Утоли мои грёзы

      Лес отпускал неохотно, цеплялся колючими ветвями за низы грязной куртки. Когда деревья расступились, пропуская Наруто к окраине неизвестного города, он замер, ослепленный не столько светом, сколько чуждым ритмом цивилизации. Наконец-то пришли ответные сообщения от Итачи, где кратко повествуется, что Саске еще не вернулся, но Мадара отправил своих людей на поиски.       По новостям о катастрофе ничего путного нет. Следствие ведут, но никто из очевидцев не видел черного пятна — причину катастрофы, который сбежал. Интересно, сколько времени понадобится, чтоб из-под завала найти застреленные трупы охранников? Что нужно, чтоб восстановить камеры? Что будет, если по истечению этого срока вместо записей обнаружат белый шум? Кто занимается этим делом? И будут ли искать Саске как обвиняемого, зная, что Мадара уже переговорил со своими товарищами по бизнесу?        Ноги, привыкшие к мягкой хвое и коварному валежнику, теперь с недоумением печатали шаг по жесткому, равнодушному асфальту. Первым пристанищем стал случайный спортивный зал среди бетонных зданий. В тесной душевой кабине, Наруто совершил главную потребность — быть чистым. Горячая вода как священный огонь, не сдирала, а отмывала налипшие грехи. Он стоял под тугими струями до тех пор, пока зеркала не затянуло плотным паром, чувствуя, как вместе с мутной водой в сток уходит тяжесть пройденных верст. Сбросив старую кожу, Узумаки окунулся в городскую суету.       В супермаркете долго бродя между рядами, оглушенный обилием запахов и красок, методично набивая корзину провиантом, он ощущал себя современным цивилизационным человеком. Люди изредка поглядывали на его шрамы на лице и шептались за спиной. Приходилось натягивать душную маску.       Затем прачечная. Он смотрел через круглое стекло, как мыльная пена растворяет память о ночевках у костра. Как только последние крохи лесного быта вычищены, он решился на неслыханную роскошь — передышку. Оставив тяжелую сумку в камере хранения, Наруто впервые за долгое время пошел налегке, почти не чувствуя собственного тела. Он бродил по улицам соседнего городка, куда занесло случайное любопытство, и впитывал покой. Впервые за вечность нормально поел — не спеша, сидя за столом с белой скатертью, смакуя каждый глоток горячего супа, не пахнущего дымом. Даже простейшие бытовые нужды, справленные в тепле и комфорте, вызывали странную, почти детскую радость. Как же мало человеку нужно для счастья! Всего лишь чистая одежда, горячий обед и отсутствие лямок, впивающихся в плечи. Так незаметно пролетел день. К вечеру Узумаки нашел гостиницу. Оплачивая номер, он в который раз задал свой извечный вопрос, описывая приметы пропавшего друга и вглядываясь в лицо администратора с затаенной надеждой, в ответ получая вежливое сочувствие. Ничего страшного. Город дал ему кров и тепло. Поднявшись в номер, он рухнул на свежие простыни, понимая, что это лишь короткая пауза перед новым броском в неизвестность.       Лежа на жесткой гостиничной кровати и сверля взглядом белизну потолка, он позволил мыслям о Саске заполнить комнату. В стерильной тишине вопросы обретали плоть: где он сейчас? Чем дышит? На каком холодном полу или в какой чужой тени нашел себе пристанище? Жив ли он вообще или стал лишь частью лесного эха? Когда первые волны тревоги прошли, оставив после себя сухой остаток рассудка, возник главный вопрос: что он скажет при встрече? Учиха ни за что не поверит простым словам, не примет раскаяния или оправданий. Ему тоже придется вспомнить всё до последнего кадра, понять, как они докатились до такого, и разобрать по кусочкам общую катастрофу. Наруто долго и мучительно строил в голове монолог, репетировал интонации, предугадывал гневную или равнодушную реакцию, пытаясь не перекидывать ответственность, а честно вскрыть общее прошлое. Но поняв, что домыслы затянулись, стали расплываться, рваться, логика перестала быть логикой, он мысленно плюнул на все заготовки.       Только резкое и блаженное осознание, что Ями сдержал обещание и ушел в тень, не оставляя новых шрамов, — бесспорно радовало. По естественным причинам Наруто не сможет собраться воедино никогда. Это проклятие переданное по наследству будет считаться как само-собой разумеющееся. Всю жизнь он проведёт в борьбе за себя истинного только иногда сталкиваясь с физическим недугом. Если быть предельно честным, то в глубине этой реальности жила странная, горькая благодарность. Благодарность Саске за то, что своим пусть и не самым лучшим, скорее ублюдским поступком, своим уходом подтолкнул на отчаянный шаг, заставив найти силу, о которой раньше и не подозревал. Наруто стал выносливее, терпимее. Нашел свою мудрость в исчезнувших глубоких черных глазах… в которые так хотелось заглянуть.

