Утоли мои грёзы

      Ледяной ноябрьский ветер гнал пожухлую траву по бескрайнему полю, смешивая запах прелой земли с едким, химическим смрадом гари. Посреди этой черноты, словно вспоротое брюхо стального зверя, лежала перевернутая служебная машина. Из-под смятого капота с шипением вырывались рыжие языки пламени, выхватывая из темноты рваные куски реальности: разбитое стекло, сверкающее в свете костра как алмазная крошка, и длинные, пляшущие тени со шкворчащим маленьким трупом.        У пылающей машины неподалеку стоял человек в подпалённой рваной, пропахшей живым железом полицейской форме. Его лицо превратилось в кровавую маску, а из-под фуражки по виску стекала густая, почти черная в свете огня струя крови, чудом миновавшая глаз. Дрожащие пальцы, судорожно сжимавшие липкую рукоять, дулом пистолета направленным точно в пострадавший от ударов, закрытой черным занавесом челки, лоб, стоявшему на коленях. Тот не плакал — оцепенел, глядя в бездну зрачков человека, которому нечего терять. — Все кончено… — прохрипел Нил.       Застывший в десяти метрах юноша, рванул вперед, но резко замер, когда палец подполковника, находящийся на курке, готовился к действию. Вместо сердца ворочался холодный ком колючей проволоки, раздирающий легкие при каждом вдохе. Видеть того, с кем несколько часов назад смеялся, чья жизнь была переплетена с его собственной тысячей нитей — на мушке у безумного мертвеца было невыносимо. Страх был не просто эмоцией, он стал физическим уродством, сковавшим мышцы. Если палец на курке дрогнет, то пуля прошьет не одну голову, а сразу две, навсегда оборвав их общую историю. — Нил, нет!       Но в ночи дымящейся гопоти раздался один оглушительный решающий выстрел…

***

Одной неделей ранее.

      Черная вода реки лениво лизала гранит, отражая холодный свет фонарей. Саске перегнулся через перила, всматриваясь в бездну, подолгу смотря вниз, где можно увидеть лицо той, кого кинул, паскудно похоронил как собаку, а не свое искаженное отражение. Вина ворочалась в груди тяжелым камнем: каждый вздох ощущался как кража, ведь Сакура дышать больше не могла. — Вода не заберет твою боль, сколько бы ты в нее ни смотрел, — раздалось спокойствие слева.       Учиха вздрогнул. Рядом, опершись на парапет, стоял мужчина в темном пальто. Лицо скрыто тенью и маской. В этом незнакомце было что-то пугающе непоколебимое. — Вы следите за мной? — грубо бросил юноша, вытирая лицо рукавом. — Я прихожу сюда, когда тишина становится оглушительно громкой, — мужчина повернулся, и свет фонаря упал на его черты. Учитель. Тот самый учитель Какаши, что всегда веял позитивом и сиял доброжелательностью, поник. — Даже я не любил её по-настоящему. Не успел. И я знаю, что сейчас ты пытаешься утопить себя в раскаянии за неиспытанные «взаимные» чувства, чтобы не чувствовать вину, — Какаши сократил дистанцию, и жестко, как удар хлыста, сказал: — Хватит. У тебя есть проблема посерьёзнее.       Сердце пропустило удар. Воздух застрял в горле колючим комом. Саске уставился широко распахнутыми, лихорадочными глазами. Шок был физическим, почти тошнотворным, сглотнув который, пришлось долго приструнять прогоркло-кислый желудочный сок. О её смерти знал лишь узкий круг. Тело еще не успело остыть в земле, а этот человек — холодный, отстраненный с такой уверенностью сменил тему, будто имел на это право. — Что Вы имеете ввиду? — прохрипел юноша, пальцами судорожно вцепившись в холодный металл перил. — И почему говорите так, будто знаете… — Я знаю твоего брата, — грубо вломился в монолог Хатаке. Саске вцепился глазами в неоднозначный единственный торчащий глаз, а потом Какаши медленно поднес пальцы к краю маски. Послышался сухой шелест ткани, задев отросшую однодневную полупрозрачную щетину. Когда преграда пала, свет фонарей безжалостно обнажил то, что годами пряталось во тьме. Лицо не просто носило следы боя — оно было личной картой. От середины брови вниз тянулся ровный, белесый шрам, задевая глаз, из-за которого кожа неприятно натянулась, искажая когда-то мягкие черты. Глубокая борозда, оставленные чем-то острым и безжалостным, глядела на него. Почти с уверенностью Саске услышал лязг стали и крики того далекого сражения. — Ты видишь пока только смерть, — преподаватель звучал глухо, обнажая не только шрам на коже, но и надлом внутри. — А я вижу цену, которую мы платим за то, что остались дышать. Эти раны — не позор. Как и твои.       Какаши стоял перед Саске, не пытаясь прикрыться, позволяя ночному воздуху касаться изувеченной кожи. В этом жесте было больше силы, чем в любом ударе: он показывал, что выжил, сохранив в себе человека, несмотря на то, что война пыталась его стереть.       