Сanzone del tuo cuore

Восходящее солнце освещало гладкую, подобно зеркалу, взлетную полосу римского аэропорта имени Леонардо да Винчи. Правда, сами итальянцы предпочитали более краткое Фьюмичино. Шасси самолета мерно шуршали по полосе, сама же крылатая махина подскакивала на невидимых кочках и покачивалась из стороны в сторону. И вот – толчок, стальная птица взмывает в небо. Что-то необъяснимое внизу живота Дамиано стягивается в тугой узел. Сердце делает сальто в груди и руки мелко подрагивают. Пути назад нет. Самолет, мчащийся по маршруту Рим – Роттердам, уже не посадить и не развернуть. Хотя, он бы сейчас многое отдал, что бы расцепить дурацкий ремень, вскочить со своего места, перешагнуть, запинаясь через длиннющие ноги Итана, почти падая в проход и цепляясь за соседние сиденья, побежать к кабине пилотов и начать тарабанить в двери и кричать: нет, стойте, я передумал, не надо! Поворачивайте назад – в Рим! Конечно же, Давид понимал, что это невозможно. Но, между тем, он не ожидал, что это будет НАСТОЛЬКО волнительно, что почти страшно. Страшнее ему в его жизни еще не было. Ни когда сообщал родителям, что хочет бросить школу ради музыки. Ни когда впервые показался перед отцом и братом в серьгах, бусах и с накрашенными глазами и ногтями. Ни когда компания пьяных парней попыталась зажать его в темном переулке поздним вечером. Ни когда полиция гоняла их по римским площадям, во времена их первых концертных проб с группой. Ему было чертовски весело уносить ноги от полицьотто, волоча за собой одной рукой Вик, а во второй размахивая кахоном Итана, от чего у последнего дергалась бровь. Ведь Торкио копил на него не один месяц, экономя буквально на всем, включая школьные обеды. У Итана очень хорошая и любящая семья, не бедная, но шутка в деле – десять спиногрызов! Всегда находятся дела поважнее кахонов. Поэтому начинающему барабанщику меньше всего хотелось, чтобы сумасшедший Дамиано шваркнул его драгоценный ящичек об стенку и тот превратился в щепки. Дамиано не было так волнительно ни на первом концерте в зале. Ни в Сан-Ремо. НИКОГДА. Он бросил взгляд через проход, где сидели их вечные попугаи-неразлучники Томас и Вик. Томо уперся лбом в запотевший иллюминатор, что-то выводя на нем пальцем. Вик сидела с закрытыми глазами, прижавшись лбом к ладоням, сплетенным в молитвенном жесте, с ее тонких пальцев, словно стекая, покачивались, движимые невидимыми воздушными потоками внутри самолета, четки ее матери, с которыми Вик никогда не расставалась. Такие простые и невероятно красивые в своей простоте, точно также, как их бывшая и нынешняя хозяйки. Дамиано лишь однажды видел фото мамы Вик. Это было в 2019, во время их первого тура. Давид тогда спустился со второго этажа турового автобуса, что бы тайком перекурить в туалете, пока все спят. Виктория дремала внизу, свернувшись калачиком в сидячих креслах. Очевидно, девушка спустилась туда в поисках уединения, и не заметила, как уснула. Дами попытался получше укутать худые плечи, покрытые мурашками, в свесившийся с сидения плед, но от неаккуратного движения, на пол упала книга. Подняв ее, парень сощурился, пытаясь разглядеть переплет, улавливая полоску лунного света, падающую из окна автобуса. На обложки значилось: il diario [1]. Давид не мог позволить себе открыть обложку и увидеть хотя бы одну букву, написанную на этих листах. Именно на этом строилась их дружба, их доверие, их отношения и их группа. Они были настолько честны, открыты, откровенны и обнажены (как духовно, так и физически) друг перед другом, что все, что они хотели по каким - то причинам сохранить лишь для себя, должно быть неприкосновенно – это закон. Однако между страниц выглядывало фото, с верхушкой кудрявой, пшенично-медовой макушки, и совесть Дамиано равнодушно молчала, когда он потянул глянцевый прямоугольник за край. В лунном свете на него с фото смотрела Виктория, только словно бы старше себя лет на пятнадцать, и в каких-то ужасно забавных шмотках, как будто бы она сбежала с хиппи-фестиваля. В голове у Дамиано щелкнуло – это ее мама, мама Виктории. Которую у его Винченцо безжалостная болезнь забрала в столь молодом возрасте. Сердце Давида болезненно сжалось, он перевел взгляд на такой родной курносый профиль, и в очередной раз восхитился тем, сколько в этой девчонке сил и жизни. Он вздохнул, и, спрятав фото обратно между страниц дневника, подсунул его под руку Виктории, и натягивая плед выше на хрупкие плечи, чмокнул в медовую макушку, вдыхая аромат зеленых яблок ее любимого шампуня. Сейчас он вспомнил об этом эпизоде, видя, как девушка молится своему единственному ангелу- хранителю, в безуспешных попытках унять подступающую паническую атаку. Настроение коллектива не придавало Дами уверенности, он