taunt

— Мне кажется, что на самом деле его боюсь я. Это не то, чего Ранбу ожидал от своего постоянного посетителя. Он прислоняется к фанерной стене, разделявшей их, всё внимание и сосредоточенность фокусируя на этом парне и его новых заботах и секретах. — Почему? — Он, блять, слишком хорош для меня. Он слишком хорош для кого бы то ни было, на самом деле. — Парень громко выдыхает. — Я всегда видел его, знал. Но то, что мы обычно не разговариваем, не значит, что я его не замечаю. Он всегда самый милый, самый умный и, блять— такой привлекательный. Слава грёбаному богу, что я не вижу вокруг никакой конкуренции. Я не думаю, что он знает, насколько он притягателен и каким он может быть. Даже если бы он знал, он слишком скромен и смирен, чтобы что-либо сказать об этом. — Он, похоже, идеален. — Нет, тупица, никто не идеален, — утверждает он. — Он совершенно несовершенен. Вот, какой он. Я думаю, что именно это — то, что мне в нём больше всего нравится. Он тоже может быть ужасно подлым. Он может дать отпор, когда ты думаешь, что он этого не сделает. Он не собирается сидеть на месте и быть красивеньким. После всего дерьма, с которым он имел дело, даже после всех насмешек, исходящих от меня, он не боится быть самим собой. И я— я не думаю, что я мог бы быть таким. Парень рассказывает ему всё это с такой тоской и пылом. Чёрт, ему действительно нравится его возлюбленный, не так ли? Возможно ли назвать это любовью? Ранбу не думает, что он слышал, чтобы кто-то так высоко отзывался о своём объекте обожания, как этот незнакомец, и это… Честно говоря, романтично. — Почему бы тебе не сказать ему, что ты думаешь? — предлагает Ранбу. И он фыркает. — Он мне не поверит. — Может, и поверит. — Ранбу пожимает плечами. — Люди могут меняться. Он мог бы понять, что и ты тоже. Ладно, я знаю, что не должен давать тебе советов, но вот, что я думаю. Ты делаешь всё возможное, чтобы показать себя ему в новом и ином свете, и если он этого не видит, то это его вина. Он делает паузу, чтобы осмыслить все его слова. — А ты бы поверил? Ранбу напрягается. Ладно, с этим парнем нетрудно справиться, когда он умничает, но не тогда, когда он неуверен и уязвим. Ранбу пытается поставить себя на его место, основываясь на всём, что он ему сказал. С ним довольно сносно разговаривать, когда приходится сталкиваться с эмоциями. Под его жёсткой и гордой внешностью скрывается какая-то форма тепла внутри. Он уверен в себе и горд, чего не достаёт Ранбу. Теперь он задаётся вопросом, есть ли него и его особенного парня такая динамика, когда они ведут грубые и очень уязвимые разговоры, подобные тем, которые они ведут сейчас. Он со всей ответственностью думает, что, вероятно, нет. И его разум каким-то образом переключается на мысли о Томми. Он такой же, с ним действительно приятно разговаривать, когда никого нет рядом. Естественный и непонятный. Что бы он сделал, если бы Томми сказал ему, что сожалеет? Что, если он это и имел в виду? Что, если всё это время они только и делали, что враждовали друг с другом без видимой на то причины? Но дело в том, что он не думает, что должен сдаваться ему так легко и так быстро только потому, что он был добр к нему в последнее время. Несколько приятных недель не компенсируют годы насмешек и намеренного выведения его из себя. С другой стороны… Изменилось бы его мнение, если бы Томми был добр к нему с самого начала? Понравился бы он ему? У Ранбу всё загорелось внутри при этой мысли. Нет. — Алло? — Парень окликает его с нетерпеливым раздражением. — Я бы попытался, — бормочет Ранбу несколько секунд спустя. Это всё, что он мог бы сделать, на самом деле. Сопереживать и стараться понять ситуацию. Он думает, что тому следует подумать о том, чтобы начать говорить со своим возлюбленным так, как он говорит сейчас. Не хочется говорить за парня, но он рассказывает всё так искренне и от всего сердца. Его любовь точно поймёт его точку зрения. С другой стороны, почему Ранбу так заботится об этом? Он его не знает. Ещё лучше то, что он не эксперт в отношениях, он вообще никогда не был в них. — И-или ты можешь попытаться, по крайней мере… Таймер загорается, и после этого не было произнесено ни слова. Парень уходит, а Ранбу остаётся сидеть, ожидая следующего анонимного студента.