Мир вокруг окончательно сюрреализовался: плеск воды, желтые пятна фонарей и человек, который только что разрушил стену одиночного ада. Мысль о том, что Какаши был потенциальным партнёром Сакуры, не укладывалась в голове и ощущалась как абсурдный пазл. В груди вспыхнула смесь ярости и болезненного облегчения — он не один в этом безумии, но тайна, которая так ревностно охранялась им, была вскрыта. — Вы не могли знать про ее смерть, — выдохнул он, чувствуя, как подгибаются колени. — Только если… — Мой мир тесно сплетен с твоим, — закончил тот.       Учихе пришлось долго обдумывать слова. — Значит, информация о ее смерти пришла не от Цунаде? — Нил откапал ее труп, найдя все улики. И они указывают на тебя. Будь осторожен, он не станет разбираться в истине. — Блять… — слетел раздраженный шёпот.       Когда Саске, не выдержав веса открывшейся правды, резко развернулся, Какаши не бросился вдогонку, а лишь негромко произнес вслед, с полным горечи понимания, заставляя подошвы парня прилипнуть к асфальту. — Беги, если думаешь, что от себя можно убежать, — бросил он в спину. — Но прежде чем исчезнешь, ответь: ты готов бросить в этом аду еще и его?       Учиха замер, а его лечи судорожно дернулись. — Наруто… — учитель произнес это имя мягко, почти бережно. — Пока ты упиваешься виной, он гниет заживо абсолютно также. Он мучается, разрываясь между памятью о ней и твоим молчанием. Вы оба тонете, но вместо того, чтобы схватиться друг за друга, ты выбираешь трусливое бегство, — мужчина подошел ближе, почти бесшумно, положил руку на плечо юноши, и на этот раз в жесте не было давления. — Смерть забирает одного, но вина способна забрать всех остальных. Он проходит через тот же круг ада и не оставляй его там одного. Если не ради себя, то ради него — вернись и дай вам обоим шанс просто жить дальше. — Он ненавидит меня, — Саске смиренно смотрит в гудящий под ступнями асфальт. — Он видит во мне причину, по которой её больше нет. Как я могу что-то исправить, если я сам себя ненавижу в сто раз сильнее?       Преподаватель выслушал, не шелохнувшись. Лицо со шрамами в лунном свете застыло маской античного героя, познавшего поражение. — Ненависть — выжженная любовь, — тихо, но твердо произнес он. — Он ненавидит не тебя, а пустоту, что осталась на её месте, и ты — единственный, кто отражает эту пустоту так же ярко, как и он сам, — Какаши сделал шаг вперед, заглядывая прямо в глаза, заставляя перестать дрожать. — Он сейчас как раненый зверь: кусает каждого, кто подходит близко, потому что боится, что новая боль его добьет. Но правда в том, что в одиночку он просто не выберется. — Знаю. — Тогда не жди от него прощения или теплых слов. Просто приди и сядь рядом. Будь той скалой, об которую он сможет разбиться, если ему это нужно, чтобы выплеснуть яд, — Какаши на мгновение сжал его плечо так сильно, что пальцы едва не впились в кость.— Иди к нему, — тряханул он. — Не как виноватый пес, а как человек, который берет на себя смелость разделить чужое горе, когда своего — через край. Иди. Ночь не вечна.             Слова о «выжженной любви» эхом стучали в висках. Саске представлял Наруто в пустом доме и развидел не врага, а зеркальное отражение своего «Я». Набережная осталась позади черным провалом. Саске чувствовал спиной холодный взгляд человека со шрамом и понимал: маски сорваны со всех. «Сейчас не время…» — дрожал он, ковыряя въевшуюся грязь под кровавыми ногтями.

***

      Тонкий слой пыли в прихожей взметнулся, когда дверь открылась без предупреждения. Наруто вздрогнул, ожидая увидеть на пороге кого угодно — коллекторов, Нила с подкреплением или призраков прошлого в виде выученной галлюцинации, но только не его. В дверном проеме стоял Итачи. На мгновение Узумаки померещилось, что перед ним стоит его младший брат: тот же разворот плеч, те же знакомые черты лица, но взгляд… Взгляд был другим, не ожидаемо жестким. — Итачи? — выдохнул парень, и в этом коротком слове смешались шок и дикая, почти наивная радость.       Он не ожидал, что в вакууме вины кто-то протянет руку. Старший не стал тратить время на приветственные любезности, вошел внутрь, заполнив собой огромное пространство коттеджа и, отдал приказ: — Слушай меня внимательно. Времени на сантименты нет. Вас ищут. Нил не остановится, пока не зачистит всех, кто слишком много знает. Нужно уходить. Прямо сейчас, — Наруто дернулся было к шкафу, но тяжелая рука Итачи легла на грудь, останавливая. — Вещи оставь. Мы уходим налегке. Я нашел временное укрытие, там безопасно и там ты сможешь переждать, пока я не решу проблему. Это единственный шанс защитить вас.       Радость от встречи быстро сменилась ледяным осознанием реальности. Конечно, его не просто навещают… — Я могу взять ноутбук? — Иди к машине. Быстро, — скомандовал тот, проверяя углы на наличие посторонних глаз.

