Утоли мои грёзы

      Саске переступил порог квартиры, и домашнее тепло, которое всегда дарило уют, сейчас удушило. Откинув пыльное, валявшееся на асфальте пальто, он застыл, не в силах даже отряхнуть.       Прижимая ладонь к перебинтованному плечу, сквозь пальцы, которого вовсю проступало багровое пятно, он неожиданно резко прямо в дверях наткнулся на старшего брата. Итачи замер, мгновенно оценив бледность, побитость лица, липкую кровавую руку, открыл рот, но младший перебил прерывистым шепотом: — Не ори… сначала послушай. — Клиент? — Нет, драка. Не перебивай! — Помощь нужна? — Ах, я только что от скорой! — прорычал Саске. — Мне нужно, чтоб ты узнал про Узумаки Кушину. Куда ее перевели. — Она там же, где был ты, — огрели бесстрастно. Саске в миг потерял способность дышать. — Наруто понял, что приемный? — Ты знал, — выдал тот скорее удивительно, чем вопросительно. — И молчал… — У меня есть ее досье, — утвердил Итачи. — И я больше скажу. Там содержаться такие вещи, которые Наруто пока не готов принять. — Пф, — фыркнул тот. — Не думаю. Он сейчас поживее меня будет, — Саске нагнулся, аккуратно снимая берцы одной рукой. — Ему нужно это. Сможешь добыть пропуска?       Итачи устало глянул в сторону офиса. — Папка на верхней полке, — сказал он и вышел из дома.       Шатаясь, вытирая кровавые сопли, Саске добрался до кабинета. Испачканные липкие в металле пальцы, с трудом справились с замком ящика, но вот она — тяжелая кожаная папка. В ней были не просто бумаги, а ответы. Прижав добычу к груди, Учиха дополз до стола и плюхнулся на стул, судорожно вдыхая запах типографской краски и пыли. Открыв выделяющуюся из всех папку, Саске внимательно изучил досье, вспоминая, свое тогдашнее пятилетнее. Все намного хуже, чем он мог себе представить. И в конце — вишенкой на торте — страшная правда — причина перевода в закрый пансионат, от которой по телу пробежался жгучий ток.

***

      Прошло несколько мучительных молчаливых дней, прежде чем тишину выходного разорвал резкий звонок. Наруто едва забывшийся сном, вздрогнул и нащупал телефон. Голова ещё побаливала от удара, но хотя бы не кровила. — Я нашёл Кушину, — голос Саске в трубке был сухим и надломленным. — У меня есть адрес.       Шок прошил сознание быстрее, чем понимание: Саске больше не злится? Узумаки резко сел, чувствуя, как внутри всё леденеет. — Нужно ехать, — выдвинул блондин, жмурясь глядя в окно. — Ты поедешь со мной? — в голосе послышалась робкая надежда, смешанная с отчаянием.       Учиха на мгновение поджал губы. В памяти всплыла тогдашняя стычка. Обида жгла не меньше полученных физических ран. — С чего бы вдруг? — проворчал он, стараясь скрыть дрожь в голосе за грубостью. — Чтобы вновь на глазах у всех устроить сцену ревности? Нет, Нару, так не пойдет. — Пожалуйста… — жалобно прошептали в трубке. — Одному мне страшно.       Саске сделал паузу, тяжело дыша в трубку, претерпевая самопредательство. Он давно отсек часть личности, чтобы стать удобным пазлом, перестал слышать себя. Постоянная фальшь вызывает тошноту и чувство липкой грязи на душе. Глубоко внутри копится обида, которая рано или поздно выгорит в полное безразличие. Саске становится идеальным отражением узумаковских нужд, осознавая окончательно, что воплощается в то, чего так сильно боялся. — Буду через десять минут.