***

      Утро застало парня собранным и непривычно спокойным. Наруто забрал из камеры хранения груз, перепроверил самое необходимое и, не оборачиваясь, вышел на улицу. Город только просыпался, кутаясь в предрассветную дымку. Узумаки же брел вперед, ведомый внутренним компасом. Он шел, не замечая ни витрин, ни сонных прохожих, ни лоскутов тумана, липнувших к подошвам. Мир — невнятный фоновый шум. Он шел долго, пока дорога не показала на горизонте широкий мост. Здесь пространство разрывал гул лихих машин, проносящихся мимо на бешеной скорости, обдавая резкими порывами ветра и запахом жженой резины. Но Наруто не вздрагивал, смотря четко в туманный горизонт, где серая лента асфальта смыкалась с небом.       И все резко замерло. Сердце пропустило удар.       Из-за дрожащего марева, там, где мост только начинался, медленно из тумана выплыла фигура. Сначала нечеткий силуэт, как темное пятно на фоне серости и непроглядности, а потом, с каждым шагом выстраивался четкий образ. Наруто застыл, чувствуя, как сердце делает еще один тяжелый, болезненный толчок. Он узнал его сразу, несмотря на то, что не мог поверить глазам. Высокий парень, с падающей на глаза челкой, гладкими передними отросшими прядями и виднеющийся ежик затылка, в чёрном повседневной одеянии без капли напускного пафоса идущего на легке. По телу прошёлся электрический ток. И этот высокомерный прищур единственных торчащих глаз из-под маски Наруто узнал бы из тысячи. Узнал характерную чуть сутулую походку, знакомый наклон головы — всё то, что он миллион раз прокручивал в голове, глядя в потолок номера. Не призрак и не плод воображения. Саске неосмысленно шел на него, не замечая ничего, устремя взгляд вниз, сквозь вихри пыли и рев моторов. Все заготовленные речи рассыпались в прах, оставив звенящую пустоту и понимание: час истины настал здесь, посреди грохочущего неизвестного города. Он рванул к нему. Рванул так, будто впервые за долгое время обрел крылья, распустил и полетел. Жаждил просто обнять. И когда столкнулся лицом к лицу, Саске просто остановился. Замешательство. Они уставились друг на друга и просто молчали, а потом в один щелчок пальцев, маска спокойствия Саске осыпалась пеплом. Наруто заметил, как он дрогнул, как испугался, как замер и не дышал. Видел, как по телу прошли судороги. Учиха стоял абсолютно обнаженным под прицелом пристального взгляда. Руки замерли на полпути к карманам, словно пытались нащупать ключи от двери, которой больше не существовало. Уставился, как загнанный зверь в захлопнутой клетке, веря, что стер себя из привычного всеми мира, став тенью среди теней. Но теперь когда его так глупо раскрыли, вытянули на свет из кокона анонимности, он не рискнул убегать. Он рассматривал нанесенные Наруто шрамы на лице и понимал: теперь никогда не ошибётся. — Зачем ты пошёл за мной? — говорит он, снимая черную маску с лица. — У меня своя правда, — заверяет Наруто, скидывая сумку с плеч. В руках появляется та самая фотокарточка, бумага с росписью и старая кинопленка, которую Наруто скрывал от всех. — Смотри внимательно, — он показал бумагу со своим почерком и обратную сторону фотографии. — Это писал не я и даже не «другой я», как ты можешь подумать. Я долго разговаривал с Изуми. У меня есть запись сеанса где я четко говорю, что не понимаю, о ком идет речь. Возможно, на фотографии я, а может — не я. Но кто писал — я не ебу! Я помню пожар, помню встречи с тобой, но… я не вру тебе, Саске! Мне не за чем! Я был готов искупиться перед тобой, но теперь я понимаю, что мне нечего искуплять! — он делает передышку. — Я все тебе рассказал и знаешь, это не исправит мое лицо! — Наруто всучивает бумаги.       