***

Свидания за обедом становятся их изюминкой. Ладно, ладно. Ранбу отказывается называть это свиданиями за обедом вслух, но Томми настаивает. Он достаточно настойчив, чтобы заставить Ранбу стащить своё долговязое тело ростом 198 сантиметров вниз по трибунам и есть с ним вместе после каждого урока английского два раза в неделю. Чем больше свиданий за обедом они проводят вместе, тем меньше Томми приходится ссориться с ним, чтобы прийти, и тем меньше Ранбу пытается найти оправдания, чтобы не идти. Верите ему или нет, но Томми не так уж и плох — Ранбу знает, его тошнит от этой мысли. Когда он начал так думать и перестал находить это отталкивающим? Когда он начал с нетерпением ждать момента, когда тот будет нависать над его столом каждый раз, когда раздаётся звонок, говорить что-то по типу «Ранбуб, давай поедим. Я голоден.» и отказываться принять «нет» в качестве ответа? Он помнит, как тот сказал, что давненько не ел домашней еды, когда однажды пришел на ужин. В конце их последнего совместного обеда он сказал Томми, чтобы тот не приносил никакой еды в следующий раз, объяснив, что вместо этого он попросит свою маму приготовить что-нибудь для них. Ранбу сказал ему об этом, когда они возвращались на свои занятия, Томми стоял к нему спиной. Он бормочет что-то вроде «слава грёбаному богу, ты наконец-то перестал отлынивать», не подозревая об огромной ухмылке, которая занимала всё лицо университетского игрока. Говоря своей маме, что ему требуется две порции упакованного ланча, Ранбу отказывается предоставить какой-либо контекст и объяснение. Она ловит себя на том, что недоумевает, почему её сын хочет упакованный ланч, когда у него есть еженедельное пособие на еду в кафетерии. К счастью, она больше не задаёт ему вопросов. Она поддерживает всё, что он задумал, всегда ласково называя его глупым мальчиком. В целом, обеды были замечательными до сих пор. — Я не позволю тебе скопировать мою работу. — Почему нет? Мне нужно сдать. — Тебе следовало думать об этом раньше, а не отлынивать. — Я не виноват, что у меня ежедневные тренировки после школы. С чего ты взял, что у меня вообще есть время на учёбу? — Это тоже не моя проблема. Найди кого-нибудь другого, чтобы списать. — Ты сейчас ведёшь себя как последний придурок! — О, мне очень жаль. Как невероятно эгоистично и ужасно с моей стороны быть ответственным во время тестов! — Продолжишь так кричать на меня, и я специально выброшу наши обеды! Томми выскакивает из спортзала прежде, чем Ранбу смог преследовать его (и, скорее всего, не стал бы). Мелкие споры и постоянные междоусобицы, естественно, стали их другой изюминкой. Они никогда не длились достаточно долго, и к следующему занятию они снова разговаривали, пока один из них не провоцировал другого, затем цикл продолжался. Ранбу не знает, что делать с их моментами, проведёнными вместе, как и со всем, что связано с Томми. Может, часть причин состоит в том, что он боится столкнуться с ними лицом к лицу и понять их, потому что они выявляют вещи, спрятанные глубоко внутри него. Плохие воспоминания, которые были заперты в коробке, откладываются для новых и более счастливых воспоминаний и новых мыслей о Томми. Например, звук его неприятного смеха или то, как он потирает ладонями глаза всякий раз, когда находит что-то смехотворно смешное, или противное, или и то, и другое. Или естественный изгиб его губ, когда он улыбается. Или текстуру его голоса, такого