***

      Черный Лексус выплыл из дымки осени бесшумной тенью, прежде чем утробно, породисто рыкнуть у самого забора. Глянец кузова впитывал свет пасмурных туч, превращаясь в текучую нефть. Двигатель не заглох — он продолжал низко вибрировать, транслируя едва уловимую угрозу и статус. Водитель будто отлит из того же металла. Расслабленная поза, пальцы, едва касающиеся руля, и этот невыносимо притягательный холод в прищуре. На Саске черный кожаный плащ, который мягко поблескивал в полумраке затонированного салона, подчеркивая широкие плечи. Под плащом угадывалась фактура утепленной кофты в тон, мягкость которой контрастировала со строгими линиями классических брюк и до блеска начищенных ботинок, выглядя притягательно и опасно — человек, который привык контролировать всё, от оборотов двигателя до чужих жизней, не просто ждал — он владел этим моментом. Наконец-то.        Дверца захлопнулась с глухим, дорогим звуком — Наруто сел в кресло. В салоне повисла тяжелая пауза, разбавляемая плохо слышным шелестом климат-контроля. В салоне пахло кожей и привычно дурманным парфюмом, но атмосфера была наэлектризована. — Ты опоздал, — Учиха глянул в зеркало заднего вида.       Наруто посмотрел на партнера так, словно тогдашняя драка была спровоцирована не им. Не обращая внимания, Саске плавно выкручивал руль, где Лексус послушно отозвался коротким, яростным рыком. Наруто глянул на себя в пассажирское зеркало. Бледный пшеничный блонд, выбивающийся из-под козырька низкой черной кепки, резко контрастировал с глухим цветом волос, а стальной блеск нескольких сережек в хрящах добавлял лицу холодности. Свободный бомбер цвета хаки висел на нем тяжелым оверсайзом, придавая фигуре внушительный, почти грозный объем. Под засученными рукавами куртки скрывалась настоящая броня: плотная чернильная вязь, недавно добитых и покрытая заживляющей пленкой, татуировки. Рисунки лежали так густо, что лишь при определенном свете можно было угадать рельеф старой боли, навсегда спрятанных под слоем личной истории. Нижняя часть образа поддерживала общую массивность: свободные черные штаны, сужающиеся к низу, мягкими складками оседали на голенища тяжелых, побитых, но вычищенных берц. Весь облик транслировал молчаливое предостережение — человек, который привык защищаться, выстраивая вокруг визуальный барьер, внезапно раскрепостился. Не то что Саске — вечный пафос и желание выставить на показ эстетику мрачной романтики. — Долго еще будешь сверлить дырку в лобовом? — небрежно бросил Наруто, мельком взглянув водителя. — Ровно столько, сколько понадобится. — Хватит, а, — губы Узумаки тронула едва заметная усмешка, когда рука хлопнула солнечным козырьком. — Гнев тебе не идет. Особенно в этом прикиде. На очередные похороны собрался?       Учиха прыснул едким взглядом и, подавляя желания ярости, процедил: — На заднем сидение есть кое что для тебя.       Машина плавно тронулась, вжимая пассажира в кресло. Город за окном превратился в размытые полосы серости. Наруто оглянулся и увидел толстую папку. Когда она оказалась в его руках, Наруто спросил: — Что это? — Листай.       Время в салоне растягивается, звуки дороги затихают, превращаясь в неразборчивый гул. Папка падает на колени неожиданно тяжело. Наруто ощущает шероховатость картона и холод металлических скрепок. Это просто предмет, но от него исходит странная, почти ощутимая тревога. Он медленно читает строчки, взгляд сосредоточен на каждом фрагменте: фотографии, вырезки, статьи. Взгляд цепляется за официальные штампы, даты, сухие медицинские термины. С каждой прочитанной буквой дыхание становится более поверхностным. Реальность начинает двоиться: Наруто всё еще сидит в кресле пассажира, но сознание уже там, в стерильных коридорах закрытого учреждения. По мере того как факты складываются в единую картину, в груди разрастается ледяной ком. Узумаки не просто читает о безумии, а узнает в диагнозах свои собственные черты. Он генетическая бомба замедленного действия, которая давно отсекала цифры. Страх за себя мгновенно сменяется ужасом перед собственной потенциальной опасностью. Он смотрит на безмятежный профиль Саске, на прохожих за стеклом, и видит