Утоли мои грёзы

      Пшеничный длинный кроп добавлял лицу Наруто суровой решимости. Смерть Учихи, стала фундаментом и мотивацией на несколько лет. До мельчайших подробностей Узумаки сохранил в памяти историю утраты, превратив каждое болезненное воспоминание в неисчерпаемый источник ярости. Годы в университете пролетели в жестком режиме самосовершенствования. Учился так, словно от каждой прочитанной страницы зависели жизни людей. Это не осталось незамеченным. Выйдя из стен, он предстал перед обществом как фигура редкой ценности — человек с кристально чистым разумом и несгибаемым внутренним стержнем. Влиятельные покровители, разглядевшие лидера нового типа, помогли стремительно преодолеть ступени карьерной лестницы, и вскоре Узумаки занял кресло заместителя мэра. Его приход ознаменовал конец эпохи застоя. Первым указом он запустил механизм радикальной сменяемости власти, открыв двери кабинетов для молодого, амбициозного поколения, чьи помыслы еще не были отравлены цинизмом старой системы. Город начал меняться на глазах, исцеляться. Там, где годами гнили руины заброшенного лагеря, теперь шелестели листвой молодые деревья. Оскверненные стены притона ликвидированы не силой, а милосердием. Обитателей, потерянных и сломленных, не выбросили на улицу, а распределили по современным клиникам для полного обследования и реабилитации. Глядя на обновленные улицы, Наруто знал, что его личная победа над смертью переросла в нечто большее. Он ощущал это всеми фибрами души: ценность, влияние и обожание.       Но несмотря на видимое процветание города, путь реформатора не устлан лепестками роз. В глубоких тенях обновленных улиц копошились те, кто страстно желал его падения — Мадара. Старая гвардия — свита прежних правителей, чьи коррупционные схемы и кормушки были уничтожены указами, превратилась в озлобленную чернь, в некогда дорогих костюмах. В затаившихся кулуарах и дорогих ресторанах, шепотом плелись заговоры, ожидая малейшей ошибки или добровольной отставки. Грязь действовала исподтишка, мастерски вставляя палки в колеса административной машины: то неожиданно саботировались поставки оборудования в новые клиники, то в подконтрольных прессе ресурсах всплывали грязные сплетни о прошлом. Люди Мадары не могли простить главного — Наруто не поддался искушению властью и остался верен истинной благой цели. Каждая задержка в финансировании или бюрократическая проволочка — жалкая попытка доказать, что молодая кровь не справляется без грязных советов. Однако Наруто, привыкший смотреть в глаза самой смерти, лишь крепче сжимал челюсти. Он видел Мадару насквозь и воспринимал сопротивление как финальное подтверждение. Он всё делает правильно! Выжигает остатки скверны из сердца города и надеется, что будущее поколение не подведет.       Невзирая на груз государственных дел и постоянную борьбу с тенями прошлого, дом стал тихой гаванью, где жизнь текла по иным законам. Спутницей Наруто стала Хината — самая скромная девушка, некогда прятавшаяся в тени учебных коридоров, боясь даже заговорить с недосягаемым блондином. Она единственная, кто разглядел за холодной маской не только силу, но и бездонную печаль, и отогрела тихой верностью израненное сердце еще в самом начале карьерного пути, когда Узумаки был на первом курсе. Теперь холостяцкая квартира обрела уют. Однако суровая реальность поста накладывает свой отпечаток. Наруто возвращается домой, когда силы на исходе, а разум разгруженный решением городских проблем борется с противостоянием личной жизни и работой. Из-за колоссальной усталости Хината часто застает Узумаки спящим. Лишь иногда он проводит редкие свободные часы в полузабытьи, просто глядя, как девушка тихо возится на кухне. Он мучается от чувства вины, что отдает себя без остатка, но кроткий взгляд Хинаты, в котором нет ни капли упрека напоминал: всё то светлое будущее, которое он строит на посту вице-мэра, предназначено прежде всего для их общего будущего. Для будущего без грязных контрактов, коррупции и ненужных смертей. Идущие бок о бок Итачи и Какаши стали верными компаньонами. В кратчайшие сроки помогли наладить связь с народом и помочь настроиться на внутреннюю политику администрации.

***

      Один из череды вечеров сезона летних гроз выдается непривычно тихим. Золотистый свет заходящего солнца заливал просторный кабинет, когда тяжелая дубовая дверь негромко скрипнула. На пороге появился Итачи. — Ты скоро в кресло врастешь, — негромко проговорил гость, нарушая тишину. — Бросай это всё. Пойдем, проветримся.       Узумаки тяжело вздохнул, потирая переносицу, но встал. Они вышли на широкую террасу здания администрации, нависающую над проспектом. С такой высоты город казался игрушечным, мирным и удивительно чистым. Теплый ветерок шевелил светлые пряди волос, заставляя политического лидера наконец расслабить плечи. — Как жизнь? — спросил Итачи, облокотившись на кованые перила. — Тихо? — Да, — коротко ответил Узумаки, глядя вдаль, где на месте бывшего лагеря густо зеленели кроны подросших деревьев. — Иногда мне кажется, что Хината понимает меня лучше, чем я сам. Она видела меня в самом начале, когда я еще не знал, выживу ли. — Она знает про твое отклонение? — Я стараюсь держаться. — Значит, нет? — удивился тот, доставая пачку сигарет. — Будешь или уже не положено?       Наруто привычно усмехается. — Хината убьёт меня, если от меня будет пахнуть табаком.       Итачи тихо гогочет. — Скажи, что старый приятель заскочил. У него дурная привычка курить рядом.       Тот усмехается, смотря вниз. Они замолчали, вдыхая аромат табака и переплетающихся цветущих лип, доносившийся из парка снизу. Просто наслаждаясь летним вечером, чувствуя, как боль прошлого окончательно переплавлялась в тихую необратимую силу, Итачи из внутреннего кармана достает некий конверт. — Думаю, ты заслужил это.       Узумаки хмурится, смотря на протянутый презент. — Что это? — Отдохни, отвлекись, — несуразно трясет он бумагу, наровясь вручить. — За Хинату не переживай. — А город? — Наруто, прекрати. Тебе всего 26. Ты еще так молод. Бери.       В тяжелом вздохе отразилось все: усталость, принятие и сожаление. — Я подумаю, — говорит он, чувствуя, как ладонь Итачи весело подбадривает по плечу. — Я надеюсь, что поездка тебя порадует. Отвлечешься. Нельзя смотреть в одни бумаги. — Да, — затягивается Наруто, еще раз подмечая прекрасный уходящий день. — Спасибо.