же грубого и резкого, как и он сам. Во время их следующего совместного обеда Ранбу был захвачен его голосом, когда Томми рассказывал ему историю о дикой домашней вечеринке, на которую он пошел с Пёрплдом. Там была баскетбольная команда другой школы, и между Техно и каким-то парнем вспыхнула драка. Ранбу на самом деле не верит во всё это, потому что у Томми есть склонность преувеличивать свои истории. Тем не менее, слушать его приятно и интересно, не говоря уже о том, насколько увлекателен его голос. Он действительно был хорошим рассказчиком. Его голос смутно напоминал ему другой, который тоже бубнил бесконечно долго и не переставая о своём возлюбленном в крошечной исповедальной кабинке. Брови Ранбу хмурятся в напряжённой сосредоточенности, пытаясь вспомнить, откуда он ему знаком. — Эй, ты вообще, блять, слушаешь меня или нет? Ранбу без предупреждения хлопают по лбу. — Ай! Хей! — Ты не слушал. Ранбу хмуро смотрит на него, потирая больное место на лбу, которое уже немного покраснело. — Значит, твоё решение — это поранить меня? — Или это, или я вылью на тебя свою колу. Обрати на меня внимание! Ранбу стонет. — Уф, ты такой приставучий. — Я не приставучий, — надувается он. — Это называется иметь хорошие манеры и быть вежливым. Ранбу усмехается, когда начинает убирать их пустые коробки. — Я удивлён, что ты знаешь, что это такое. — Почему ты продолжаешь это делать? Он поднимает глаза, когда слышит боль в голосе Томми, которую он раньше не замечал. — Делать что? — Делать из меня злодея. Ранбу воздерживается от саркастического комментария, как только видит выражение лица Томми. Отложив пластиковые контейнеры в сторону, он мог только пожать плечами. Он даже не может заставить себя больше смотреть на него. Блондин чувствовал себя уязвимым точно так же, как и он чувствует себя сейчас. Всё начинало изменяться. — Ты был злодеем в моей истории в течение очень долгого времени, — шепотом признаётся Ранбу. И взгляд Томми смягчается, смягчается до такой степени, что заставляет другого болезненно сглотнуть. В его бледно-голубых глазах отражается чувство вины, когда он добавляет: — Тогда напиши новую историю. Тебе не кажется, что я заслуживаю арки искупления? Это ужасное извинение, бледнеющее по сравнению с их враждебностью друг к другу, но Ранбу бывал ничуть не лучше. Вероятно, они просто такие, какие они есть, кем они всегда были — просто два человека, которые плохо умеют выражать свои чувства, но упорно пытаются понять друг друга. — Мне жаль. Ты прав, — вздыхает Ранбу. Томми берёт свою спортивную сумку и встаёт, проходя мимо его плеча. — Пошли. Он следует за ним, убеждая себя, что покраснение носа и глаз блондина было вызвано плохим освещением спортзала и ничем иным.

***

— Я думаю, я довольно близок. Ранбу оживляется. Его любимые десять минут его смены вернулись. Он ухмыльнулся. — Близок? — Близок к потрясающему революционному прорыву с моей любовью размером с небоскрёб. —…Ты говоришь о размере твоих эмоциональных вложений в него или о нём физически? — И то, и другое, — отвечает парень небрежно. — Он большой малый, и я собираюсь подарить ему много любви. Ранбу смеётся над ним. Он такой драматичный. — Итак, каков твой следующий шаг? Он хмыкает. — Я должен убедиться. — Убедиться в чем? — Что он знает, что мы друзья. Хорошо. Это интересно. Ранбу насмешливо приподнимает бровь. — Как ты собираешься это сделать? — Скоро всё узнаешь. У меня есть план.

