии партнёра. Хаджиме поднимается, отодвигает стул и садится, утягивая тебя на свои колени. Ты садишься боком к его лицу, приходя в себя. Кладёшь руку ему на щёку, обводя скулу пальцем. Он внимательно смотрит на тебя чёрными безднами глаз, успокаивающе поглаживая твоё бедро большим пальцем.       Красные стрелки Коко похожи на его кровь. Ты хмуришься, сжав ткань его кофты между пальцами. — Мне нужно позаботиться о тебе и о своей руке. Боюсь, ты можешь напугаться.       Чуть заторможенно киваешь, поднимаясь с его колен. Бросив на тебя озадаченный взгляд, Хаджи исчезает в коридоре.       Он щёлкает выключателем и мягкий приглашённый свет заполняет спальню. Аптечка находится быстро, ловкими пальцами парень выуживает пластырь, когда глаза вперились в лекарство, применение которого не помнит и даже не знает.       Он неторопливо берёт в руки баночку с незнакомыми ему прежде таблетками и тщательно крутит её в пальцах, оставляя матовые отпечатки на затемнённом стекле. Буквы врезаются в глаза, как выскобленные ножом.       Ладонь сжимает склянку до скрипа, ещё чуть-чуть и стекло лопнет в кулаке. Коко поднимает голову и смотрит прямо, прикрывая глаза, вздувшаяся на лбу вена пульсирует, показывая степень его ярости. Руки трясутся, да и самого Коконоя потряхивает — горькая злость стремительно наполняет его, как чашу, и он чувствует, что горечь скоро пойдёт через край.       Хаджиме разворачивается до скрипа подошв тяжёлых ботинок, чтобы выйти, как в комнату влетаешь ты, комкая в нервных пальцах полотенце. — Хаджиме, ты долго е… — его глаза налиты кровью, он цепляется за остатки терпения, изучая тебя с головы до ног. — Хаджиме? — Встревоженно повторяешь ты.       Коко молча, сверля глазами, подходит к тебе и заторможено поднимает руку с таблетками, при этом смотря тебе только в глаза, которые стали ещё больше и ошарашенней. Ко всему этому он был очень зол и ты не могла понять, почему. Потому что не сказала или потому что в одиночку хотела принять это решение? — Скажи мне, что это ментоловые таблетки, которые по какой-то ебаной причине лежат в этой баночке, и мы закроем эту тему. Иначе я придушу тебя… — Шепчет он, закрыв глаза и сглатывая. Лицо Хаджиме краснеет пятнами, а затем белеет. Рука с банкой дрожит. — Ты всё правильно прочитал. — И что ты скажешь мне об этом? Ты вообще планировала сказать мне об этом? — Он нервно усмехается, сверкая глазами и чуть опуская голову, не сводя с тебя пронзительный взгляд. — Я беременна, — шепчешь ты.       Ладонь опускается на живот, в котором завязывается узел беспокойства, как перед начинающейся бурей. Глаза Хаджиме внимательно следили за твой рукой и он долго смотрел на твой живот, совсем плоский и не выдающий правды, которую он узнал. Изломанные в уязвлённой гримасе брови больно укололи твоё сердце. — Как давно? — Сглатывает он, немного ошалело смотря на тебя. Его рот слегка приоткрывается, передние зубы чуть закусывают губу. — Шесть недель. — Сделала это? — Нет.       Воздух выходит из его лёгких со свистом. Кажется, как будто его спина и плечи ломаются, когда он оседает на диван. Большие худые ладони холодят лицо Хаджиме, когда он закрывает его ими, уперев локти в колени. Мученически мычит и смотрит на тебя, опуская руки. Они безвольно повисают на коленях, кажутся невероятно тяжёлыми, металлическими. — Я тебе что-то сделал? Чем-то обидел?       Корпусом он наклоняется к тебе, притягивая за ноги. Послушно следуешь его рукам, обхватывая его напряжённые плечи своими тёплыми пальцами. Он поднимает голову, замечая, как ты с сожалением смотришь него сверху вниз, стоя между его разведённых в стороны острых коленей. — Тебя почти никогда не бывает рядом. Ты вечно где-то, только не здесь. Я боюсь, Хаджи.       Твой муж приподнимает бровь. Кажется, его это ужасно разозлило. — Считаешь, что я не в силах защитить свою семью? — Заводится парень.       Ты отталкиваешь его, потерянно бродя по комнате. Усмехаешься, закрывая глаза ладонью. — Когда? Два раза в неделю, когда Майки даёт тебе выходной? — Складываешь руки на груди, пытаясь защититься от его жестоких правдивых слов, которыми он метает в тебя, как дротиками. — Ты замужем за верхушкой Бонтена. Пусть меня нет рядом, но мои глаза, уши и даже руки, — говорит он, имея в виду охрану, — здесь. Блять, как я мог не заметить. Даже подал в суд на ресторан, в котором мы ужинали, думая, что ты отравилась. А твоё плохое самочувствие было вызвано кое кем другим.       Он впервые за весь разговор слабо улыбается, задумчиво смотря в одну точку. Волнительная тошнота встаёт твёрдым комом в горле. Помолчав с минуту, продолжает: — Мысль о том, что ты не сказала мне так… бесит меня. Я правда настолько хреновый муж?       Конечно, ты так не считаешь. Возможно, он не самый романтичный, но точно самый надёжный человек в твоей жизни. Мягко качая головой, облокачиваешься на дверной косяк, прикрыв глаза. Свинцовые веки грозят захлопнуться, слишком долгий и сложный день.       Коконой встаёт, медленно надвигаясь на тебя. Вздыхает и приближает своё лицо к тебе, горько ухмыляясь. От его вымученной ухмылки без тени веселья становится хуже, чем когда-либо. Горло скручивают спазмы. — Неужели мысль о том, чтобы иметь от меня ребенка, настолько ужасна?       Сказать ничего не выходило, так что ты просто завертела головой. Твои глаза заслезились, а по щекам побежала слеза. Ты прижимаешь руку к лицу, глубоко вздыхая и отводя от него взгляд. — Тогда ты не сделаешь этого. — Хруст стекла в большой ладони кажется оглушающим. Мыльный пузырь лопнул, дышалось легче. — По крайней мере, не посоветовавшись со мной. Подгузников и колыбельных в моей жизни ещё не было, и мысль об этом мне больше нравится, чем нет. Кажется, нам многое нужно обсудить.       Кидаешься к нему, с силой сцепляя руки за его спиной и уперевшись носом в его твёрдую крепкую грудь. Хаджиме замирает, но, выдохнув, сжимает тебя рукой, всё ещё держа осколки во второй. Он немигающим взглядом смотрит на неровные линии ладоней, сочащиеся красным. Стекло ослепляюще отражает свет, заставляя глаза болеть.