Учиха застывает в немом ужасе и думает. Смотрит на фотографию и почерк. — Мне поверить тебе на слово?       Разговор прерывает громко проезжающая машина. — Вспомни, — руки Наруто падают его на плечи и слегка потрясывают. — Ты все знаешь, просто… не на том делаешь акцент. Что-то определённое путаешь! — Как я могу верить тебе, если ты скрыл от меня дату смены, пленку! Откуда знать, что не врешь сейчас?! — Саске… — говорит тихо, пока нет машин. — Я шёл за тобой почти неделю, чтоб просто сказать: это не я? — Ну, походу. Все, уебывай! — Не кричи, — рычит Наруто и оборачивается, пропуская бубнеж негодующей толпы. И когда те наконец-то уплыли в туман, он продолжил. — Пожалуйста, вспомни. Кто это мог быть, кто мог подставить меня? Тебя? Кому это выгодно? Кто-то очень сильно обиделся на тебя. И… на меня… — Наруто прерывается, переводит дыхание, заглядывая в руины зеркал отчаяния. — Если ты помнишь всё, — говорит Саске. — То вспомнишь и причину нашего разлома.       Наруто непонимаючи моргает: — Что? — Забыл? Может напомнить?! — кричит, вырываясь из хватки. — Пусти меня! — Хватит упираться! Вспомни, как мы убегали ночью от всех! — Да, а потом? Что ты сделал, а? Ты предал меня! И только ты мог подставить, сказать те паршивые слова! — Какие? — не угоманивался Наруто, хватая убегающего парня. — Да хватит трогать меня! — уклонялся Саске. — Прекрати преследовать меня! Я сохранил тебе жизнь, чтоб… — прерывается на отбивания, кружится. — Услышь меня! — Нет, ты услышь! Хватит пряток, придурок!       Слова закончились, сменившись хриплым дыханием и хаотичными, злыми движениями. Наруто яростно вцепляется в куртку Саске, пытаясь то ли встряхнуть, то ли силой вбить осознание правды. Саске, с лицом искаженным упрямством, резко уклоняется, вырывается, останавливаясь на краю пропасти. — Про какие слова ты говоришь?! — выкрикивает Наруто, подаваясь вперед, чтобы снова схватить ускользающего противника.       Реальность схлопывается в одну секунду — пятка ботинка Учихи скользит с обледенелого края тротуара. Гравитация предательски дернула вниз. В паническом порыве спастись юноша мертвой хваткой вцепляется в плечо Наруто, увлекая за собой, на проезжую часть. Все произошло слишком быстро. Два гигантских ока фуры вынырнули из густоты тумана, рев мотора, визг раздираемой резины и запоздалый гудок слились в единый калечащий звон. Сокрушающий удар прошелся в бок, выбивающим душу из тела. Парней, сплетенных в нелепом объятии, отбросило единым живым комом, а затем безжалостно разорвало в разные стороны, как пушечное мясо. Фура, тяжело кренясь, ударила по тормозам. Многотонную махину занесло, хвост прицепа вымел ограждение моста, и кабина замерла в сантиметрах от бездны, опасно накренившись над обрывом. Позади начался сущий ад: металл вгрызался в металл. Две легковушки, пытавшиеся уйти от столкновения с людьми, врезались друг в друга, превращаясь в груду искрящегося хлама. Тишина наступила не сразу — пропитанная запахом жженой резины и бензина только для одного. Наруто лежал на холодном асфальте, чувствуя, как все вокруг вращается в безумии. Голова раскалывалась, будто внутрь залили свежей лавы, а правая рука отозвалась острой, пульсирующей болью, что перед глазами поплыли кровавые пятна. Он с трудом повернул голову. В нескольких метрах от него, в нервном свете мигающих фар, темнел неподвижный силуэт. Учиха лежал на боку, в позе эмбриона и не двигался. Не пытался подняться. Не дышал — или Наруто так казалось сквозь звон в ушах. — Эй… — попытался позвать он, но из горла вырвался лишь жалкий хрип.       На мосту, среди обломков и дыма, воцарилась тишина, нарушаемая только шипением разбитого радиатора и далеким, затихающим эхом катастрофы. Серебряные часы на кисти Наруто подали особый сигнал.