***

Ещё один дождливый день, и Томми каким-то образом снова ловит попутку с Ранбу. Он смутно думает, что блондин делал это нарочно по неизвестным причинам, но он отказывался признать, что какая-то часть его надеялась, что он найдёт его снова сидящим на земле под навесом крыши. Да, Ранбу не хочет разбираться с этим сейчас. В любом случае, это не имеет значения. Они должны оставаться сухими и не болеть, потому что на следующий день у них запланирован тест. Итак, Ранбу не возражает, когда он сталкивается плечами и локтями с Томми по дороге к его машине. Он не возражает, что его сумка слегка промокла, чтобы они оба поместились под его зонтиком. Он не возражает против того, что тот продолжает говорить и говорить о спорте, о своей команде и о новых тренировках, через которые его провёл тренер Фил. Он не возражает против того, что опять припарковал свою машину на самой дальней стоянке. После стольких лет, когда кто-то вроде Томми не обращал на него внимания, все эти перемены он приветствовал с немного неохотно распростёртыми руками. Блондин на самом деле говорил и слушал его, как будто он что-то значил. Как будто это было нормально. Это то, что, как он думал, никогда бы не случилось и за миллион лет. — Итак, кто мы теперь друг другу? — спрашивает Томми, как только Ранбу садится за руль. — О чём ты, чёрт возьми, говоришь? — Он заводит двигатель, прежде чем отъехать задним ходом от стоянки, устанавливая GPS на адрес Томми, хотя он четко помнил направление. Он не винил в этом ничто, кроме своей острой памяти. — Ну, в смысле, — пожимает плечами Томми, — Мы теперь вроде как друзья, верно? — Нет. — Тогда кто мы? Враги? Ранбу не задаётся вопросом, откуда всё это взялось и почему этот разговор вызывает у него дискомфорт. Он поджимает губы, обдумывая быстрый ответ. — Мы… тупики. — Тупики. — Он кивает головой в ответ. — Это ведь хорошо, да? — Наверное, да. — Ранбу украдкой бросает косой взгляд на Томми. Он смотрел прямо перед собой, одна его рука слишком крепко сжимала ремень сумки. Он… Нервничает? По его голосу это не похоже, хотя он каким-то образом излучал какую-то напряжённую и неловкую энергию. Водитель откашливается. — Почему это имеет значение? Томми быстро поворачивает голову, явно взволнованный. — Разве это не имеет значения для тебя? Ранбу не отрывает глаз от дороги. Нет. Всё еще не может на него смотреть. — Нет, не имеет. — Что это вообще, блять, значит? — взбешённо возражает Томми. Сквозь легкую морось дождя Ранбу может распознать, что они уже приближались к его дому прямо через угол квартала. Чем скорее они доберутся до места назначения, тем скорее они смогут прекратить этот разговор, и он, наконец, сможет снова начать дышать. — Что? Что ты имеешь в виду? — Я имею в виду, почему тебе так трудно считать нас друзьями? Ранбу не может сдержать громкого, саркастичного и слегка невеселого смеха. — Мы не друзья. — Почему нет? Все эти уколы начинали заставлять его плечи напрягаться, а челюсти сжиматься. Несмотря на холодную погоду, его кожа горела и обжигала. Он чувствовал, что его руки обливались потом на руле. Он облизывает губы, оттягивая ещё немного времени — что угодно. — Просто нет. — Это всё, что он мог придумать. А Томми тупо смотрит на него без эмоций на лице. — Но почему? — Он продолжает давить на него. — Почему ты не видишь, что я пытаюсь? — Краем глаза Ранбу видит, как он чутко кладёт руку себе на грудь, как будто гладит и успокаивает собственное сердце. — Пытаешься сделать что? — Ранбу так растерян. Этот разговор был повсюду. — Не бери в голову. Давай забудем об этом разговоре. — Томми пренебрежительно отмахивается рукой, прежде чем поспешно поднять