ужасно хотел курить. В бессильной злобе он проклинал, на чем свет стоит антитабачную европейскую кампанию, после начала который в самолетах запретили курить. Руки сами собой потянулись ко рту, и что бы хоть чем- то себя отвлечь от давящего беспокойства, Дамиано начал обгрызать с ногтей черный лак. - Хей, что ты делаешь, прекрати. – Давид боковым зрением заметил, как к нему тянется большая ладонь Итана, всегда теплая и мягкая, с мозолями на тех местах, куда палочки делают упор при игре. Мамочка -Эдгар никак не мог допустить, чтобы его беспокойный сынок Дами обгрызал свои ногти в припадке нервной истерии. Торкио крепко сжал пальцы Дамиано в своей ладони и плотно прижал к разделяющему их подлокотнику. Взгляд Давида моментально провалился в два, чернеющих в самолетном полумраке озера глаз Итана. Дамиано всегда удивлялся его спокойствию, стойкости, выдержке. Казалось, что Итан непроницаем, тверд и недвижим, как скала. Давид упустил тот момент, когда нескладный, длинный и угловатый Итан, со своими этими ужасающими усиками и смешными косичками, превратился в этого удивительно прекрасного молодого мужчину с невероятным стержнем. Казалось, что Торкио был тем самым заземлением, которое не давало трансформатору под названием Maneskin, взорваться снопом искр и перегореть. - Ты совсем не волнуешься? – спросил Дамиано. Итан едва заметно дернул плечами вверх-вниз. - Очень волнуюсь, но стараюсь держаться. Я уверен, что мы прекрасно выступим. Мы делали это столько раз. А песню так и вообще отрепетировали до автоматизма. Ты им понравишься, Дамиано. Ты всегда всем нравишься. – Торкио едва заметно приподнял уголки губ в легкой улыбке. Давиду показалось, что темные озера глаз напротив в эту самую секунду едва подернулись рябью неведомой грусти. Итан весь состоял из чего-то неведомого. Любви к книгам, архитектуре, старым пластинкам, одежде ушедшей эпохи восьмидесятых. Из этой своей мягкости и доброты, но с полным отсутствием слабости. Из этой своей уверенности, светлой меланхолии, этих своих роскошных длинных волос. Из белой майки, заправленной в застиранные бой-френды, из сигареты в уголке губ, из темных волосков на руках, из барабанных палочек, рассованных всюду. Это просто Итан. Эдгар. Мамочка. В его голове словно были лабиринты из неведомых миров, в которых, пожалуй, он и сам с трудом ориентировался, а в некоторые уголки так и вообще не заглядывал. Любой другой сгинул бы там мгновенно, и даже Карта Мародеров не смогла бы выручить. - Мы сделаем все, что от нас зависит, – Продолжил свою мысль Итан. – Все остальное зависит от многого: не будет ли косяков по сцене, музыке и свету. От настроения жюри и зрителей со всего мира. От судьбы, от Девы Марии, в конце концов. Но что бы ни произошло – все будет к лучшему. Мы ведь летим не за хрустальным микрофоном. Мы летим, что бы мир увидел Maneskin. Что бы услышал, что: Ma sono fuori di testa ma diverso da loro E tu sei fuori di testa ma diversa da loro Siamo fuori di testa ma diversi da loro Siamo fuori di testa ma diversi da loro, ah Noi siamo diversi da loro [2] Итан пропел тихонько, так, чтобы слышал только Дамиано. Пропел так, как умел, но за этим чистейшим и незамутненным желанием поддержать и успокоить, Давид не услышал, ни одной не точной ноты, потому что сердце фальшивить не умеет. - Даже если мы не выиграем, мы ведь не бросим музыку и наше детище. Мы все ровно будем нести свою философию, и, возможно, поможем многим молодым ребятам, которые сейчас такие же, как и мы пять лет назад. Дамиано слушал Итана и физически чувствовал, как ему становиться легче. Пускай не до конца и ненадолго, зато теперь он точно понимал, что на отсутствии победы жизнь не закончится. И не смотря на то, будет победа или нет – у них есть вещи гораздо важнее. Давид скинул ботинки, и забрался с ногами в кресло, кутая их в самолетный плед. Он прикрыл глаза, устраивая голову на плече Итана. Торкио сполз в кресле чуть пониже, чтобы другу было удобнее. - Дам, меньше часа лететь осталось. – Теплая ладонь барабанщика едва заметно прошлась по темной макушке. - Поверь, мне хватит. – Фирменная улыбка Давида была безапелляционным аргументом, и он лишь уютнее прижался к плечу Итана. Торкио повернул голову к иллюминатору, глядя, как солнце поднимается над облаками, освещая салон самолета. Он чувствовал запах морского бриза, нагретых камней римских улочек, терпких ягод можжевельника – запах волос Дамиано. ___________________________________________________________ [1]Il diario – с итальянского личный дневник [2]Я не в своём уме, но не такой, как они, И ты не в своём уме, но не такая, как они, Мы не в своём уме, но не такие, как они, Мы не в своём уме, но не такие, как они. Мы отличаемся от них. Maneskin – Zitti E Buoni