Утоли мои грёзы

      Саске вызвал скорую себе сам, пока Итачи включал заботливого брата, прыгал рядом, сожалея о случившимся, застав в его в крови у забора. Его не слушали. В голове застрял писк выстрелов, задевший не плоть, а душу.       Когда пулю, чудом миновавшую артерию, извлекли с бедра правой мышцы, в приоритете стояло восстановление. Саске долго хромал, радуясь, что кости целы. Итачи, видя его с костылями, намерено дал небольшой отпуск, молясь, что Мадара не появится с расспросами. Они не разговаривали о Кибе и плане Итачи. Они общались короткими понятными фразами. Саске не злился, по крайней мере пытался.        Агрессия переплавлялась в тоску — слезы высохли давно — настала противная, до ментальных спазмов, тишина. Саске ощущал себя грязным, и но уже не физически. Он верил, что сможет придумать себе оправдание и почти его нашел, а как проговорил диалог с множеством вариантов ответа — поник. Сколько бы слов он не сказал и каких бы действий не предпринял — все пыль, клевета и отчуждение.       Предательство Кибы воспринималось как само-собой разумеющееся, без великих страданий и горького осадка. Это чувство смешанное с полным отвращением к себе вызывались не тайными связями, а Наруто, что наотрез отказывался отвечать на звонки и смс. Вся ситуация до ужаса абсурдная, ощущалось, словно, сама судьба подставила подножку, не дав шанса на спасение. Головные боли, как тонкий ржавый гвоздь, что тянется от глаза до затылка, отдавая по нервам в мозг, в челюсть гулким нарастающим спазмом, червил мозг до тошноты. Саске не мог найти повод для встречи, а Наруто очевидно избегал, знал, что тот если попробует дотянуться — не сможет. Он нарочно грязно обездвижил. Око за око.

***

      Прошла неделя. Вторая. Началась третья. Срок ничтожно малый для вечности, но бесконечный для Наруто, чья душа вскрыта грубым скальпелем предательства. В период вынужденной реставрации, он складывал себя по кусочкам на клейкой основе антидепрессантов, нейролептиков и психотерапевтических сессий. Благодаря таблеткам острые углы боли притупились, превратившись в ровный, едва ощутимый гул. Мир перестал быть серым пятном. Краски вернулись, но в более сдержанный, акварельный тон. Изуми стала для него зеркалом, в котором он видел не жертву обстоятельств, а человека, имеющего право на автономию. Химическое спокойствие подарило роскошь сна без кошмаров, где предательство не проигрывается на повторе, словно заезженная пластинка. Жизнь парадоксальным образом стала лучше: в ней появилось место для прогулок, занятий спортом, чтения книг в тишине, до которых не доходили руки, и до пугающей, но целительной чистоты пространства, где больше не звучит чужой, лживый голос, не рябит мнимое присутствует любви и всепоглощающая лицемерная забота. Так хорошо… Так классно! Однако среди благополучной стерильности иногда прорастает жгучей плющ ностальгии. В моменты, когда закатное солнце окрашивает стены комнаты в тот самый розово-синий оттенок — в их общую осень, броня дает трещину. Он уходил в печаль без бывалой эстетики и ловил себя на мысли, что собственная реакция на предательство — возможно, слишком резкий разрыв. Его слова, брошенные в пылу агонии, лишили шанса на красивое уместное прощание. Совесть, очищенная терапией, внезапно начинает терзать за необдуманность, а потом сокрытое и подавленное, прыщя ядом, пробиралось сквозь трещины «Я» и напоминал о поступке, высвобождая в память боль. Наруто боролся… правда боролся.