***

      Стены временного убежища убили всякую надежду пустить корни. Не успев привыкнуть с деревянному коттеджу, как глаза измученно изучали внутренне пространство самого крайнего дома у верхушки Редмонда. Тусклая лампа над столом едва разгоняла мрак, отбрасывая на лица длинные, изломанные тени. Наруто сидел на жестком стуле, сцепив телефон пальцами в замок. В груди росло напряжение, вытесняя страх перед Нилом и сменяясь горькой обидой. — Где Саске? — наконец спросил он, не поднимая глаз. — Почему ты привез меня сюда один?       Итачи стоял у окна, едва заметно отодвинув штору, чтобы следить за дорогой. Его силуэт будто высечен из камня. Услышав вопрос, он на мгновение замер, и эта пауза была красноречивее любых слов. — Я не знаю, — ответил он, и в его обычно стальной интонации прорезалась глухая усталость.       Узумаки резко вскинул голову, в его взгляде вспыхнула яростная обида: — В смысле «не знаешь»?       Старший Учиха медленно обернулся. Свет лампы подчеркнул глубокие складки у его глаз. — Я не видел его с того самого момента, как он узнал о смерти Сакуры, — честно признал он, и эта правда ударила по комнате холодным сквозняком. — Он исчез с радаров. И сейчас я пытаюсь спасти хотя бы тебя, пока Нил не вычислил, через кого надавить. Мы найдем его, но сначала нам обоим нужно остаться в живых. — Саске свалил. Опять, — Наруто лениво откинулся на спинку стула и продолжил язвить. — Видимо, лимит на нормальность исчерпан.       Итачи замер у окна, сжимая в руке ключи и звучал сухо и неестественно ровно: — Никаких звонков и смс посторонним, помнишь? — Угу, — Наруто закатил глаза и язвительно усмехнулся. — Сначала он портит жизнь, а потом эффектно исчезает, пока ты расхлебываешь его дерьмо. Стандартный сценарий я погляжу…       Старший резко обернулся, его взгляд на мгновение стал жестким, но он подавил гнев. — Думаю, он в затишье, — Итачи сделал шаг вперед, понизив себя до шепота. — Я попытаюсь достучаться до него. — Каким образом?       Итачи взял телефон и мгновенная смс развеяла тревогу одним простым: «Я дома. Ты где?» — писал Саске. — Все хорошо, он жив, — оповестили в слух. — Уверен?       Мужчина глянул камеры видеонаблюдения участка. — Да, — развернул он телефон экраном на Наруто.       Тот безмолвно оскалил зубы и фыркнул, скрестив руки на груди. — Слушай, — Итачи выдохнул, сохраняя ледяное спокойствие, несмотря на яд собеседника. — Давай по фактам, — он сделал паузу, методично загибая пальцы. — Саске исчез не для того, чтобы «наказать» тебя своим отсутствием. Его агрессия в твой адрес — не ненависть к тебе. Затишье — вынужденная мера. Ему нужно время, иначе он совершит ещё одну ошибку, которую мы уже не исправим, — старший Учиха положил руку на плечо парня, игнорируя его попытку отстраниться. — Я не прошу тебя его прощать или оправдывать. Я прошу понять причинно-следственную связь. Нужно действовать осторожно, чтобы дать шанс вынырнуть самостоятельно и начать нести ответственность. — На такие речи поведется только Сакура… — глянули ядовито-сизые глаза. — Которой больше нет… — и отвернулись. — «Причинно-следственные связи» не отменяют, что он подонок. Я имею полное право ненавидеть его за всё, что он натворил, за каждое слово, которое он выплюнул. Моя злость самое честное, что осталось, и он заслужил ее. И если бы не мое физическое состояние, я бы ударил его с такой силой, что вылетит последние…       Итачи слушал спокойно, не перебивая и не пытаясь спорить. Он лишь коротко кивнул, принимая этот поток агрессии как неизбежный шум. — Ты имеешь право на любую ярость, — ровно ответил он. — Я не прошу тебя простить, — он направился к двери, но на пороге обернулся и добавил как бы между делом. — В Неоне скоро Хэллоуин, — Наруто поднял исподлобья взгляд. — Будет жуткая толпа, куча народа в масках, никто никого не узнает.       Парень нахмурился, сбитый с толку резкой сменой темы. — И что? Мне плевать на тусовки. Тем более, — усмехнулся. — Я же прячусь.       Старший Учиха едва заметно улыбнулся и заговорщицки подмигнул, уже открывая дверь: — Просто помни: цифры те же.       Дверь тихонько захлопнулась с другой стороны, оставляя после себя гадкое послевкусие проклятого дня, который все никак не закончится! Наруто остался сидеть посреди пустой, чужой комнаты, сжимая в руке грёбаный кнопочный телефон, что тяжелее надгробной плиты. Гнев не угас — он сменил форму, превратившись в вязкое раздражение. — Заебись… — прошипел он в пустоту, оглядывая голые стены.       Ни вещей, ни планов, даже сраной зубной щётки нет! Узумаки чувствовал себя брошенным в эпицентре чужой катастрофы. Злость на Саске закипала с новой силой: тот сейчас где-то «страдал» и «искал себя», пока он, как последний идиот, застрял тут, не имея даже элементарных средств гигиены. Бытовой дискомфорт бесил больше, чем призывы к совести. — Цифры те же… — передразнил он, расхаживая по комнате.       Он в сотый раз посмотрел на экран телефончика. Пальцы так и чесались набрать номер и высказать всё — пропавшему, и всему этому миру, который заставил его торчать здесь в одиночестве, чувствуя себя эпицентром всех проблем и несчастий.