***

      Решение улететь созревало долго и мучительно. Чтобы не сломаться под весом государственной ответственности, Наруто дал себе слабину и впервые за годы пошел на осознанную ложь: глядя в кроткие глаза Хинаты, убедительно лгал о срочной заграничной конференции, понимая, что иначе она, движимая тихой преданностью, не отпустила бы одного. Наруто нужен этот единственный билет и неделя тишины, чтобы просто выдохнуть, но едва шасси самолета оторвались от земли, свобода обернулась удушающей тревогой. Сидя в кресле бизнес-класса, прижавшись лбом к холодному иллюминатору, Узумаки чувствовал, как внутри нарастает необъяснимое беспокойство. Он никогда не боялся перелетов, и здоровье в последнее время было безупречным, но сейчас сердце билось в рваном, тревожном ритме. Некое интуитивное чувство, привыкшего ждать удара в спину, подсовывало страшные развития событий вплоть до паранойи. Перед глазами стоял образ Хинаты, оставшийся там, в городе, где в каждой подворотне затаилась свита прежних властей. Беспечность, с которой он бросил всё ради краткого отдыха, ощущалось преступной халатностью. Наруто отчетливо понимал, что для Мадары он недосягаем, но его потенциальная семья… Семья, как оголенный нерв, по которому чернь могла ударить в любой момент. Единственным утешением стало обещание Итачи присмотреть за ней, и он знал, что на него можно положиться, как на самого себя. Однако даже это не приносило покоя. Смотря на облака, юноша терзался мыслью, что заложниками его реформ могут стать не невинные люди, а его отсутствие — шанс, которого так долго ждала городская скверна.       Самолет мерно гудел, унося на тысячи километров, но мысленно Наруто возвращался назад, проклиная миг, когда решил, что имеет право на обычный человеческий отдых.

***

      Море. Песок. Жара. Теплый ветерок. На краю вечного лета сумерки обрушиваются, как тяжелый бархатный занавес, расшитый созвездиями под звуки громкой чайки. Еще мгновение назад волны выкидывающие на берег пену и брызги резвящихся, ощущались как само собой разумеющееся, но сейчас вечер бесшумно украл зной и веселье, оставив призрачный рокот прибоя и легкую прохладу. Слежка велась из темноты, став неотъемлемой частью Наруто, думающего о ней в перерывах между паранойей. Мужчина в тени зарослей не наблюдал — впитывал каждое движение вице-мэра. Добыча отчетливо рисовалась в мягком свете ламп в уединенном домике, стоящий почти у самой кромки воды. Стены жилища, выбеленные солью и временем, думались Узумаки ненадежной скорлупой против дышащей снаружи тьмы. Весь вечер сталкер вел невидимую игру. Каждый раз, когда блондин замирал у окна, чувствуя на затылке чей-то чужой, тяжелый взгляд, сталкер подавал тихий сигнал, нащупывая границы страха.        Но когда в окнах погасал свет, хищник преображался в хранителя. Пока ценный кадр проваливался в беспокойное забытье под мерный шум волн, он замирал в нескольких десятках метров, охранял сон с фанатичным упорством, вслушиваясь в ритм дыхания сквозь шум прибоя через специальный маячок. Морской воздух, ставший к полуночи острым и ледяным, наполнял легкие, но он не шевелился, боясь нарушить хрупкое равновесие ночи. Смена долгая и благо однообразная. Он видел, как Луна совершает медленный путь над бездной, как затихают ночные птицы и как море умиротворяет душу.        Когда горизонт едва заметно бледнел предутренним светом, а звезды становились тусклыми, как старые монеты, наблюдающий шевелился. Тело, затекшее от долгого ожидания, отозвалось слышным стоном. Взглянув в последний раз на запертую дверь с теплисущейся весомой жизнью, он глубоко вдохнул. Первые лучи солнца только собирались вернуть краю статус вечного лета. А пока те были в процессе, сталкер растворился в сизости молчания.