***

      Когда боль притуплялась обезболивающими, Саске, почти восстановившись, посещал работу уже полторы бездушной недели. Иногда, когда дни были предоставлены самому себе, он выходил во двор, немного хромая и просто дышал.       Вечер ноября суетил в лицо колючим, сырым холодом, заставляя кутаться в пальто, которое больше не грело. Учиха переступил порог участка, и каждый шаг отзывался в раненой ноге тягучим, пульсирующим спазмом психосоматики. Физическая пытка, как слабое эхо душевной агонии, разрывала грудь. В кармане тяжелым булыжником лежал молчаливый телефон. Экран, не вспыхивавший вечность, превратился в надгробную плиту любви. Отсутствие уведомлений оглушало сильнее любого крика, выжигая остатки надежды. Наруто даже не читал сообщений, не пытался вникнуть в суть, поэтому Учихе приходилось заниматься самобичеванием. Он шел, прихрамывая, ведомый болезненным рефлексом, пока не оказался у того самого дома. Горящие окна возлюбленного манили желтым, уютным светом, обещавшим тепло, которое больше ему не принадлежало. Саске замер, вглядываясь внутрь, надеясь, что Наруто выйдет сам, увидит его и не обожжет еще одной пулей чуть выше, в самое сердце. Рука дернулась к телефону. Но травма покинутости, страх отвержения сковали порыв. Развернувшись, юноша побрел прочь, глотая горькую обиду на самого себя. Он отмерял пространство шагами, пока раненая нога не начала подкашиваться от усталости. И здесь, на излете сил, среди ноябрьской мглы, его взгляд упал на одинокую фигуру бабушки в конце улицы, где ветер особенно неистово трепал полы одежды. Она торговала хрупкими, бледными цветками, как и он сам. В то время как прохожие спешили укрыться в тепле, она оставалась здесь, предлагая красоту, что давно стал к ней равнодушен. Эти цветы, расцветающие вопреки холоду, стали для него немым отражением его собственной, израненной, но все еще живой души. — Здравствуйте, — неспешно подойдя, прохрипел он. — Ох, здравствуй! — приветливо вздрогнула та. — Что у вас тут? — Ох, да много что! Вот роза, антуриум, цикламен, вот тут в горшочках фиалки, герань. — Сами выращивайте? — Конечно! А как же? — Сколько стоит? — Все по 150, внучок.       Слишком дёшево для таких красивых цветов. — Я возьму. — Скок тебе?       Саске долго думал, выбирал, а потом психанул: — Давайте, все что есть. А то стойте тут в такую погоду. Заболеете еще.       Бабушка выкалила глаза, видя пятитысячные купюры стопкой. — Ох, что ты, я не могу! — отмахнулась она, протянутым так легко деньгам. — Не унесёшь ты один! На ногах еле держишься!       Саске едва заметно улыбается, вытаскивая пару самых очаровательных цветков. — Сдачи не надо, — говорит он, кидая пару красных купюр.        В глазах бабули, выцветших от времени, медленно закипала влага. Для нее это не просто покупка, а целый месяц жизни без страха перед пустым холодильником. Она пыталась что-то сказать, но губы беззвучно шевелились. В груди разливалось горячее, забытое чувство благодарности, от которого щипало в носу. — Ох, давай я помогу тебе! — Не-не-не, не надо. Я сам. Спасибо. — Тебе, спасибо, внучок! Дай бог здоровья! — заплакала она, и смотря ему вслед, прижимая деньги к груди, как высшее благословение.       Саске побрел дальше. На мгновение ледяная пустота отступила. Глядя на ладони, державшие кусты цветов, он почувствовал странный прилив значимости и впервые за долгое время просто улыбнулся, напрягая стянутые лицевые мышцы. Двигаясь размеренно, не спеша, он вновь возвращался туда — к двери, что перед ним никогда не откроется. И чем ближе подходил, тем сильнее становилось это чувство. Дом на окраине Редмонда светился прежними огнями. Вот она — кованая калитка, за которой ждала реальность. Саске остановился. Весь тот свет, что он подарил старушке, потух перед лицом надвигающейся бури. Он стоял там так долго, что все тело заныло, не говоря о пулевом ранении, что терзала, резала, больше морально. Страх, раскаяние и невыносимое предчувствие тяжелого разговора или, неминуемого конца, сплелись в один тугой узел. Он переживал за каждое слово, которое должен сказать, и каждую ответно-услышанную эмоцию. Лицо цвета страдания застыло ярко. Учиха понимал: тот добрый поступок был последней попыткой ощутить себя человеком перед тем, как окончательно отдаться разложению.       Дрожащая рука потянулась к панели. Резкий, холодный звук домофона разрезал тишину двора. Прошли мучительные секунды, в которых было ясно — не выйдет, не откроет, все еще ненавидит. Раздался глубокий вздох. Под гул домофона, Саске покачал головой и неспешно развернулся.

***

      Звонок домофона прозвучал в деревянном доме слишком громко, почти агрессивно. Наруто вздрогнул, не ждав гостей. Звук отозвался в груди тревожным холодком. Он медленно схватил пульт, сделав телевизор тише. Домофон все еще теребил нервы. Не хотя поднявшись с места, Узумаки думал, что пришел Итачи, намерено промывать мозги по поводу младшего брата, а потом смутился — у него есть свой ключ. Надо — он ворвётся без предупреждения. Но это был кто-то другой, более обходительный. Наруто заметил, что не открывает слишком долго. А потом домофон затих. Оглянувшись по сторонам, он накинул куртку, что была ближе всех и вышел во двор, покрывшийся морозным, хрустящим под подошвой, инеем. Осенний воздух пах сыростью и прелой листвой. Подойдя к тяжелой переплетенной калитке, он сначала посмотрел в сторону, вдоль дороги — никого. А потом заметил лежавшие на земле цветы. Смутившись, Узумаки щелкнул засовом и, открыв калитку, поднял аккуратно завязанные фиолетово-желтые цветы. В них не было ни записки, ни тайного послания. Только еле ощутимый, почти призрачный аромат. Узумаки посмотрел вдаль, окутанной сумерками, улицы. Под тусклым светом фонаря, он увидел хромую удаляющуюся мрачную фигуру. Внутри вспыхнуло сожаление и обожгло горло, заставило сердце биться чаще. В голове пронеслись сотни сценариев: окликнуть, догнать, схватить за плечо, развернуть к себе и просто молча обнять, стирая прошлые обиды и точки невозврата. Казалось, вот он — шанс найти точки соприкосновения, разрушить стену, которую они выстроили! Пусть разрешат ситуацию! Но вместо этого Наруто замер, поднося цветы к лицу. Он не побежал вслед, не крикнул имя, а просто стоял и смотрел, как хромая тень растворяется в тумане ночи. Гордость, усталость или осознание того, что разбитое не склеить — он и сам не знал. Узумаки медленно отступил назад, за линию участка. Калитка закрылась с едва слышным, сухим щелчком, поставив точку громче любого крика.