***

      Настал день икс. Клуб «Неон» оправдал свое название: ядовито-розовые и холодные синие лучи разрезали густой, пахнущий глицерином туман. Музыка била по перепонкам тяжелым, вибрирующим басом, заставляя внутренности дрожать в такт ритму. Вечеринка только набирала обороты, но бар уже был открыт настежь, и первые волны гостей в карнавальных масках втекали в зал. Парень переступил порог, чувствуя себя максимально чужеродным элементом. Он не привык к такому: к запаху разлитого алкоголя, к изгибающимся телам в нестройном танце, к липкому ощущению вседозволенности. Его взгляд, цепкий и тяжелый, скользил по лицам, скрытым за пластиком и перьями. Каждое пьяное тело, преграждающее путь, вызывало брезгливую настороженность. Он старался держать лицо — маску безразличного, приглашенного гостя, — но внутри всё кипело от самоосуждения. Кожаные ремни портупеи, надетые поверх простой рубашки по совету внутреннего «Я» — клеймо позора. «Выгляжу как дешёвый стриптизёр», — пронеслось в голове, когда Наруто в очередной раз поправил ремень на груди. Этот вычурный вид жёг кожу сильнее, чем неоновый свет глаза. Он пришел сюда не за коктейлями и не за случайными связями — его цель куда глубже. Сделав глубокий вдох, Узумаки двинулся вглубь толпы, стараясь не выдать, что за этим вызывающим нарядом скрывается желание свернуть кое-кому шею.       Гул басов начал понемногу вытеснять из головы лишние мысли. Наруто понял, что если продолжит стоять с лицом инквизитора — его вычислят раньше, чем он успеет моргнуть. — Надо выпить, — процедил он мысли в слух и двинулся к подсвеченной стойке бара.       Алкоголь обжег горло, на мгновение заставив забыть о давящих ремнях портупеи. Для храбрости или чтобы не сойти с ума, заказал второй, позволяя себе расслабиться и просто смотреть. В центре зала, на подиумах, освещенные всполохами ультрафиолета, двигались танцовщицы. Кожаные костюмы, блеск масла на телах и гипнотические движения в такт тяжелому биту действовали отрезвляюще и пьяняще одновременно. На их фоне собственный наряд не ощущался таким нелепым — здесь он — часть общего безумия. Глаза засмотрелись на одну из девушек, чья маска скрывала лицо, кроме ярко-красных губ. На мгновение захотелось остаться здесь, в этом неоновом тумане, и забыть про Саске, про его ложь, про инструкции Итачи о безопасности и подобной тянущей на дно тягомотине.       Ритм музыки, алкоголь и эстетика полуобнаженных тел начали вытеснять злость, заменяя тупым онемением. Но тут к стойке бара, притерся человек, чей парфюм показался до боли знакомым.       Наруто допил второй стакан, и алкогольным взглядом прищурился сквозь сигаретный дым, вглядываясь в фигуру за барной стойкой. Высокий, широкоплечий, с тем же характерным разворотом головы и повадками… — Эй, — хрипло вырвалось у него. Сердце ухнуло куда-то в пятки, а кулаки разжали стакан виски. — Хватит прятаться, ублюдок, поворачивайся!       Наруто подался вперед, едва не опрокидывая пустой стакан, уверенный, что поймал «беглеца». Бармен, до этого методично протиравший шейкер, замер. Он медленно поставил посуду на полку и не спеша повернулся. Это был не Саске. Черты лица мягче, но взгляд — лицемерно холоднее — сходство поражало до дрожи. — Еще один, — процедил Сай, без капли гостеприимства. Только накопленная за смену усталость с примесью ярости блестели в темных глазах. — Ты за сегодня уже пятый, кто путает меня хер знает с кем, — он с размаху бросил полотенце на стойку и перегнулся через нее, сокращая дистанцию до минимума. — Меня это бесит. Хочешь драмы — иди в театр. Хочешь пить — заказывай.       Наруто опешил, чувствуя, как градус моментально выветривается под двусмысленным испепеляющим взглядом: — Прошу прощения. — Заказ? — Повторить.       Бармен, чьи скулы ходили желваками от злости, вдруг резко сменил гнев на профессиональную маску. С пугающей, почти издевательской любезностью Сай выставил новый стакан, украшенный долькой лайма. — Заказ, — слащаво-ядовито произнес бармен, слегка поклонившись.       Узумаки, скрипнув зубами, схватил бокал. Алкоголь обжег горло, но на этот раз не принес расслабления — только удушливое чувство унижения. Он уже собирался, уходить от недружелюбных ребят, как вдруг в кармане брюк завибрировал тот самый старый кнопочный телефон. Этот звук — резкий, допотопный — разрезал неоновый гул клуба прямо в его ушах. Наруто вытащил аппарат, чувствуя, как вспотели ладони. На маленьком тусклом экране светилось одно новое сообщение от неизвестного номера. Он нажал на кнопку, и сердце пропустило удар. Там не было текста. Только зашифрованная геопозиция и короткая приписка в конце: «До начала 15 минут. Ты хорошо замаскировался. Даже я узнал тебя не сразу».       Парень резко вскинул голову, оглядывая толпу в масках, понимая, кому принадлежат эти буквы. Наруто выдохнул, залпом допив остатки. Алкоголь приятно зашумел в голове, приглушая острые края нарастающей паники, но оставляя сознание достаточно чистым, чтобы помнить схему. Нужно помнить: он такой же пьяный гость, ищущий туалет или уединенный угол, а не человек, знающий нечто большее.       