***

      Солнечный блик лениво скользил по тяжелым шторам из плотного шелка, не решаясь нарушить покой летнего домика на берегу моря. Впервые за долгие годы, Наруто проснулся не от резкого треска будильника или настойчивой вибрации смартфона, а от мягкого, забытого чувства избытка сил. Человек-функция просто лежал, вслушиваясь в непривычную, осязаемую тишину. В доме ни души. Исчез вечный, изматывающий фоновый шум из тягостно-молчаливых движений рядом и редких толчков суеты. Иногда молчание Хинаты давило сильнее любого выговора на планерке, заставляя чувствовать Узумаки вечно виноватым за то, что жизнь принадлежит городу, а не дому. Но сегодня эта дистанция — рука помощи. Узумаки закрыл глаза, впитывая каждой порой тела благословенное одиночество. Кожа, привыкшая к крахмальным воротничкам и тесным узлам галстуков, блаженствовала в прохладе дорогих простыней. Никаких должностных обязанностей, ни отчетов о ходе строительства, ни жалоб разгневанных горожан. Маска крепкого государственника сползла, обнажив под собой простого, смертельно уставшей личности, вернувший право на самого себя. Хотелось замедлить время, превратить отпуск в вечность. Тишина — целебный бальзам, заполняющим пустоты в душе, выжженные политическими интригами и бесконечным «надо». В голове так чисто и легко. Наруто еще никогда не думал, что быть «никем» самое блаженное что существовало в мире. Грезил, чтоб все забыли о нем, как когда-то вынуждено пришлось забыть ему — чувство потери, что иногда напоминает о себе в моменты уединения, заставляя окунаться в противоестественное прошлое. Он чувствовал, как оно прячется в сознании и гудит ниже живота последние пять лет. Хотелось отдаться здесь. В невесомости, забыться. Тут нет имен, титулов и ответственности. Только бесконечный покой и тихий свет, пробивающийся сквозь занавески.       Глядя в потолок, Узумаки позволил руке медленно скользнуть под прохладное одеяло. Самоудовлетворение не акт страсти, а последний штрих к возвращению к самому себе. Каждое движение пальцев отзывалось в сознании тем самым чувством, который вынуждено похоронил. Те губы и руки, тот язык и член. Такой горячий и желанный до дикого восторга от конкретных глубоких хмурых глаз. Родной, истинный, но далекий, забвенный — он. Саске.       В памяти старой кинопленкой всплывали кадры с заброшки, притона, судов, пряток, переписок и скандалов. Наруто не вспоминал командировки или далекие годы с невысказанными претензиями потенциальной невесты. Он был там, где все только зарождалось, где просыпались те самые чувства, а не жизненный стереотипный паттерн поведения из выросшего дерева, построенного дома и оставленного потомства. Пусть Акира была в восторге, узнав о невестке. Радовалась, представляя себя бабушкой, но для Наруто жить так — самопредательство и самоуничтожение. Он обещал Итачи оставить себя в покое, дать себе время на восстановление, а теперь он жалеет, что не ушел на тот свет вместе с Саске.       Наруто так и не смог отпустить его. Жил с ним, мысленно ведя переговоры, представляя в процессе секса его вместо Хинаты. Но все не то, и все не так. Сколько бы он не пытался выкрутиться, измениться — всегда возвращался обратно. В те же мысли и чувства. Из него отвратительный семьянин. Он понимал это и продолжал жить несчастную пустую, оправданную ожиданию общества, жизнь. Еще даже префронтальная кора головного мозга не до конца сформировалась! Но вспоминая учиховских характер, его крепкие мускулистые руки, массивные плечи и мрачные глубокие глаза, он исцелялся. Просыпался от дурного сна к истинному себе. Думал о Саске, представляя, как тот прогибался под ним, и как он сам был не против ощутить тоже самое. Стонал громко и судорожно, заглядывая воздух от одной мысли о оргазмирующим Учихе.       Наслаждение подступило так резко, что губа закусила сама себя. В момент ярчайшей вспышки наивысшего напряжения Наруто, тяжело дыша, сбрасывает с себя кожу, вырывает с корнем последние пять лет в мэрии, роль благоверного и тонет в аутоагрессии с нотами вины. Переполненный от напряжения член, подаёт предоргазмические толчки и через миг выплёвывает накопленный пыл. Липко, грязно, сыро, но так прекрасно. Просто ахуенно! Узумаки обессиленно лежит на кровати, уставясь в окно, чувствуя, как по венам разливается тяжелое, похотливое тепло. В блаженном небытии он по-настоящему свободен и чист, как белый лист. Так и пошел в душ, намереваясь продолжить исцеления горячим паром.

***

      Замаскированный сталкер приник к окуляру бинокля, прячась в тени на крыше здания неподалёку. Пальцы, обычно стальные и сухие, вдруг стали влажными. Так жалко, почти унизительно чувствовать, как в груди разгорается глупый, горячий комок, знакомый пубертату. Наруто выходил из морской пены, отражая мокрые блики на плечах; подкаченном в замысловатой татуировке торсе и массивных руках, забитых цветными рукавами. С шелковистых светлых волос стекала солоноватая капля, текла вниз, лавируя соски и падала в плавки, наверняка щекоча нечто сверх чувствительное. Весь профессионализм сталкерства трещал по швам, любой неаккуратный вдох мог выдать с потрохами. Весь график передвижения, точки перехвата, анализ уязвимостей — рассыпался под гнетом блондинистой личности. В голове не осталось ни одной тактической мысли, только игривый, судорожный шепот: «Боже, какой он…»       Тяжёлый вздох. Трях головой. Сталкер смотрел, не смея моргнуть, боясь пропустить то, как капля воды медленно катится по лопатке «цели». Это не наблюдение, а чертово самоистязание. Он чувствовал себя той самой девчонкой, что прячет в дневнике вырезки из журналов кумира, а когда тот оказался перед лицом — потеряла дар речи. Сердце застряло в горле, ладони потели, а в животе крутило от сладкой, невыносимой дистанции. Не выстрелить или украсть, а просто коснуться хотя бы тени. Он ловил каждый жест Наруто, каждую случайную улыбку, обращенную к пустому пляжу, и внутри всё сжималось от глупой, болезненной ревности к самому морю, которое смело обнимать это тело. Вместо холодного отчета в блокноте рождались неровные, рваные наброски профиля, и он, замирая от собственного безрассудства, понимал: он больше не охотник, а завороженный зритель, попавший в плен собственного обожания, готовый бесконечно прятаться в кустах, лишь бы объект продолжал просто существовать в поле зрения. Затаив дыхание, боясь, что скрип собственного сердца выдаст присутствие в густой тени набережной. И вдруг реальность треснула. Наруто, только что лениво подставлявший лицо солнцу, резко замер, а потом медленно повернулся. Прямой и пронзительный взгляд, ударил точно в точку в тени. У сталкера остановилось сердце. Все чары рассеялись. Его не должны заметить. Никто. Особенно он! Обжигаясь об панический ужас, кровь отхлынула от лица сталкера, оставив лишь горящий стыд на щеках и гулкое «тук-тук-тук» в ушах. Секунда растянулась в вечность. Наруто видит не просто блик линз, а всю обожающую преданность, которая скопилась в глазах сталкера. Шпион физически не мог пошевелиться. Глазной контакт — пусть и через сотню метров воздуха и стекла — ощущался интимнее, чем любое прикосновение. Узумаки странно прищуривается, всматривается в округу, но ничего не находит. Сталкер облегченно выдыхая, понимая: рано.