потенциальных жертв. Собственное тело — клетка для безумного хищника. Это не открытие, а аморальное подтверждение истинной сущности. Его руки медленно закрывают папку. На лицо врастает идеальная маска безразличия, прикрытая выжженной дотла реальности. В голове пульсирует последняя прочитанная фраза, зацикливаясь, как заезженная пластинка: «…пациент невменяем; орудие убийства — скальпель; количество жертв среди персонала — восемь…»       Он откидывает папку назад и сам плюхается на спинку сиденья, аккуратно положив взмокшие от стресса ладони на колени, стараясь не смотреть на свои пальцы, которые теперь всегда пахнут чужой кровью. — Теперь ты знаешь, чуть больше… — Саске почувствовал на себе пристальный взгляд.       Лексус взревел, заворачивая на пустую трассу. — У меня нет слов… — спустя продолжительную паузу, говорит Наруто. — Она пишет, что не может контролировать себя… — Очевидно, что головой, ты пошёл в мать, — блеснула гнусная ухмылка.       Наруто цокнул, мотая головой: — Ты поругаться хочешь? — Нет, просто меня бесит, что из-за твоей ревности, я почти стал свидетелем смерти… причем твоей же, — прошипел Саске, вдавливая пальцы в руль с лицом цвета томата, где вены на шее вздулись, как гитарные струны. — Бесит, что мне приходится бегать за тобой. Говорить очевидные вещи! — Не нравится, да? — Наруто, вольготно развалившись в кресле, задумчиво рассматривал носки берц. — Теперь ты понимаешь, какого мне было. — Ты мне мстишь? — Так же не осознано, как и ты, — он лучезарно улыбнулся и подмигнул собеседнику.       Учиха кипел от злости, а потом душевная агония перетекла в беспокойство. — Как твоя голова? — Все хорошо, — отзывался Наруто, поглядывая на уши цвета ярости с поджатыми губами. — А твое плечо? — Водить могу.       Перед тем, как отвернуться и уставиться в боковое стекло, Узумаки прыснул: — Прекрасно…       Шум шин о сухой асфальт превращается в надрывный шепот. Ритмичный стук поворотника бьет по нервам, словно метроном, отсчитывающий секунды до взрыва. Саске тяжело вздыхает и этот вздох ярче любых негативных эмоций. — Знаешь, — наконец выдавил он едва слышным, надтреснутым голосом, — Иногда мне думается, что ты моя личная пытка, посланная мне за грехи в прошлой жизни. — Так и есть, — усмехнулся Наруто. — По-любому в какой-то из всесилен я бегаю за тобой и позволяю тебе вытирать об себя ноги. Но не в этой, — блеснули хитрые глаза.       Учиха усмехнулся, покачивая головой: — Это ты так прощения просишь? — А есть за что? — Да! — вскипело громкое отчаяние. — Определённо!       Наруто фыркнул и отвернулся: — Почаще бы ты думал не о себе…       Втягиваясь сквозь зубы со свистом, Учиха пытался заполнить не только легкие, но и ледяную пустоту, что разверзлась внутри. Его грудная клетка расширилась до предела, удерживая этот вдох на несколько секунд — мгновение абсолютной, вымученной статики. — Ладно, — выдохнул он. Выдох получился длинным и тяжелым, вместе с ним из плеч будто ушел свинец. — Ладно… — Саске проморгался, не забывая про поворотник. Когда машина завернула на трассу в бесконечное поле, он продолжил. — Наруто, послушай меня, пожалуйста, — его голос звучал неестественно ровно, на одной низкой ноте, лишенной всякой окраски. — Я не буду кричать. Я не буду разрушать, хотя очень хочется. Я просто прошу тебя — один-единственный раз — побудь собой хотя бы в этот день, — собственная ладонь провела по лицу, стирая капли холодного пота со лба.— Можешь считать это моей предсмертной просьбой, если так проще. Но сейчас… просто замолчи на пять минут и возьми конверт.       Наруто сидел неподвижно, глядя в одну точку на стекле, боясь, что если он посмотрит на Саске и увидит на его лице очередную ухмылку, его самоконтроль рассыплется в прах. Но ее не было. Не было, как и желания ругаться. — Окей, — кивнул он. — Что это?       Саске мельком подметил два куска карточек в его кистях. — Итачи раздобыл нам пропуска. Просто так туда не попасть. Мне — точно.       Наруто оценивающие закивал: — Спасибо ему. — Лично скажешь, — не отрывая взгляда от дороги, Учиха мельком улыбнулся.       На этом фоновая тихая музыка и шум мотора стали единственными звуками.