***

      В глубине пропахшей смрадом неоновой комнаты, отделенной от основного ада клуба, ожидали. Юноша сидел спиной к двери, расставив ноги чуть шире, горбя спину. В его позе сквозила та самая выверенная, почти болезненная эстетика, которая всегда выделяла среди прочих. В пальцах тлела сигарета, тонкая струйка дыма лениво вплеталась в синие лучи света. Со стороны Учиха — воплощение спокойствия. Но внутри ежились и скреблись мысли, как загнанные звери. Образ погибшей подруги всплывал перед глазами каждый раз, когда моргал. Жгучее чувство вины Саске пытался утопить в рутине заказов, которые методично прокручивал в голове, стараясь вытеснить из памяти другое — основное лицо. Лицо того, которого он жестоко оттолкнул.       Вид его красноречивей слов: ворот белой рубашки помят, а на ткани алел смазанный след красной помады. Такой же след — едва заметный, призрачный — остался на собственных губах. След не случайного, а проплаченного контакта. Очередная попытка почувствовать себя живым через чужую плоть не только на губах. Помада стиралась, оставляя лишь горечь табака и пустоту. Саске посмотрел на часы. Время почти вышло. Он подавлял дрожь в руках, затягиваясь в последний раз, пока мысли о прошлом окончательно не растворились в щелчке открывающегося замка. — Я пожалуюсь вашей администрации, — сказал строго вошедший клиент, стояло Учихи навострить уши, но не обернуться. — Товарный вид заказа безоговорочно испорчен.       Брюнет вздрогнул от пропитанного сарказмом и знакомой интонацией, ударяющего в спину резче, чем ледяная вода, вибрацией. Он медленно, в неясном самому оцепенении, повернул голову. В голове взорвался сверхновый хаос из тревоги. Мысли запутались в клубок. Мозги бежали в рассыпную. Пульс забился где-то в горле, мешая дышать, а перед глазами на миг поплыли кровавые круги — те самые, из воспоминаний о ссоре. Саске сглотнул, глядя в ненавистные глаза пришедшего. Он увидел всё: напряженную закрытую позу, и нелепый наряд. Хаос сменился защитной реакцией — саркастичным тоном. — Надо же, — прозвучал он хрипло, но с той самой надменной искрой, которую Учиха использовал как щит. — Какой эффектный выход. Ты решил сменить профессию или перепутал адрес?       Губы затянулись, выпуская дым в сторону гостя. Учиховских взгляд медленно, почти оценивающе, скользнул по ремням на широкой груди Наруто. — Хотя, знаешь… — он криво усмехнулся, подмечая, как кожа врезается в ткань рубашки. — Тебе на удивление идет, — о подчеркивающей опасную маскулинность решил скромно умолчать. — Жаль только, что под этим фасадом всё тот же мальчишка. Что ты тут забыл? — Я снял тебя, — грубая рука Наруто оглушающе громко захлопнула входную дверную щель. — Я знал, где ты прячешься.       Вспыхнула очевидная ярость. — Вот, Итачи… — скалился Саске, до готовых ударить кулаков. — Убью его… — Хм, — Узумаки глубоко вдохнул, чувствуя, как внутри всё клокочет от желания вцепиться эстету в горло, но вспомнил ледяной тон Итачи и слова. Маска спокойствия дала трещину, но оставаясь ровным, почти пугающе сухим, произнес: — Я пришел не за комплиментами моему «прикиду», — он сделал шаг, игнорируя дым сигареты. — И не для того, чтобы мериться с тобой письками. Итачи на грани того, чтобы поднять на уши весь город, а ты сидишь здесь, в помаде и позе мученика, и думаешь, что твоё затишье — выход?       Саске медленно стряхнул пепел, не сводя взгляда. Его оцепенение сменилось глухим раздражением. — Моё «затишье», как ты выразился, — единственный способ не дать этому миру окончательно меня сожрать. Ты обвиняешь меня в эгоизме? А то, что ты притащился сюда, рискуя всем, просто чтобы выплеснуть на меня свою праведную ярость — это не эгоизм? Тебе не жаль её, тебе жаль своего уязвленного самолюбия, потому что я ушел, не спросив разрешения. — Мне жаль её, — Узумаки выделил каждое слово, сокращая дистанцию. — И мне жаль, что ты решил, что смерть — это повод для очередного исчезновения. Ты говоришь, что на твоих руках кровь? Так иди и отмывай её делом, а не сиди в неоне, притворяясь великим мучеником. Ты думаешь, один здесь страдаешь? Мы все в этом дерьме! Но только ты решил, что имеешь право на передышку, пока остальные разгребают последствия.       Учиха резко встал, и его спокойствие наконец дало сбой. Белая рубашка с алым следом на воротнике опасно натянулась. — Ты ничего не знаешь о том, что я чувствую! Каждый раз, когда я закрываю глаза, я… — он запнулся, и в комнате повисла тяжелая, густая тишина. — Я не притворяюсь, а пытаюсь выжить, чтобы не потащить за собой на дно и тебя. Мой уход — подарок. Чтобы вы не дышали этим тленом вместе со мной. — Нам не нужны твои подарки, — блондин подошел почти вплотную, глядя прямо в глаза, полные хаоса. — Нам нужно, чтобы ты перестал строить из себя больного и начал действовать. Мы здесь, потому что ничего не изменилось с нашего последнего разговора. И если мы сейчас не договоримся, то следующая вечеринка будет на твоих поминках. — Угрожаешь? — Предупреждаю, — давя миролюбивость примкнул он. — И дело не в моем желании накрошить тебя, а в том, что ты не знаешь, когда во время остановится.       Учиха приподнял одну бровь. — Ты что-то путаешь. — Пойми правильно, — Наруто намерено вздохнул так, чтоб собеседник учуял запах перегара. — Ты пьян. — А ты — слеп. И это хуже алкоголя. Он выветрится. А слепота обычно прогрессирует.       