***

      Побережье окутывалось в ночь, бархатный лакомый кусочек суток, когда воздух становится густым от соли, жареного мяса и дешевого кокосового масла. Толпа бурлила. Сотни людей, опьяненных алкоголем и свободой, двигались в едином ритме под расслабленные переборы гавайских гитар и глухой стук барабанов. Атмосфера пропитанная беззаботностью, которой так сильно не хватало, ощущалась Наруто как наивысшая степень пиздатости. Претерпевал легкое жжение на коже от палящего солнца, представлял, как покрывается золотистым загаром. Застывшие от морской соли жесткие пряди, падали на лоб, наровясь быть состриженными в ближайшее время у местных мастеров. Но главная маленькая победа — тумбочка, где остался молчащий, мертвый смартфон. Ни одного звонка, ни одного уведомления, ни одной чужой проблемы. Только он и этот берег. Подойдя к бамбуковой стойке бара, Наруто оперся на локтями и, широко улыбнувшись полураздетому бармену, бросил: — Give me the most exotic thing you’ve got. Make it a stiff one/(Самое экзотическое, что есть. По крепче)       Бармен развернулся услышав заказ, и Узумаки нарочно прошелся взглядом по широкой атлетичной спине с выраженным рельефом и глубоким бронзовым загаром. Первый коктейль, ярко-зеленый и ледяной, обжег горло фруктовой сладостью и скрытой крепостью. За ним последовал второй — в половинке ананаса, с зонтиком и терпким ромом. На третьем — мир потерял четкие контуры, становясь мягким и податливым. С опьянением пришлась легкостью. Голова приятно кружилась, все триггеры прошлого заглушились в спиртных сиропах экзотических напитков. Наруто вышел в самый центр танцующей толпы. Тягучая, уличная, с привкусом океанского бриза музыка подхватила волну. Закрыв глаза и, отдавшись ритму, стало откровенно поебать как он выглядит со стороны. Узумаки танцевал один, но чувствовал связь с каждым движением безумного праздника. Тело двигалось легко. На губах блуждала полубезумная, счастливая улыбка. Он не знал, что из тени следят глаза и ловят каждый неверный, пьяный и бесконечно прекрасный шаг.       Веселье подошло к концу. Светлая макушка покачиваясь из стороны в сторону, словно поплавок на неспокойной воде, брела как могла. Ноги Наруто заплетались, вычерчивая на песке и бетонных дорожках причудливые зигзаги. В голове, заглушая шум прибоя, набатом била привязчивая мелодия праздника. Он топал на автопилоте, смотря по сторонам в размытые масляные пятна. Голова кружилась вертолётами и тогда носок шлепанца зацепился за край бетонного выступа и гравитация приготовилась целовать лицо своей шероховатостью, но из темноты соткалась тень. Сильные руки перехватили поперек туловища. Незнакомец, высокий и широкоплечий, облачен во всё черное, а голову скрывала маска — настоящий ниндзя, возникший из ночного благодати. Узумаки глупо моргнул, чувствуя, как его закидывают на плечи и буквально несут к ряду прибрежных домиков. Сопротивляться сил не было, да и тело внезапно обмякло в надежных руках.       Оказавшись внутри помещения, Наруто повалился прям в пороге, едва волоча языком, завел волынку: — Я ж… не люблю её, слышишь? Не надо мне этого… ни семьи, ни детей. Мне только он нужен. Один он…       Загадочный незнакомец не проронил ни слова, а только помог дойти до кровати. Наруто бумкнулся лицом в подушку и замер. Сталкер утомленно вздохнул, покачал головой и бесшумно скользнул в дверной проем. До ноздрей блондина долетел шлейф оставленного аромата: терпкий, с едва уловимой ноткой табака, бергамота, кедра и мускуса. Градус выветрился мгновенно. Ледяной ужас осознания добрался до рецепторов: этот запах он узнал бы из тысячи.

***

      Сырая бетонная крошка больно впивалась в колени, но сталкер не шевелился. В привычной позиции, но на другой локации — личный кокон. Оптический прицел монокуляра выхватил из сумерек золотистое пятно: Наруто уснул пьяный на кровати, пуская длинную слюну на подушку. Такова работа. Чистая механика. Быть тенью, теней, призраком в чужом сценарии. Его истинная сущность давно стерлась, заменившись должностными инструкциями: не приближаться, не обнаруживать себя, фиксировать каждый шаг. Деятельность из тех, что не оставляют права на имя — только на номер в отчете. Но сегодня что-то поменялось. Несколько слов, сказанных в пустоту перевернули внутренние составляющие сталкера. Наблюдать за тем, как цель медленно ломается под гнетом обстоятельств, физически невыносимо. Каждое судорожное движение Узумаки в объективе отзывалось фантомной болью. Сталкер знает о цели больше, чем самый близкий человек, но для самого Узумаки он — никто. Пустое место. Палец привычно лежащий вдоль корпуса прибора, имитировал нажатие на курок, но в глазах больше нет профессионального холода. Он растворился огнем, когда коснулся ветра. Там, в домике. Теперь внутри тяжелая, свинцовая тоска, запертая в клетке собственного инкогнито. В руках щёлкнула рация. Сталкер пробасил в динамик: — Permission to act, over./(Разрешите действовать, прием.)       Послышалось бульканье рации. — Granted./(Разрешено.)       Сталкер мелькнул в кусты.