***

      Архитектура диспансера лишена излишеств; это торжество функционального садизма. Грубый бетонный брутализм стен изъеден временем и сыростью, покрыт сетью трещин, похожих на капилляры на лице покойника. Окна слишком узкие, расположенные выше человеческого роста, они посажены глубоко в фасад, словно здание пытается спрятать то, что происходит внутри. Вместо решеток — теперь толстое армированное стекло, за которым угадывается лишь тусклая, болезненно-желтая пустота. Тяжелые выступы крыши нависают над фундаментом, создавая вечную, густую тень даже в полдень. Кажется, что здание давит само себя, врастая в землю под тяжестью скопленного в нем горя. Осень здесь не золотая, а гнилостная. Она не украшает это место, а лишь подчеркивает чужеродность живому миру. Мертвая листва опавших не шуршит под ногами, а лежит плотным, мокрым ковром цвета запекшейся крови. Листья забивают водостоки, заставляя ледяную воду стекать по стенам черными, грязными полосами, похожими на слезы великана. В воздухе висит тяжелый дух прелой травы, смешанный с запахом холодного железа и мокрого цемента. Ноябрьский туман обволакивает здание, как погребальный саван, делая его контуры зыбкими, нереальными, словно диспансер — это галлюцинация, ставшая плотью. Резкие порывы ветра путаются в колючей проволоке, натянутой поверх высокого бетонного забора, извлекая из нее тонкий, жалобный свист, который легко принять за далекий человеческий стон. Здесь, посреди поля, далеко-далеко за городом осень вечна.       Тяжелые кованые двери лечебницы захлопнулись за спинами парней с глухим, окончательным звуком, отрезая от шума внешнего мира. Здесь, внутри, затхло пропитанно запахом хлорки и бывалого страха. Наруто чувствовал, как ладони становятся влажными. Саске шел чуть позади, непривычно притихший, стараясь не смотреть по сторонам на облупившуюся краску стен. Он помнит, как лежал тут, он знал это место, как свои пять пальцев от чего по коже бежал содрогающий кости мороз. Помнил пытки электричеством, горечь таблеток, драки за жизнь и жестокость персонала. Вот оно — истинное лицемерие в безупречном белом.        Шаги эхом разлетались по пустому вестибюлю, пока они поднимались на нужный этаж. Когда лифт с лязгом остановился, их встретил санитар — грузный мужчина с пустым взглядом, который молча кивнул в сторону длинного коридора. В конце него, за усиленной стальной дверью, находилась цель визита. Наруто подошел к палате. Дыхание перехватило. Он медленно прильнул к узкому дверному окошку, защищенному армированной сеткой. В центре комнаты, залитой холодным светом люминесцентных ламп, на железной, но отбитой поролоном, кровати сидела женщина — Узумаки Кушина. Но от волевой, улыбчивой женщины, про которую рассказывала Акира, не осталось ничего. Она сидела абсолютно неподвижно, ссутулив плечи, напоминая брошенную куклу. Ее взгляд был прикован к одной точке на серой стене — пустой, остекленевший, лишенный даже искры сознания. Она не моргала. Ее красные, почти огненные волосы потускнели, стали цвета ржавчины, по сравнению со снимком в досье и обломано торчали в разные стороны. — Она больше не здесь, — негромко произнес санитар, подходя со спины. — Ее перевели сюда сразу после… инцидента.       