свою сумку, нетерпеливо ожидая, когда машина остановится, не сказав ему больше ни слова. — Окей. Что с тобой такое? Наконец машина подъезжает к его крыльцу, и он дёргает за ручку двери, чтобы отпереть её. Но Ранбу запирает её обратно. Он повторно дёргает. Водитель снова запирает её. — Задолбал, блять, прекрати! — Я не отпущу тебя, пока ты не объяснишься. — Отлично! Я, блять, скажу это! — Томми поворачивается, затем тычет острым пальцем ему в грудь. — Ты ведёшь себя так, как будто всё, что я когда-либо, блять, делал, это крал у тебя ответы на тесты, когда всё, чем я когда-либо хотел и пытался быть — это твоим другом. Это задевает за живое. И точно так же, как это всегда бывало между ними, они впадают в крах. — Друзья?! Нас даже нельзя видеть за обедом вместе в присутствии других людей! Ты стесняешься меня! Я не думаю, что мы с тобой готовы быть друзьями. Наконец, ещё раз дернув за ручку двери, Томми выходит из машины. Он не дожидается зонтика, охотно позволяя себе промокнуть, чтобы его слёзы смешались с дождём. Ранбу поспешно следует за ним с зонтиком. Когда он поворачивается к нему, то внимательно смотрит на него только для того, чтобы увидеть его оскорблённым, обиженным и побежденным. Это жалит его сердце, и он полностью игнорирует это, укрывая того от дождя. — Я думал, тебе было хорошо в спортзале, — шепчет Томми. — Да, но… — Ранбу изо всех сил пытается продолжить. Он, не знающий, как сориентироваться под дождём, промокший до подошв и едва согревшийся от тепла тела, которое Томми всё ещё каким-то образом излучал. Он чувствовал себя беспомощным. — Как долго ты собираешься прятать нас? Как долго он собирается продолжать игнорировать тот факт, что он какой-то грязный маленький секрет? Сколько у него ещё времени, пока тот не откажется от него в пользу своих более крутых и более хороших друзей? Сколько ещё у него есть времени, пока его сердце не разобьётся? — Нас? — Томми ухмыляется ему. Мурашки пробежали по коже Ранбу вместе с электричеством, гудящим под ней. Одно это слово вызывает у него спазм в животе. Между ними никогда не было «нас», и Томми небрежно бросается словами вроде «друзья» и кем бы они были, и это слишком много для него, чтобы понять всё сразу — слишком много чувств. Томми открыл в нём те части, которые должны были быть давно забытыми — предвкушение и меланхолию. Хотя прямо сейчас, стоя под зонтиком, Томми — это единственный человек в мире, который может заставить его одновременно чувствовать и то, и другое. Нас. Ранбу мог бы сформулировать это получше. — Т-ты знаешь, что я имею в виду, — бормочет он, краснея. Ритм его сердца учащается от того, как пристально на него смотрят. — Люди будут болтать, я понимаю это. Но это произойдёт только в том случае, если ты придашь этому большое значение. Я думал, ты не стыдишься меня. Его чувства передались Томми так, словно его сильно ударили по лицу. — Я не стыжусь! Ранбу ухмыляется. Ага, конечно. — Отлично! — Томми топает ногой по тротуару, небрежно брызгая водой на их ботинки. — Если это то, что тебе нужно, то к чёрту всё. Я сделаю это. Начиная с завтрашнего дня, мы будем обедать в кафетерии. Внезапно огонь в его груди гаснет, сменяясь приближающейся новообретённой тревогой. Томми идёт к своему порогу, не обращая внимания на дождь, а Ранбу продолжает гнаться за ним. Даже во время всей этой странной вражды Ранбу изо всех сил старался, чтобы какая-то часть Томми оставалась сухой. Последнее, чего он хочет — это чтобы тот пропустил тест, да и он не хотел, чтобы он заболел. — Подожди, Томми. Я не имел это в виду— Он имел это в виду. И он был отрезан тем, как дверь захлопнулась у него прямо перед носом.