***

      Утро началось не с солнечных лучей, а с глухого, пульсирующего ритма в висках. Узумаки с трудом разлепил веки, ощущая на губах странный, липкий привкус остатков приторно-сладкого тропического коктейля, который он точно не должен был пить в таких количествах. Память — чистый, выжженный лист. А потом похмельное состояние нарушил мерный, монотонный шум, который звучал до этого не так отчётливо. С трудом поднявшись, Наруто забетонировался, волоча мысли: «Я один? Кто в душе?». Страх от осознания, что смог по пьяне приволочь с собой того бармена вспыхнул в глазах. Вперемешку с похмельной паникой нутро заставило подойти к входной двери, убедиться, что номер на табличке — его, обернутся к шкафу, узнать свои вещи. Ошибки быть не могло. Это его домик. Но в ванной кто-то был. Толкнув дверь, Наруто шагнул в плотное облако пара. Воздух горяч и плотен, мешал войти внутрь. Дышать невозможно. Но позже, как туман чуть развеялся, голубые глаза развидели сквозь белесую пелену спину. Незнакомец стоял под обжигающими струями прозрачной душевой. Вода стекала по массивному подсушенному телу, очерчивая каждый бугорок мышц. Но внимание приковала черная татуировка-молния, что лоснилась с левой стороны лопатки и шла по разгибателю бицепса до самой кисти вниз, огибая руку почти со всех сторон, словно пытаясь перекрыть шрамы. Знакомые шрамы. Вода блестела на коже загадочного неясно откуда взявшегося юноши подчеркивая атлетичный опасный силуэт. Шум воды резко прекратился, брюнет медленно обернулся. Наруто щурился, пытаясь сфокусировать взгляд, списать всё на галлюцинацию или тяжелое похмелье. Но незнакомец сделал шаг вперед, выходя из густого пара, где детали запотевших стекл проявили суть с пугающей четкостью. С иссиня-черных волос на широкие плечи падали тяжелые капли, где тату-молния задевавшая массивную грудь, выделила «проклятую печать». Глубокие, темные мазутные глаза с прищуром смотрят насквозь, прямо в душу, гипнотизируют. Характерный еле заметный белесый шрам от уголка губы — Наруто помнил до мельчайшего изгиба. Совершенное тело: узкая талия и сухой, поджарый пресс, перекатывающийся под кожей при каждом движении диафрагмы. С треском в голове однозначно что-то лопнуло. Невозможно. Пять лет назад он лично стоял у гроба. Пять лет он учился дышать в мире, где этого человека больше нет. Фантом не произнес ни слова — просто смотрел долго и пронзительно, считывая узумаковские страдания за долгие изнурительные годы. Затем он медленно сократил расстояние, протянув руку. Его пальцы, всё еще влажные и горячие от воды, осторожно коснулись плеча Наруто. Физический контакт — реальное тепло живой кожи, стал последней каплей. Реальность, слишком тяжелая и немыслимая. — Сас… ке.       Ноги подогнулись, свет в глазах померк, зрачки завалились назад. Проваливаясь в спасительную темноту обморока прямо в руки Учихи, Наруто последний раз попытался схватиться за него, но обмяк окончательно.

***

      Темноту рассеяли ароматом нашатыря. Легкие скрутило, а сознание — совершило болезненный рывок в реальность. Наруто распахнул глаза. Мир еще качался, как палуба корабля, но картинка постепенно обретала четкость. Над ним склонился Саске, уже не такой пугающий обнаженный призрак из ванной. Теперь на нем простая повседневная одежда — свободная темная футболка, подчеркивающая разворот плеч, и легкие серые шорты. Приземленный вид делал происходящее более менее возможным. Учиха завис в одной точке.

flashback

      Серое небо нависло над кладбищем, обещая скорый буран. Снег, колючий и мелкий, засыпал воротник пальто, но Саске не чувствовал холода. С края высокого косогора мир внизу белесый набросок, занесенным инеем. У разверстой могилы, среди бледных сугробов, темнели две фигуры. Наблюдать за их скорбью всё равно что смотреть на собственное сердце, выставленное на мороз. Оно еще билось, но края уже прихватило льдом. Изуми, стоявшая чуть позади, выдохнула облачко пара: — Ты уверен, что хочешь поступить именно так?       Наблюдающий за собственными похоронами, выкуривший не первую сигарету — молчал. Снежинки таяли ресницах Саске, превращаясь в соленые капли, которые в миг смахивались движением руки, полным сурового отречения. — Уверен, — отвечает он и развернувшись к густоте леса, оставляя за спиной кладбищенскую тишину. — Если нам суждено быть вместе, мы обязательно встретимся, а пока… — Саске смотрит из-за плеча и вздохнув, покидает опушку, не найдя слов.       Изуми остается смотреть, как Итачи отдает телефон Наруто. Теперь остается только ждать и верить.

flashback end

       Как только зрение Наруто сфокусировалось на знакомом шраме у рта он хрипло, надрывно всхлипывает и вцепляется в Учиху, как утопающий — за последний обломок мачты. Судорожными пальцами он сжимал плотную ткань футболки на модной спине, наровясь почувствовать физическую форму. Ткань под пальцами реальна, тепло тела — живое, а запах…       К смеси нашатыря и геля для душа примешивался тот самый едва уловимый аромат, который он безуспешно пытался забыть пять лет. Колошматило не по-детски. Зубы стучали. Узумаки прижимался лбом к груди воскресшего мертвеца, боясь закрыть глаза даже на мгновение. Из горла вырывались обрывки звуков, без шанса на конструктивный диалог. Он хотел спросить: «Как?», «Где ты был?», «Почему?», но вместо этого сильнее сжимал пальцы, чувствуя, как мерно бьется чужое живое сердце! Саске не отстранялся. Напротив, он накрыл Наруто мозолистыми руками, фиксируя в пространстве, не давая снова упасть в бездну безумия. — Тише-тише-тише, — прошептал учиховских бас над ухом, с характерной хрипотцой, от которой все переворачивалось. — Все хорошо.       Голос звучащий только в кошмарах и старых записях, теперь вибрировал прямо здесь, в пару сантиметрах. Узумаки поднял голову, ощущая, как капли с черных, как уголь волос, приземлялись прямо на него. Чуть отстранившись, он всмотрелся в глубокие глаза, и в голове снова пронесся один единственный вопрос: — Какого хуя? — Не знал, что ты так быстро придешь в себя, — усмехнулся тот. — Да я душу из тебя вышибу, Учиха! — разозлился Наруто. — Ты что делаешь? — но тот просто смеялся. — Я блять, похоронил тебя! Похоронил, как мечту и теперь… — Всего лишь блеф. — Блеф? А может ты блеф?! — подорвался тот на ноги. — Кто ты?       Саске поднялся в след за ним. — Нару, успокойся, — он выставил руки перед собой. — Я клянусь, я — это я. Неужели ты не узнаешь меня? — Как ты узнал, что я здесь? — Хм, — задумывается он. — Итачи дал тебе путёвку, — Саске кивком указал на лежащий на тумбе конверт. — И ты ей воспользовался. — Ты спланировал это?! — Не совсем, — Учиха вздохнул, делая шаг навстречу. — Не подходи ко мне! — Узумаки вжался спиной в подоконник. — Клянусь, я врежу тебе если ты сделаешь еще один шаг! — Ладно, — Саске с особой осторожностью, делает шаг назад и опускается на кровать. — Я знаю, как это выглядит, — размеренно говорит он. — Мой труп, мое голосовое, которое ты бы не смог проигнорировать или не заметить. Весь этот цирк с похоронами нужен для Мадары. Он бы не отпустил меня в далекое плавание будь я жив. Это вынужденная мера, и… — Саске глупо усмехается. — Я знал, что, возможно, ты вспомнишь обо мне не смотря на то, что… бросил меня тогда. В больнице после комы. — Ты знаешь причину! — Да. Но мне все равно приятно, что ты… — Нет, не говори этого! — кричит Наруто, намерено перекрывая громкостью. — Замолчи, а то еще подумаешь, что… — Ты меня любишь, — заканчивает за него Саске. — Дико любишь. Поэтому предпринял попытку суицида пять лет назад.       Голубые шары выкачиваются из орбит: — Ты… откуда? — Я знаю, как ты жил после моей смерти. Знаю, что теперь ты большая шишка в городе. У тебя есть невеста, — Саске поднимается и подходит ближе, но уже не так уверенно. — И знаю, что ты все еще не можешь отпустить меня, — их глаза встречаются и голос хрипит, обволакивающим тембром. — Точно так же как и я…       Мокрый лоб встречается с сухим и вжимается ближе, обжигая кожу горячим дыханием. — Зачем ты вернулся? — слеза Узумаки падает на пол. — Потому что ты хочешь, чтобы я разрушил тебя. Твою прежнюю жизнь. Вернулся к тебе. И ты не представляешь, как сильно хочу этого я.       Утерев горькие полосы, Узумаки приструнил неугомонные чувства и перевел тему: — Ты нашел, кого искал? — Да. Через год, после «смерти». — И как, легче?       Саске надолго задумывается. — Не совсем…