Наруто вздрогнул. Саске был прав. Чтоб сдержать агонию ярости и обезопасить окружающих, ее вынуждено держат в невменяемом, аморфном состоянии. Препараты давно стерли её «Я», оставляя лишь тело. Узумаки продолжал смотреть в окошко с жаждой докричаться, позвать, дотронуться, но понимал: мама не узнает, не поймет, кто перед ней — предмет опасности или спаситель. — К ней можно войти? — Определённо нет, — ответил санитар.       Учиха чувствовал, как внутри него все рушится, но отдал свою поддержку Наруто в виде крепкой ладони на плече. Он ожидал увидеть больного, изможденного, возможно, даже безумного — мечущейся по палате с криками, человека, который все еще борется. Она должна была бороться, как и все попавшие сюда! Но нет… К этому можно было подготовиться. Пустое присутствие выбивало почву из-под ног. Воспоминания обрывками врезались в память, почти физически Учиха ощущал ремни на спине до тугих, зудящих заломов. Помнил про галлюцинации, про яркий бесконечно льющийся жгучий сетчатку белый свет, жажду ощутить себя живым, но стены… Стены этого не давали. Голова пошла кругом, когда в поле зрения попала та самая палата, где он проводил сутки за изнурительном и бестолковым битьем головы о мягкие обивки. По сей день с внешней стороны двери, метал хранил его еле видимую каплю засохшей крови, а за ней сейчас, вероятно, сидит кто-то другой и мучатся так же, как и все попавшие сюда за тяжкие преступления, которых, возможно, они не совершали.       Наруто заметил, как на шее матери мерно пульсирует вена. Единственное доказательство жизни. Его пальцы, вцепившиеся в край дверной рамы, побелели. Он вдруг осознал, что больше всего на свете боится одного: что она сейчас медленно повернет голову и посмотрит прямо на него, и в этом взгляде он не увидит даже ненависти — только бесконечное, стерильное ничто.       Узумаки почувствовал, как рука Саске, лежавшая на его плече, резко потяжелела, а затем соскользнула, царапнув ногтями по куртке на спине. Учиха прислонился к холодной кафельной стене, медленно сползая вниз. Его лицо, еще минуту назад просто бледное, теперь приобрело мертвенно-восковой оттенок. Губы посинели, а на лбу мгновенно выступила крупная холодная испарина. — Нару… — прохрипел он, хватаясь рукой за грудную клетку в районе сердца. — Давай уйдем…       Давление брюнета рухнуло вниз, увлекая за собой сознание. Для него этот стерильный кошмар стал невыносимым на физическом уровне: запах лекарств перемешался с липким ужасом от болезненного триггера. Сердце сбилось с ритма, пуская по телу волны тошноты и слабости. Его угольные, как таблетки активированного, зрачки бегали, не в силах сфокусироваться. Гул в ушах заглушал слова санитара, превращая происходящее в замедленную съемку. Он судорожно ослабил воротник, но пальцы не слушались, беспомощно дрожа. Блондин подхватил юношу, чувствуя, какой ледяной стала его кожа. Зрелище матери, превращенной в живой труп, и внезапный приступ Саске слились в один сплошной кошмар. — Да, сейчас, держись, — Узумаки почти потащил его к выходу, игнорируя равнодушный взгляд санитара.       Каждый шаг до лифта ощущался бесконечным. Учиха тяжело опирался на него, дыша поверхностно и панически. Ему нужно оказаться как можно дальше от этого этажа, от этой двери и от существа, которое когда-то было человеком, а теперь стало причиной сердечного спазма.       