***

      Лампы дневного света мелькали над головой, точно ритмичные вспышки стробоскопа. Свет. Тьма. Свет. Тьма. Каждый стык кафеля под колесами каталки отзывался в теле глухим, дробящим кости ударом. Наруто еле открыл глаза. Правая рука, превратившаяся в сплошной очаг пульсирующего пожара, напоминала о том, что он еще жив. Но эта боль была где-то там, на периферии, а сам он неумолимо проваливался внутрь, в вязкую, темную глубину. — Давление падает! Готовьте операционную! — чей-то голос, резкий и искаженный, пробился сквозь вату в ушах. — Сильное кровотечение, зажимай здесь! Быстрее!       Вокруг суетились тени в голубых и зеленых халатах. Их крики как бессмысленный птичьей гогот. Кто-то больно надавил на грудную клетку, кто-то рванул рукав куртки, обнажая липкую от крови кожу. Он чувствовал, как по лицу стекает что-то теплое, заливая глаза и мешая смотреть. В нарастающей какофонии звуков — визге колес, металлических щелчках медицинских инструментов и отрывистых командах, сознание цеплялось за одну-единственную картинку. Темный асфальт. Острые осколки фар. И неподвижно лежавший на боку Саске. «Где он?» — хотел спросить Наруто, но вместо слов из губ вылетел слабый, захлебывающийся стон. Хотелось верить, что в соседнем коридоре так же неистово сражаются за жизнь. Что тени в халатах сейчас так же кричат над ним, требуя дефибриллятор или донорскую кровь. — Слышишь меня? Не отключайся! Смотри на меня! — склонилось чье-то лицо, скрытое маской.       Глаза врача полны тревоги, но Узумаки смотрел насквозь, уходя глубоко в себя.       «Только живи… — пульсировала единственная связная мысль в гаснущем сознании. — Пожалуйста, только не ты».

***

      Спустя день Итачи вошёл в больницу. Благо пострадавших отвезли по месту жительства. Он теряется, не зная, куда себя деть, метается из стороны в сторону, пока не поймал в коридоре женщину в белом халате. — К кому я могу обратиться? — Вы к кому? — Мой брат тут. Мне нужно убедиться, что все хорошо.       Женщина неприятно вздыхает, будто для нее чья-то жизнь — очерной пустяковый мусор. — Пройдёмте со мной.