flashback/повествование от первого лица.

      Как только на мои руки упали документы о Дейдаре, мне стало ясно, что он не просто пешка. Он стратег. Я чувствовал, что найти его будет не просто. Поддельные документы о смерти, незаконное пересечение за границу. Только через связи Итачи я узнавал его место положение. Он долго бегал, как чувствовал, что я иду. Пришлось вынести ветра и зной в горах, преодолеть просторы полей, и утонуть в песках. Если бы к моему списку добавить джунгли, я был бы похож на типичного искателя приключений ищущего то, не знаю что. Но Дейдара не сокровище — цель, которую я намеревался убить. Я сменил несколько городов, стран, побывал в открытом море. И мать твою, нашёл! Нашел там, где никто бы не смог бы его найти. Он был моей зависимостью, моей травмой, которую я хотел искоренить, но некое чутье вынудило поступить иначе.       Одним вечерним днем, я вынюхал его одиночество. Соединённые штаты Америки. Забытые старые дороги. Ночь. Мотель. Он остановился в нем, когда угнанная им машина дала сбой в моторе. Он отдал ее на починку, так что я знал — далеко не уйдет. Пришлось прикинуться попутчиком, чтоб легально проникнуть внутрь мотеля. Администрация записала меня на имя некого Смита, но это не важно. Важно, что минуя камеры, я нашел номер и, открыв отмычкой дверь, вошел внутрь. Он был в душе. Или хотел чтоб я так думал. Стоило перешагнуть через порог, как на меня накинулись. Дей хотел ударить по затылку, но промахнулся. Тогда-то я и нанёс ему первый удар. Он отключился. Пока его сознание плавало глубоко в себе, я связал тело на стуле и ждал. Смотрел и ждал, когда очнется, узнает меня. И когда это случилось, его противно голубые глаза стали больше в раз пять. Он смотрел на меня как на самый страшный, воплотившийся в жизнь, кошмар. Я усмехнулся, сев на стул напротив. — Давно не виделись, 6, — говорю я, и он хмыкает чувствуя, как уходит земля из-под ног. Тогда я зачитал его биографию как приговор. — Он же Дейдара, он же шестерка Акацки, он же профессиональный мошенник, разыскиваемый в пяти странах, — он долго разглядывал меня, и особенно ствол на моем бедре. — Причина отправки в спец-корпус лагеря «Энергетик» — импульсивность, высокомерность, тревожность, психоз… — переведя дыхание, я взглядом поковырялся в его подсознании. Слишком уж взбесила меня, никакущая реакция. — С детства выделяющийся артистичностью, циничностью и эгоцентричностью… при особых ситуациях впадающий в детскую истерию. Избалованность. Но при этом, ты талантливый тактик способный на серьезный анализ, изредка предпочитающий импровизацию, — он недоуменно моргнул. — Но несмотря на импульсивность, умен и способен быстро принимать решения, — я слышал, как громко сглатывается комок в его горле. — Но это все меркнет и бледнеет по сравнению с острым нарциссизмом. Скажи ощущать себя 9, сделало тебя и твое эго хоть чуточку крепче?       Дей усмехается и качает головой. — Браво, — он саркастично похлопал себя по швам. — Тебе понадобилось семь лет, чтобы найти меня, когда я был почти перед носом. — Уже не важно, — я достал пистолет и снял предохранитель. — Стой-стой-стой, — хохочет он. — Ты шёл по моим следам просто чтоб убить меня? А как же то, что между нами было? — Ничего не было. Это… был не ты. — Ты и сам запутался к кому испытывал чувства. Разве не так? Вспомни. Это со мной ты целовался на мосту. Это меня ты хотел зажать в том тёмном… — Замолчи! — кричу я. — Хорош пиздеть! — Какой резон мне врать? — его взгляд бросается на мою сумку жилет и застывает на кармане. — Я уверен, ты хранил пленку.       Он блефовал, и я не понимал: зачем. Я бы все равно убил его, зная факты. — Зачем ты говоришь мне это? — Хочу понять, не ошибаешься ли ты опять? Может 9 тоже водил тебя за нос? Ты знаешь, кто он? — Знаю. — Тогда… как ты понимаешь, что не путаешь нас опять? — он намерено сбивал меня с толку. Хотел оттянуть время. Я видел, как его руки странно поддергивались внизу. Он запускал механизм. Тогда я ударил его. Немного пошатавшись на стуле с характерным грохотом, Дей угомонился. — Ладно-ладно, шучу, — хихикал он, как ненормальный. — Зачем ты подорвал лагерь?       Дей поднял взгляд: — Хм… потому что так было нужно.       От услышанного по моей коже пробежался мороз. — Кому? — Ричард, — включив безумца, дергался он. — Ричард, Ричард, Ричард — сын Нила Хиираги и Хлои Хиираги. Знаешь, да? Ты определённо знаешь… — гоготал он.       Копаясь в полицейском участке, я узнал, что Ричард — первый законнорождённый ребёнок твоего отчима. Его бабушка работала в столовой лагеря, а он, был нарочно сослан туда на лето. По неизведанным причинам Хлои не стало, но эта история заканчивается здесь, за границей. Нил прилетает в Россию под видом органа порядка и встречает Акиру с тобой на руках. Дальше знаешь. — Он сказал, что даст мне любые деньги, чтобы я сотворил искусство! — кричит Дей. — Тогда я воспринял его как шутку, как заманиловку в обмен на то, чего даже не понимал.       