Холодный уличный ветер ударил в лицо, как пощечина, но именно он помог не потерять сознание окончательно. Наруто усадил Саске на бетонный парапет у входа в лечебницу. Прибежавшая по просьбе охранника медсестра протянула пластиковый стаканчик: вода была ледяной, с резким привкусом железа, но после нескольких глотков мертвенная бледность на лице юноши начала сменяться болезненным румянцем. Медсестра ушла, оставив их в тяжелой, вязкой тишине, которую нарушал лишь далекий гул городского трафика за забором с колючей проволокой. Брюнет сидел, низко опустив голову и сжимая пустой стакан так сильно, что пластик жалобно хрустел. Наруто стоял рядом, не решаясь закурить. Его собственные руки до сих пор подрагивали. — М-да, — голос Учихи надломлено тихий. — Я явно не готов к такому. Я думал, что готов… — Я знаю, — Узумаки смотрел куда-то поверх деревьев. В его голосе не было обиды, только выжженная пустыня. — Я сам чуть не умер…       Саске поднял плескающиеся в первобытном ужасе глаза. Давление понемногу выравнивалось, но сердце всё еще частило, напоминая о перенесенном шоке. — То, что случилось … — Саске запнулся, подбирая слова. — Нару её просто… хранят. Как когда-то меня… — Узумаки резко повернулся. В его взгляде вспыхнула ярость, которая тут же погасла, сменившись бессилием. — Ты понимаешь, зачем это все.       Наруто выдохнул облачко пара. — Знаешь, что самое страшное? Глядя на неё, я на секунду подумал, что лучше бы она… ну, ты понимаешь. Чем так. Просто тупить в одну точку до конца дней.       Саске тяжело вздохнул и наконец выпрямился. Слабость еще давила на плечи, но туман в голове рассеялся. — Когда я был на ее месте, я думал так же… — глядя на серые стены лечебницы, шептал он. — Пошли отсюда.       Гравий хрустел под подошвами слишком громко, разрезая неестественную тишину. Со стороны парни веяли простой усталостью, но Саске чувствовал, как привычный мир схлопывается. Кровь понемногу приливала к голове, а влажные холодные ладони гадко чувствовались в кожаных перчатках. Каждый шаг отзывался в висках глухими ударами. Наруто молча шел рядом. Он выглядел почти нормально, если не считать того, что челюсти сжаты так сильно, что на скулах перекатывались желваки, а в широко открытых глазах застыла ледяная пустота. — Если когда-нибудь мою крышу снесёт окончательно — застрели меня, — сухо огласил Узумаки, думая о будущем, которого не ощущал. — Лучше я умру от твоей руки, чем от своей собственной. — Хуйню не неси, — прыснул Саске, думая, что привычка курить сейчас не кстати. Давление надо повысить, а не убить. — Если надумаешь умирать, я уйду с тобой на дно. — Только попробуй подохнуть первым, — беззлобно огрызнулся тот. — Ни в коем случае, — улыбнулся Саске, подходя к машине. — Я не уступлю тебе, — сказал он, через машину, вглядываясь в юношу. — Если подыхать, то вместе, — и нырнул внутрь.       Дверцы черного металлического монстра захлопнулись с двух сторон. Саске коснулся кнопки пуска. Раздался едва слышный, благородный рокот — двигатель отозвался бархатистой вибрацией, которая пробежала по кузову, словно ток по нервам. Приборная панель ожила, расцветая неоновым льдом цифр, а хищные линзы светодиодных фар прорезали сгущающийся туман, выбрасывая два идеальных конуса холодного белого света. Автомобиль тронулся плавно, почти бесшумно, едва касаясь шинами холодного асфальта. Пансионат остался позади — мертвый бетонный остров, который больше не имел власти над теми, кто находился за тонированном стеклом улетающей машины. Учиха качнулся, слегка вильнув машиной. — Может, остановимся, — забеспокоился Наруто, видя трясущиеся руки на руле. — Все нормально, — утвердил Саске, опуская стекло.