***

      Палата с запахом спирта и липкой, ватной тишиной. Наруто полулежал на койке, ощущая себя разбитым хрусталем, которого неумело склеили обратно. Правое плечо и локоть сковывал тяжелый панцирь из гипса и фиксаторов. Руку собирали по чертежам, вкручивая болты прямо в раздробленные кости. Голову стягивал тугой венец бинтов, под которым пульсировала тупая, тягучая боль. Лицо горело от глубоких ссадин, а каждый вдох отзывался в ребрах колючим протестом. Но больше всего его занимала абсурдная, почти комичная мысль: «Хоть бы татуировки совпали». Он представлял, как хирург, словно мастер пазлов, подгоняет края разрезанного рисунка на его плече, чтобы контуры сошлись ровно. Это был единственный способ не сойти с ума.       Когда послеоперационный туман немного рассеялся, Узумаки почувствовал зуд в ногах. Нужно движение, чтобы убедиться, что не лишён ног. Шатаясь, держась здоровой рукой за край тумбочки, он поднялся. Боль встряхнула, прошивая насквозь, но он упрямо двинулся к двери. Коридор отделения встретил стерильной пустотой. Ни санитаров, ни звона капельниц — только длинная кишка линолеума, залитая противным светом ламп. Вдруг из-за поворота показался человек. Наруто испугался. Персона приближалась быстро, и только когда незнакомец подошел почти вплотную, Узумаки узнал в нем Итачи. Тот тоже вздрогнул. — Ты… ты уже встаешь? — прошептал он, оглядывая блондина с нескрываемым ужасом. — Где он? — хрипло, без предисловий спросил Наруто. — В триста двенадцатой. Я как раз оттуда, — Итачи понизил голос до едва различимого трепета. — К нему нельзя посетителей.       Но Узумаки плевать на запреты. — Веди. — Наруто, ты… — Пошли! — приказал он.       И Итачи тяжело вздохнув, развернулся. Они двинулись по бесконечному коридору. Старший Учиха шел чуть впереди, на всякий случай прикрывая блондина собой от возможного появления медперсонала. У двери триста двенадцатой они замерли. — Меня пустили, потому что я родственник, — пробормотал Итачи, нервно оглядываясь. — Надеюсь, ты понимаешь всю серьёзность ситуации? — Да, — просто отозвался тот.       Они тихо, почти не дыша, проскользнули внутрь. Палата погружена в полумрак. В углу мерно и страшно пищал монитор, вычерчивая на экране слабую ломаную линию. На койке, окруженный лесом трубок и проводов, лежит тот, кого Наруто так отчаянно пытался удержать. Узумаки делает шаг вперед, чувствуя, как внутри обрывается трос. В тишине, где каждый вздох аппарата ИВЛ ощущался приговором, он понимал: все можно исправить, решить. Все кроме смерти. — Он в коме, — констатирует Итачи.       Наруто осматривается, вслушиваясь в ритм сердца. Пик-пик, пик-пик. — Если бы не я, все было бы иначе…       Собственная оставшаяся в целости рука живая, теплая, способная двигаться, ощущалось как орудие преступления. Хотелось содрать с себя кожу, лишь бы не чувствовать искры рассудка. Блондин присаживается на краешек жесткого стула, боясь потревожить сон. Он смотрел на закрытые веки Саске, перебинтованную левую сломанную руку, что собирали по кусочкам, замотраную чудом уцелевшую голову и молил только об одном: чтобы тот открыл глаза. Не для того, чтобы попросить прощения, нет, на это даже не смел надеяться, а для того, чтобы просто жить. Он понимал, что в том столкновении с кузовом фуры, Учиха хоть и потянул за собой намерено, но закрыл его своим телом, принял удар на себя. Существовать в этой, до ужаса жесткой, несправедливой, но истиной вселенной и с этим знанием — невыносимо. Безмолвно белая пустота палаты самое изощренное наказание для них обоих. Но одновременно с этим, Наруто понимал — он спровоцировал бурю, но вместо того, чтобы погибнуть самому, он остался стоять здесь, глядя, как на дно уходит тот, кто не должен там оказаться. — Мне так жаль… — плачет Наруто, осторожно касаясь пальцами неестественно холодной кисти Саске. — Я просто хотел достучаться до тебя…       Итачи, стоявший в дверях, резко шикнул: — Идут, Наруто, выходим.       Не в силах оторваться, Узумаки не хотят плетется, роняя слезы на шероховатый кафель под ритмичный гул аппарата жизнеобеспечения.