Учиха сузив губы, погулял ими по лицу и втягивая скулы. Узумаки долго смотрел в глаза, видя не только надменность, но и ежащееся отчаяние, о котором предупреждал Итачи. Гнев еще пульсировал в висках, но он заставил себя разжать кулаки. — Саске… — тише, лишившись прежней стали. — Я всё еще хочу врезать тебе за те слова, что ты наговорил. И за то, что мне пришлось нацепить это кожаное дерьмо, чтобы попасть сюда. Но… я здесь не для того, чтоб добить… — он вошёл в личное пространство, но без угрозы. — Итачи прав. Ты сейчас — как оголенный провод. Ты думаешь, что наказываешь себя одиночеством и заказами, но на самом деле убегаешь от чувств. Твой уход — не подарок, а дыра, которую ничем не заткнуть. Мы… я… — он запнулся, подбирая слова, которые давались с трудом. — Я тоже виню себя за то, что не удержал её. И за то, что не удержал тебя тогда. Тебя в первую очередь…       Учиха замер с сигаретой у самых губ, и его рука заметно дрогнула. След помады на шее в холодном неоне отдавал отголосками настоящей раны. Глядя на то, как дым окутывает бледное лицо юноши, Узумаки дрогнул, претерпевая его томное дыхание почти у губ. — Не возвращайся, если не готов. Но перестань играть в прятки. — Возвращаться куда? — Ко… мне, — прозвучала неожиданная робость.       Учиха вскинул брови и медленно выдохнул дым, и в этом выдохе, немного ушла часть оцепенения, которое сковывало все эти дни. Он смотрел на возбуждающую нутру, неприлично идущую портупею. — Цифры действительно остались те же, — тихо ответил Саске, туша сигарету в пепельницу на тумбочке.       Между ними вибрировало пространство, наэлектризованное до предела — то самое «между», которое физически ощущалось как натянутая до звона стальная нить. Их тянуло друг к другу с силой гравитации двух столкнувшихся планет. В каждом рваном вдохе, в том, как кончики пальцев одного невольно подрагивали, стремясь сократить оставшиеся сантиметры до чужой ладони, во взглядах, что пересекались и тут же рассыпались искрами — все читалось в них! Голодное, почти животное желание коснуться, зарыться пальцами в волосы, убедиться, что живой, теплый, настоящий, неистово больно рвало душу, но остаточная обида стояла между ними невидимой прочной стеной. Каждое брошенное в прошлом слово, каждый акт предательства застыли острыми осколками стекла. Стоило одному качнуться вперед, как в памяти всплывала старая боль, заставляя мышцы деревенеть, а челюсти — сжиматься. Это была глупая пытка близости. Они стояли так близко, что чувствовали жар чужого тела, но эта невидимая преграда делала любое касание невозможным, почти кощунственным. Рука Наруто замирала, имитируя жест утешения, но в последний момент пальцы судорожно сжимались в кулак и прятались в карман. Позволить себе дотронуться сейчас — значило простить, а простить — значило проиграть в затянувшейся войне с самим собой. Они замерли в мучительном равновесии, как два магнита, которые одновременно и безумно тянутся друг к другу, и отталкиваются с той же дурной силой.       Тишина в комнате стала невыносимой, густой и едкой, как дым сигарет. Наруто не выдержал первым. С резким, почти рваным выдохом он сократил те несчастные сантиметры. Рука — напряженная, с побелевшими костяшками — вцепилась в край уже не белой рубашки. Пальцы грубо прошлись прямо по смазанному следу красной помады, словно пытаясь содрать чужой цвет вместе с кожей. — Ненавижу, — прошипел он с глухим вибрирующим от ярости шепотом. — Ненавижу твою чертову работу. Ненавижу этот дешевый театр, где из тебя делают товар. Ты называешь это сглажено заказами, забывая о грязном слове — проституция, — он сжал ткань на груди Саске так сильно, что послышался легкий треск ниток. Его трясло от близости и осознания, что все-таки сломался и коснулся первым. — Ненавижу, когда тебя трогают чужие руки, — он поднял взгляд из гремучей смеси собственничества и боли. — Каждая дрянь считает, что может оставить на тебе свой след. Но ты ведь знаешь правду, — Узумаки подался еще ближе, касаясь лбом лба партнера, так что их дыхание стало общим, рваным и горячим.— Только я имею на это право. Слышишь? Только я. Все остальные касаются лишь оболочки, но меня выворачивает от мысли, что они вообще посмели к тебе приблизиться. Ты мой. Даже если мы сейчас ненавидим друг друга до хруста в костях.       Учиха замер, не пытаясь отстраниться, лишь чувствуя, как через это грубое касание к нему возвращается жизнь, которой так старательно избегал. Он мгновение назад казался ледяным изваянием, вдруг дрогнул. Весь напускной цинизм и эстетичное спокойствие осыпались, как сухая штукатурка на заброшке. Когда пальцы Наруто вцепились в рубашку, сминая ткань вместе с остатками чужой помады, Саске ощутил, как по позвоночнику пробежал электрический разряд. Он млел от этой грубости, от этого собственнического тона, который прошивал насквозь сильнее любой ненависти. Его тело, привыкшее к холодным, механическим касаниям клиентов, теперь предательски отзывалось на это единственное живое тепло. Он почувствовал, как к лицу приливает жар. Густая, обжигающая краска медленно залила скулы, кончики ушей и шею, контрастируя с белизной измятого воротника. Этот румянец выдавал с головой: за ним скрывался не расчетливый делец, а человек, который до безумия изголодался по праву быть «чьим-то». — Тогда сотри это, — Саске выдохнул с чувством полного подчинения. — Если ты единственный, кто имеет право… сотри с меня их всех.       Он прикрыл глаза, не в силах выносить этот тяжелый, ревнивый взгляд, и чуть подался вперед, подставляя лицо. Вся его броня пала. Саске стоял перед ним дрожащий, злой на самого себя, но абсолютно покорный внезапному, яростному проявлению любви. — Ну же…       Наруто не стал церемониться, его терпение, истончившееся за дни неизвестности и ярости, лопнуло в тот же миг, когда он увидел покорный наклон головы. Руки рвали ткань на груди юноши с такой силой, что пуговицы градом брызнули в разные стороны, с сухим стуком ударяясь о стены и теряясь где-то в тенях пола. Теперь между ними не осталось даже тонкого слоя хлопка. Саске обнаженный до пояса, беззащитный в своей наготе сливавшийся с изнурительными шрамами, просто молчал. — Больше ты это дерьмо не наденешь, — прорычал Наруто с чувством жжёной обиды. — Я не дам тебе снова превращаться в этот глянцевый манекен.       