***

      Они ехали в полном молчании последний час. Салон Лексуса превратился в небольшой сквозняк, где время и пространство ощущалось по-другому. Когда машина, наконец, мягко затормозила в гараже, свет фар скользнул по знакомым стенам. Двигатель заглох, и тишина стала оглушительной. Саске медленно откинулся на подголовник, чувствуя, как давление всё ещё гуляет в висках тяжелыми волнами. Наруто первым вышел из машины, чтобы открыть другому дверь. — Закрой ворота, — попросил он, переступая порог. — Окей.       Когда машина издала короткий звук блокировки дверей, парни зашли в прихожую, не включая основной свет — только тусклое бра, которое отбрасывало длинные, ломаные тени. Дом встретил привычными запахами чистоты и остывшего кофе. Учиха разделся и двинулся к барной стойке, глядя на свои руки, которые всё ещё подрагивали от пережитого шока. Он видел то, что невозможно развидеть, и эта пустота внутри требовала хоть какого-то заполнения. — Нару, — не оборачиваясь, позвал он. — Садись. Надо выпить.       Узумаки тяжело опустился на стул, прижавшись лбом к холодной поверхности барной стойки. Физическая слабость накатывала приливами, перед глазами всё еще плыли серые пятна. — Давай, — он выставил руку, принимая бакал. Стекло звякнуло о гранит столешницы. Учиха разлил жидкость по стаканам — не меряя, почти до краев. — Спасибо. — За наше завтра, — брюнет почти залпом выпил дорогущий виски и скрючился.       Наруто поднял голову, возмущенный тем, что они даже не чокнулись. В полумраке кухни их взгляды встретились. Узумаки глотнул из своего стакана и прошипел: — Перебор. — Закуски? — Да, давай, — хрипел Наруто, глазами ища хотя бы кусочек фрукта.       Саске положил на стол кусочки из сервелата, заготовленные будто специально, и Наруто закусил, жадно хватая один за другим.       Они сидели в темноте, плечом к плечу, и алкоголь медленно возвращал чувство реальности. Пустота никуда не делась, но теперь она была одна на двоих, и это делало её почти выносимой. — Ты прав, — прохрипел Наруто. — В последнее время я вел себя слишком жёстко по отношению к тебе.       Учиха, который как раз потянулся за бутылкой, чтобы обновить порцию, замер. Его рука так и осталась лежать на холодном стекле. Он медленно повернул голову, и Наруто увидел, как в его глазах отразилось искреннее, почти детское изумление. — Серьезно? — тихо спросил тот, вскидывая брови. — Я думал, мне придется свыкнуться с твоей токсичностью, — Саске поставил бутылку на место, так и не налив себе, и внимательно посмотрел на юношу. Удивление на лице сменилось мягкой, понимающей полуулыбкой. Напряжение, которое они оба таскали на плечах как тяжелые мешки, вдруг исчезло. — Знаешь, — выдохнул он, — Я все это время думал, что говорил с твой темной стороной, но… оказывается — это и есть ты. — Мне тошно от себя такого, — Наруто выпил почти залпом, но уже не закусывая. — Не хочу чтоб во мне бесконтрольно копилась желчь.       Они замолчали. Но это не была та неловкая тишина, которую хочется поскорее заполнить шуткой или уйти в другую комнату. Это была своя интимная и болезненная тишина. Наруто пододвинул свой стакан чуть ближе к Саске. Тот ответил тем же. Краткий, глухой стук стекла о стекло в полутьме кухни стал их негласным контрактом. Им не нужны обещания. Между ними пролегла та невидимая нить, которая бывает только у людей, умеющих проигрывать друг другу честно. Наконец-то обиды были окончательно вымыты крепким Скотчем. Учиха наконец разлил остатки по стаканам. — Теперь мы в одной лодке. По-настоящему.       На барной стойке, между двумя юношами, лежала не просто тяжесть признания, а обнаженная, пульсирующая боль двух изломанных судеб. Саске смотрел в свой стакан, словно пытался разглядеть там дно собственной памяти. Его пальцы едва заметно дрожали. — Мне искренне жаль твою маму… — Перестань… — Нет, правда, — начал он, и голос надломился, став похожим на хруст сухих веток. — Когда я увидел ее, моя жизнь вернулась в те стены. Мне стало плохо от одной мысли, что на меня смотрят так же жалко… Противно ощущать себя дефективным. — Ты знаешь, что это не так. — Нет, не знаю, — усталый взгляд уставился в другие полные принятия глаза. — Моя память так и не вернулась. Только ощущения. Я не могу избавиться от чувства, что хожу по кругу. — Мы вернемся в лагерь, когда все уляжется. — Я понимаю, но… что если ничего не выйдет? Я потратил почти полгода на поиски, и чего добился? Ничего.       