Мне нужно было время на обдумывание. — И какова была сумма за сотен жизней? — спрашиваю я, анализируя каждое микродвижение связанного. — Он обещал пару миллионов, но я так и не увидел этих денег. Он погиб. Не успел спастись. Я совершил ошибку, признаюсь. Но я и подумать не мог, что мое баловство из петард запустит цепочку ненависти. Он внушал, что фейерверк — это то, чего все давно хотят. И я клянусь тебе, но моя цель была в создании прекрасного! — Ричард замкнул систему, — догадываюсь я. — Поэтому и произошёл взрыв. Он хотел, чтоб лагерь опустел, потому что внизу… — Залежи смолы. Да, — кивал он. — Я копался в этом деле и выяснил, что до лагеря приютских детей пичкали этой гадостью. Каким-то химическим образом делали из смолы жидкость и вкалывали внутривенно. Детей изучали, мучали. Их хоронили на старом заброшенном кладбище в военное время. Нилу нужен был доступ к смоле, потому что он яро верил, что она — управляет сознанием. Внутри была лаборатория и исследования. Он хотел найти этот кабинет. — Из смолы делали наркотик? — Сыворотку правды. Нил занимался исследованием этого место еще до нашего приезда где-то в штатах. Думал, что с помощью ученых и современных технологий завершит формулу. Сможет владеть миром. — Откуда ты это знаешь? — Мы одного поля ягода, Учиха Саске. У тебя свои секреты, у меня — свои.       Эта информация закрыла все дыры, но осталась одна — самая больная и глубоко личная. — Зачем ты подменял Наруто?       В ответ я слышу гадкую усмешку. — Потому что ты любил его. Забыл? А такие как ты не должны существовать, — высмеивая каждого слово, кривлялся он.       Мой удар с ноги пришёлся прям по челюсти. Закусив язык, он сплюнул кровь прямо мне на ботинок. Но хоть замолчал. — Ублюдок, — я прислоняю дуло к подбородку, оттягивая голову назад за ублюдские длинные волосы. — Ты не представляешь, что ты натворил. — Знаю. И мне стыдно, что — ты — все еще жив.       Я не предполагал откуда разила такая ненависть лично ко мне, но спрашивать — ровно дать слабину. Мой палец был готов к выстрелу, а потом… — Они унизили меня на глазах у всех из-за длинных волос, — Дей заговорил так, что моя душа ушла в пятки. — Я просто хотел быть в обществе крутых ребят, бегать на пруд, веселится, курить травку. И если всех ждало какое-то глупое испытание, то меня насильно схватили за волосы и отмудохали, крича: «пидорасов мы не держим». И когда Пейн резал мои волосы, я смотрел на тебя. Ты стоял спиной в кустах и слушал мои крики. Тогда ты только вступал в Акацки. И тебя охотно принимали. Не так как меня! Но самое паршивое, что мне казалось — мы не плохо ладили. Ты единственный, кто не смеялся над моей причёской.       Я тяжело сглатываю, смотря, как бурлит кровь на его рассеченных губах. — И всего то? — Я хотел отомстить тебе через него. Я видел, что ты бегаешь за 9 и не понимал почему — он. Тот же самый я — ничем ни хуже. — Ты… — догадка застревает в моем горле и ранит. — Влюбился в меня? — Хах, — Дей смеется, стараясь не захлебнуться в собственном металле. — Ты нравишься многим и это бесит. Почему я должен прогибаться под общество, чтоб не чувствовать себя одиноким? Почему я вынужден смотреть на таких как ты, которых любят за «просто так»? Почему бьют меня, когда пидорас — это ты? — Гомофобия никого не красит. — Не мы такие, мир — таков.       Моя хватка становится мягче, а голова качается в непонимании: — Ты подставил не меня, а 9. Из-за тебя, он оказался на твоем месте в моей больной голове. Ты сотворил из меня монстра, который не знает пощады, — а потом я жму его волосы до истошного крика. Наслаждаясь безумием, зная, что в мотелях подобно этому — даже если кого-то и убьют — плюнут, протрут и забудут. — Я испортил ему жизнь не паршивыми волосами… я убил все, что было ему дорого. Твоя фраза на обратной стороне фотографии, теперь принадлежит не мне. А тебе. — У меня нет дорогих мне людей. Я сирота. — Не пизди, — улыбаюсь я, зная родословную этого парня. — Я спутал тебя с 9, не потому что не могу различить длину волос, а потому что ты — сын Минато. Как и 9. Вы близкокровные двойняшки. Я уверен, даже сам 9 этого не знает, так как ты старше его на три года. Кто бы мог подумать, что разбросать свое ДНК перед тем, как встретить Кушину приведет к таким последствиям? — Но я вырос в приюте. Обо мне никто не заботился! — Бедная женщина, — горько усмехаюсь я. — Он вынудил ее бросить тебя. Или та решилась сама, понимания, что отец не будет включён в воспитание. — Тварь. — Я? Ни в коем случае. А вот ты — может быть, — я кладу палец на спуск, намереваясь закончить начатое, а потом… — Я подменял Наруто в тюрьме перед Нилом, — в надрыв кричит он, и сначала я слышу мир через вату, а потом моя рука начинает медленно неметь. Пальцы не слушаются, и мое замешательство даёт ему шанс договорить. — Ты просил, чтобы я спас ему жизнь, оттянул время. Я сделал это, как только понял, кого мне придется отыграть. — Ты не справился, — огрызаюсь я. — Мадара дал четкие указания. Я соответствовал условиям.       Я разжимаю затекшие пальцы и, не веря ушам, убираю пистолет в кобуру: — Я бы убил тебя, но сыновья шлюх не вознесутся.       Развернувшись, слушая в спину крики, как летящие ножи, что уже не ранят, я ухожу: — Ты сам грязная шлюха! Тебя пускали по кругу, такие отмороженные сволочи! Отсоси мой хуй, раз сам пришел сюда! Я знаю, как тебе нравится, когда вонючие мужики рвут твое очко! Ублюдок! Развяжи меня!       Хлопок двери поставил точку. Скользнув в окно, я скрылся за поворотом в ночи штата, размышляя, как буду покидать страну.

flashback end.