Узумаки смотрел и чувствовал, как под ладонями бешено колотится чужое сердце. Обида никуда не ушла, всё еще жгла изнутри, но сейчас трансформировалась в темную, густую потребность показать, что Учиха важен. — Смотри на меня, — приказал блондин, заставляя оппонента поднять глаза. — Забудь про заказы. Забудь про всё, что было в этих стенах. Здесь только ты и я. И ты не уйдешь, пока я не пойму, что ты не врёшь.       Учиха лишь судорожно вдохнул, не в силах сопротивляться этой силе, которая была единственным спасением: — Поцелуй меня, — потянулись губы, но сизые глаза хитро прищурились, а голова Наруто покачалась в легкой плавной отрицающей амплитуде. — Я знаю, чем это закончится… — Нару… — пошатнулся Саске. — Нет. — Пожалуйста…       Наруто издевальчески медленно отбросил остатки сорванной рубашки в сторону и, притянул Саске к себе, мягко обхватив его затылок. Пальцами зарываясь в темные волосы, прижался своим лбом к его, заставляя чувствовать каждый рваный выдох. В этом было всё: и перенесенная боль потери, жуткий страх и яростная, собственническая нежность. Наруто не целовал, а вдыхал его жизнь, убеждавшись, что под пальцами живая пылкая кровь. Учиха хрупкий, податливый инструмент, несмотря на перманентно опасную ауру. И эта внезапная беззащитность заставляла блондина сжимать объятия еще крепче, до боли в ребрах. — Паршивец… — выдохнул прямо в губы без капли злости, с бесконечным облегчением. — Самый конченный мудак, которого я знаю.       Губы коснулись виска Саске, там, где пульсировала вена, смывая своим теплом ощущение холода. Впервые за долгое время брюнет позволил себе просто дышать, зная, что его держат и не отпустят. — Прости меня… — И ты меня.       Страх переплавился в тяжелое, лихорадочное желание. Наруто накрыл чужие губы грубо, властно, ставя финальное клеймо собственности. Это не нежный поцелуй из фильмов, а сам яд, который они копили друг на друга изнурительными днями, что чувствовался в привкусе алкоголя и табака. Наруто не целовал, а жадно выдыхал свою злость, одновременно забирая чужую боль себе. Его руки, всё еще напряженные, переместились на челюсть, фиксируя лицо, не давая отвернуться или скрыться за привычной маской безразличия. Ошеломленный напором Учиха, рухнул, рвано выдохнул в поцелуй и, подаваясь навстречу, дрожащими пальцами вцепился в кожаные ремни портупеи. Он отвечал так же неистово, с каким-то отчаянным всхлипом глубоко в горле, окончательно стирая остатки чужих прикосновений. Этот поцелуй стал их личным перемирием. Среди гулко слышимых басов, бьющих в стены, они наконец-то нашли единственную точку опоры — друг в друге. В столкновении губ, сбивчивого дыхания, вспыхнул один неоспоримый факт: они живы, и они здесь. — Повернись, — очередной приказ, от которого не хотелось убегать.       Учиха перевернулся спиной и гулкое дыханье партнера ощутилось на затылке — в самой чувствительной зоне, к которой бесцеремонно касалась противная чужеродная кожа, но от его рук — не отказывалась. Наоборот, впервые желал утонуть в его крепких объятиях, что никогда не сделают больно и Наруто обнял. — Не тяни, — рука Саске поползла наверх, касаясь горячей смущенной щеки блондина.       Когда воздух стал обжигающим, внутри Узумаки что-то сдвинулось. Это не порыв страсти — это похоже на то, как в старом механизме провернулась заржавевшая шестерня, выпуская на волю нечто, что долго дремало под слоями морали. Взгляд Наруто мгновенно изменился. Живая, человеческая боль и ревность в глазах потухли, сменившись ярким, хищным блеском. Иная личность, темная и расчетливая, вытеснила прежнего парня, смотря на содрогающегося Учиху не как на любимого человека, а как на идеальный, сломленный инструмент. В голове нового игрока мгновенно созрел грязный план. Наруто понял, что теперь, когда Саске полностью открыт, млеет и ждет защиты, им можно манипулировать как угодно. — Знаешь… — прошептал он ниже, с пугающей, бархатной вибрацией на ухо. — Раз уж ты так жаждешь принадлежать только мне, мы… используем это…       В кривой усмешке глядя на огромную кровать, в уме выстраивалась схема, как использовать внезапную покорность. Это было не спасение, а начало новой, куда более изощренной формы рабства. Саске, ослепленный чувствами, не заметил, как в руках его спасителя блеснула сталь нового, беспощадного замысла. — Ляг, — толкнули в спину, и Саске почти кубарём полетел на перину, переворачиваясь на спину и смотря снизу вверх на подходящую к краю фигуру. — Голову свесь, — отдали приказ, а затем лязгнули ширинкой. Тень от члена Наруто накрыла ошарашенное лицо. Учиха все понял. — Давай, — непринужденно подтолкнули, и тогда головка упала на язык.       