Наруто слушал, не перебивая. Его удивление было тихим, глубоким. Он не ожидал такой степени обнаженности. Он медленно отодвинул свой стакан, словно алкоголь больше не мог заглушить то, что рвалось наружу. — Знаешь, если тебе станет от этого легче, то… ты хотя бы вернулся оттуда, — глухо отозвался Наруто. — А я… я стою на пустой земле. Папа мертв, и вместе с ним ушло всё. Мама в дурке. Это хуже потери памяти, он горько усмехнулся, глядя на свои ладони. — Акира не была святой, но хотя бы не бросила. Но мы смотрим друг на друга видя чужаков. Я в собственном теле как в арендованной квартире — всё вроде знакомо, но ничего моего нет. Нет больше той невидимой опоры, понимаешь? Нет корней. Только этот чертов ветер в пустоте.       Между ними укрепилось нечто большее. В полумраке кухни, за этой барной стойкой, они стали двумя деталями одного сломанного механизма, которые вдруг идеально подошли друг к другу. Они не нуждались в словах утешения. «Всё будет хорошо» — здесь звучало как оскорбление.       Саске накрыл руку Наруто своей ладонью — жест короткий, почти механический, но в нем было больше смысла, чем во всех разговорах за последние месяцы.       «Я вижу твою боль, потому что моя — того же цвета», — пронеслось в голове Учихи с еле видимой улыбкой. — Мы оба — сироты, — тихо произнес брюнет, и в его голосе впервые за вечер послышалось облегчение. — Но теперь нам есть на что опереться.       Наруто немного улыбнулся, но слёзы все же хлынули из потухших глаз. Плечи мелко задрожали. Из груди вырвался рваный, судорожный всхлип. Он закрыл лицо ладонями, и первые слезы обожгли кожу. Это не жалость к себе — это свинец, который он глотал месяцами, стараясь казаться нормальным и сильным. — Прости пожалуйста, — всхлипывал он.       Учиха увидел, как Узумаки буквально уменьшился в размерах, сжавшись под тяжестью осознания. Удивление сменилось острой, почти физической потребностью защитить. Саске не стал говорить банальностей. Вместо этого он тяжело поднялся со стула и просто встал рядом. Его рука пропахшая алкоголем легла на белобрысый затылок, прижимая голову к своей груди. Наруто вцепился в кашемировую кофту, вкусно пахнувшую им — родным. Рыдания были почти беззвучными, лишь прерывистое дыхание нарушало тишину кухни. В этот момент Саске сам почувствовал, как к горлу подкатывает шипящий ком. Ни у кого из них не было нормального отца, чтобы поплакаться, и всецело понимающей матери. Держа содрогающегося Наруто, Саске внезапно почувствовал ту самую невидимую опору, которую считал потерянной навсегда. Через несколько минут блондин затих. Он не отстранился сразу, впитывая это простое человеческое тепло, которого так не хватало. — Спасибо… — хрипло выдохнул он в плечо. — И прости еще раз. — Я вроде говорил, что ненавижу, когда ты часто извиняешься.       Они снова взялись за стаканы, но теперь виски как простая вода. Теперь они оба знали: один из них может упасть, и другой не просто подаст руку, а разделит тяжесть падения. Наруто поднял покрасневшие глаза и встретил прямой, спокойный взгляд. В нем не было осуждения — только глубокое «я знаю». Одиночество в теле и пустота без корней на мгновение отступили.       Парни оставили стаканы и поднялись наверх — в комнату Саске. Полумрак принял их обратно. Здесь не было нужды в долгих прощаниях или церемониях. После того, что было сказано и выплакано на кухне, любые лишние действия — искусственные.       Саске почти провалился в сон, чувствуя, как сознание наконец-то расслабляется, отпуская кошмары больничных коридоров. Он поправил одеяло и, не открывая глаз, негромко произнес: — Нару… завтра начнется мой персональный ад. Я вынужден уйти с головой. Скорее всего, пропаду с радаров на пару дней. Не ищи меня…       С закрыми глазами Наруто слегка кивнул и с мягкой уверенностью произнес: — Провались хоть на месяц, если надо. Главное — возвращайся.       Саске придвинулся ближе: — Тогда, когда ты застал меня у притона я просто хотел сказать, что здоров. Я соблюдаю осторожность, так что… не переживай. — Дело совсем не в заболеваниях, — послышался вздох. Наруто перевернулся на бок, положил голову на грудь и накрыл ладонь своей, переплетая пальцы. — Просто больно видеть тебя не полностью своим.       Учиха с сожалением вздохнул. — Мне тоже, — говорил, коснувшись губами макушки.