— Я оставил его в живых в знак благодарности. Я никогда не прощу его, но судьбу воротить не стал. Больше не за чем…       Наруто внимательно выслушал Саске и недоумённо вздохнул. — Дей… мой брат?       В ответ кивок. — У меня есть подтверждающие документы. Ознакомить? — Не-не-не, я… не надо, — голова юноши потеряла точку опоры, все кружилось перед глазами. — Почему ты не вернулся через год? Не дал, знать, что ты жив, не объяснил, как сейчас? — Не мог, — тускнеет Саске. — Там, я птица в клетке. Здесь — я могу быть собой. Не боятся, кто я есть. — У тебя тоже появился кто-то? — Нет, — блеснула тленная улыбка. — Я выжидал. И пока ждал, деньги быстро закончились. Переводы — легко отследить. Меня ждала депортация, и тогда меня подловила одна частная компания. Я долго упирался, говорил, что не хочу зависеть ни от кого. Меня убедили, что я могу в любой момент уйти и знаешь… с моими кошмарами, которые до сих пор меня не отпускают, я сдался. Пришёл к ним посреди ночи, кинул сумку и согласился. Я стал наемником. Когда я заигрался с заказами, Итачи сообщил мне через третьих лиц, что ты нашел девушку. И я подумал: пусть так. Лишь бы он был счастлив, но внутри меня разбушевалось противоречие, — Саске смотрит, как еще одна слеза падает с его любимых голубых глаз. — Я не мог смириться с тем, что все закончится вот так, но… услышав твой пьяный бред вчера, я понял, что не все потеряно. — Т-ты…? Это был ты? — Я сталкерил тебя с того момента, как твой самолет приземлился. Наблюдал, как ты выходишь из него и садишься в машину. Я знал, где ты будешь, поэтому охранял твой сон. Следил за тобой в тени палящего солнца на пляжу, и ты почти меня поймал, — Учиха усмехается. — Я сторожил тебя, чтоб никто не смел тревожить твою «командировку», — подстегнул он, выделяя последнее слово. — Мадара заебал. — Он не отступит. И бороться с ним — бесполезно, — Наруто тяжело вздыхает, а Саске задумчиво смотрит в бок. — Только если… нет, это слишком опасно. — Говори.       Учиха долго молчит, думает, анализирует. — Есть тот, кто сможет повлиять на него, но тогда произойдёт всемирная катастрофа. И если честно, я не готов рисковать. — А второй вариант?       Саске тяжело вздыхает, переводя взгляд на тумбочку, где покоится сотовый телефон Узумаки. — Бежать со мной. — Нет, — отрицательно качает головой. — Так нельзя. — Мои права тут, Нару. Моя свобода здесь. И я не хочу ничего менять. — Даже ради меня? — Ради тебя, я пойду хоть на край света. Но только туда, где будем мы втроем: ты, я и безопасность.       Наруто опускает глаза, бесцельно смотря в пол. — Самое ужасное, что я не против уйти с тобой. Пугает то, что я не знаю, что будет с городом. — Итачи позаботится об этом. Если Хинате будет угрожать опасность, мы перевезем ее за границу. Но не рядом к нам. — Обещаешь? — поднимаются голубо-сизые глаза.       Учиха делает шаг навстречу. — Клянусь.       Между ними невидимый архив из сотен еще невысказанных слов, но это забвение ощутилось азартом. Саске первый протянул руку — медленно, дав возможность отстраниться, но Наруто не шелохнулся. Когда пальцы коснулись шероховатой, шрамированной щеки, оба вздрогнули. Учиха подтвердил свое существование ощутимой физикой. Губы встретились осторожно, почти боязливо, странно, не иначе как особенно. Горький привкус упущенного времени смешивался со сладостью настоящего. Но осторожность быстро сменилась жаждой. Сдерживаемая годами плотина рухнула. Их первый за столько лет поцелуй перерос в то, о чем каждый мечтал одинокими ночами, невзирая — кто спал по другую сторону подушку — невеста или пустота. Они вдыхали кислород друг в друга и утопали от дофамина. Жадные поцелуи, бесцеремонные руки, неугомонный жар. Наруто сжал руки на талии до приятного слуху болезненного стона — боялся, что Учиха призрак, но тот запустил пальцы в привычно короткие пшеничные волосы, направляя, требуя большего, отвечая на каждое движение пылкой взаимностью, развеяв представления. Когда тела сплелись на кровати, границы рухнули окончательно. — Саске. — М? — Я не готовился.       В тумбе смазка. Под кроватью интимные игрушки. Учиха воспользовавшись первым, усмехнулся. — Я не собирался драть тебе очко, — на раскрытую ладонь вылилась густая прозрачная жидкость. Ладонь соскользнула вниз, смазывая наливной член Наруто. — Мне не впервой. — Я не хочу тебя насиловать. — Мной это никогда так не воспринималось, — блестят черные глаза.       Наруто тянется за поцелуем и увлекает за собой, переворачивает на спину. Вкушать друг друга значит иметь право собственности, и они имели право друг на друга в негласном правиле. Кожа к коже, дыхание в дыханию, стон за стоном, влага к влаге. Каждое движение пропитано отчаянной нежностью и горькой свирепостью. Руки, истосковавшиеся по изгибам родного тела, читали кожу как священное писание, оставляя на теле слизь на водной основе с запахом винограда. Пальцы запоминали каждый трепет, каждый вздох и норовились растворится друг в друге заново с новой силой. Кожа горит от трения, пот — горький нектар. Губы — запретный плод. Сегодня они знали, что до вечера не покинут этот пляжный домик…