Для собственного удобства, Учиха прогнул шею ниже и благо высота кровати идеально повторила начало ног. Наруто мягко трогал выпирающих кадык бледной тонкой кожи, проходясь от ключиц до подбородка и терялся в приятных ощущениях. Когда каждое движение склизкого языка, касалось самой чувствительной точки — срывало башню. В какой-то из моментов Узумаки не выдержал, сжал шею до тихого хрипа — так как обычно впиваются пальцами в поясницу. Горло больно обожгло, Учиха дрогнул, чуть не поперхнувшись в естественных выделениях, но замер, упираясь носом во влажные яйца. Когда Узумаки почувствовал жаркое дыхание, он сильнее сжал шею, нагло забрав контроль в свои грубые руки. Пальцы лежащего юноши впились в столбы грубой ткани ног Наруто, а свои собственные пытался угомонить в рефлекторных попытках согнуться в коленках от каждой глубокой и нетерпеливой фрикции. Глухое сопротивляющие мычание только заводило, и Саске чувствовал это. Грань не просто стерлась — она рухнула с оглушительным треском, превращая недавнюю нежность в нечто уродливое и тяжелое. Пальцы, только что ласкавшие затылок, теперь грубо вжимали в тиски, лишая кислорода. От того, кого любишь, насилия не ждешь до самой последней секунды, пока кожа не начинает гореть от удара по щеке или слишком сильного давления. Саске ощущал, как тело Наруто драло горло, как его член раздвигал кольца хрящевой гортани, рельефно двигаясь в экстазе. В знакомом голосе не осталось ничего человеческого — только ледяной расчет. Это было предательство на молекулярном уровне, но Саске не сопротивлялся, замер, превратившись в безжизненную куклу, позволяя ему или «другому ему» делать с собой всё, что заблагорассудится. В его голове пульсировала только одна гадкая уродливая мысль: «Я заслужил это. За Сакуру, за ложь, за всё». Саске закрыл глаза, вжимаясь в мускусные яйца, и терпеливо ждал, когда шквал чужой жестокости иссякнет. Вот она — страшная, искаженная форма преданности. Учиха был готов позволить сломать себе кости, лишь бы не возвращаться в пустоту одиночества. Любовь превратилась в добровольный эшафот, где он сам подставил шею под удар, моля только об одном: чтобы этот человек, кем бы он сейчас ни был, не уходил.       Спустя, пару фрикций, с продолжительным стоном наружу хлынуло горячее семя, заполняя рот до булькающих пузырьков. Рефлекс сработал быстрее, чем разум — Саске отстранился, выпрыгивая из-под Наруто, задыхаясь, кашляя и ловя удушливые вертолеты, будто алкоголь пил не Узумаки, а он сам.       Сущность внутри блондина, не знающая жалости, методично проверяла материал на излом, и увидев абсолютную, пугающую покорность, придвинулась, схватила мышцы нижней челюсти и сильнее надавила на горло, заставляя запрокинуть голову и смотреть на мигающие неоновые лампы через пелену слез. — Ты ведь этого хотел, верно? — он звучал как шуршание песка по гробовой доски, чувствуя, как по рукам, в щель между щек и кисти просачивается собственная сперма. — Быть никем. Быть вещью. Чтобы кто-то другой решал, когда тебе дышать, а когда захлебываться.       Узумаки не просто причинял физическую боль — он выжигал волю, слово за словом превращая личность любимого в послушный пепел. Насилие стало психологическим прессом: он издевательски напоминал о никчемности и отсутствия выбора каждым грубым движением, пока у Саске не осталось ни одного аргумента в свою защиту. В какой-то момент внутренний стержень брюнета окончательно хрустнул.       Сущность в оболочке Наруто отстранилась, поправляя портупею и глядя на результат своей работы. Перед ним стояло сломленное, прекрасное в своем разрушении оружие. — Я жду тебя снаружи, — ледяной приказ разрезал тишину. — Но не для секса. Ты выйдешь отсюда тем же путем, что пришел сюда я и только попробуй улизнуть. Я уничтожу в тебе последнее, а потом надругаюсь, пока ты теплый…       Учиха едва заметно кивнул, и Наруто подойдя к двери, разведав обстановку, просто ушел, оставляя за собой шлейф гадости и лицемерия, вне зависимости от того, что в нем говорило.

***

      Холодный ночной воздух после душной вечеринки не принес облегчения — только острое, физическое чувство предательства. В ушах звенел голос того, кто клялся не причинять боль, но оставил на коже горящие следы недавнего насилия. Учиха вышел на улицу, обговорив с Итачи путь Наруто в притон, но не разбирая дороги, оглушенный контрастом между веселыми хэллоуинскими масками прохожих и персональным адом, из которого только что вырвался. Саске остановился неподалёку от входа и застыл в ожидании, поглядывая на время в телефоне. Наруто долго не было. Может, разминулись в толпе или… он обманул? И пока в голове метались мысли, глаза не заметили тени в глубине переулка. Выжидавший не дрогнул. Короткий щелчок пневматики — и тонкая игла с транквилизатором вонзилась точно в шею. Мир качнулся. Резкая вспышка боли в месте укола сменилась ватной, непреодолимой слабостью. Колени подогнулись, асфальт бросился навстречу, а отдаленные звуки праздничной толпы стали фоновым шумом, уходящим под воду. Саске не успел закричать, прежде чем его сознание окончательно погасло, а из темноты вынырнули фигуры. Безмолвные, слаженные, подхватили обмякшее тело под руки, не дав коснуться земли. Для случайного прохожего это выглядело бы как группа друзей, помогающая перебравшему приятелю дойти до такси. Но его не вели к машине…       Холодная ночь ударила в лицо, едва за Наруто захлопнулась тяжелая дверь клуба. Юноша замер на крыльце, озираясь по сторонам в поисках знакомого силуэта. Улица не была забита толпой, только остаточными гостями в блестящих костюмах. повсюду слышался пьяный смех, громкие разговоры кучек, но Саске нигде не было. Наруто выудил из кармана телефон и набрал номер, а в ответ услышал лишь сухой автоответчик: — «Абонент находится вне зоны действия сети».       Внутри мгновенно вспыхнула буря. Стоило только дать слабину, как Учиха выждал момент для смачной пощечины. В голове пронеслась мысль: «Специально вырубил телефон и опять сбежал, уёбок». Кулаки непроизвольно сжались, а по венам потек раскаленный свинец негодования, но так же быстро погас, оставив после себя лишь горький пепел избыточных чувств. У него нет сил догонять, опять выяснять отношения или стучаться в закрытые двери. Узумаки глубоко вздохнул, выпуская изо рта облачко пара, и решительно спрятал руки в карманы длинного серого пальто. Подняв воротник, он развернулся спиной к шумной толпе и зашагал прочь, прочь от «Неона» даже не подозревая, что в этот самый момент, всего в паре сотен метров, произошло тщательно спланированное кем-то похищение.