Пропасть

Я оправился от случившего только на следующее утро, когда убедился в реальности мира вокруг. Ночью я не видел снов. Утомленный, как никогда раньше, я проспал до обеда, и разбудил меня голос бабушки. Видеть её живой было радостно, но больше тоскливо. В груди резало и щемило от одной только мысли о том, что ей снова придется уйти, и моё детство кончится опять. Или не кончится? В чем можно быть уверенным, прожив двадцать восемь лет, умерев и очнувшись школьником? С новым днём голова моя забилась новыми идеями о природе происходящего. Рай ли это? Или второй шанс? Разобраться в этом самому возможности не представлялось из-за скудности опыта и знаний. В тот же время я никак не мог поделиться с родными. То ли во мне говорил страх перед непониманием, то ли стыд за никчемно проигранную жизнь. Тогда же я почувствовал, что из памяти ускользают имена, адреса, телефоны, а затем и целые клочки событий прошлой жизни. Ярким остался лишь последний вечер жалкого наркомана и его падение. Года, как сны, прорезались под коркой вспышками, смешивались, теряли хронологию. Можно было бы даже усомниться в реальности того моего существования, но в первые часы после пробуждения я дал себе слово не забывать, а забыв, верить себе. Я должен был записать всё, что помнил. После позднего завтрака и долгого неторопливого разговора с бабушкой обо всём и ни о чем я скрылся от всех в спальне с толстым ежедневником и до поздней ночи вытаскивал из памяти собственную биографию, начиная с этого самого дня. Я понял, что в любом случае мне был дан шанс, и я воспользовался им. Моё тело было невероятно сильным и свободным. Я не чувствовал голода и усталости, а главное - тяги к ядам, которыми прежде пичкал свои клетки без остановки. Не теперь. Теперь мне нужно было наверстать целую жизнь. Покончив с мемуарами, я наконец покинул комнату и увидел на кухне маму. -Всё в порядке, Кирилл? Проходи, поешь, - она поднялась из-за стола, но я улыбнулся, примирив её волнение. -Я не голоден, ма. Ты чего сидишь сама? Она объяснила мне, что ищет в газете вакансию, потому что швейную фабрику выкупили, и весь штаб распустили. Мама была молода и красива, я почти не слышал, что она говорит, только смотрел на её лицо. Не лицо безвременной старушки, не по годам чахлой от заботы о сыне-наркомане, а нежное лицо сорокалетней женщины с легкими морщинками в уголках рта. -Мам, - вдруг прервал я её, - ты у меня такая красивая. -Вот негодяй, - мама улыбалась и краснела, а я обнял её без доли смущения и вызвался помочь. Хотелось бы мне верить, что мой жест снял тогда хотя бы часть груза её переживаний из-за работы. Мы отыскали несколько неплохих вариантов, я предложил найти подработку и мне, но мама настрого запретила и думать об этом, ведь приближался сентябрь. По дедушкиному радио в тот момент тихо трещал "Стук" группы Кино, за которым сразу последовали ночные новости. Мама сделала громче, но настолько, чтобы не разбудить бабушку. По новостям объявили о пропаже четырнадцатилетней Дарьи Савиной, покинувшей дом по адресу "город Протвино, Заводская 77" двое суток тому назад, и просили сообщить любую имеющуюся информацию о светловолосой девочке в джинсовом костюме. Адрес резал слух, поэтому новость привлекла моё внимание. Утром имя Савиной снова прозвучало по радио. Теперь же ведущий новостей ровным голосом извещал о критическом состоянии девочки, найденной прошлым вечером избитой в переходе на Шипиловской улице в Москве. Я с подозрительным для родных удовольствием уплетал молочную рисовую кашу, когда произошло то, что я никак не мог себе объяснить, полагаясь исключительно на логику. Предметы и запахи вокруг меня начали стремительно меркнуть, и я ощутил невесомость падения. У меня перехватило дыхание от омерзительного дежавю: я летел в бездонную пропасть, окруженный непроглядной тьмой. Я вернулся в поле на прохладную траву. -Да что б тебя. -Чего? - Недовольно откликнулся Мишка. Я поднялся на локтях и тупо посмотрел на друга: -Да ничего, это я о своём. -Ты это, не парься так из-за Катьки... - Мишка не успел договорить, когда я быстро поднялся и побежал к велику. - Куда? -Я забыл, дома надо. Погнали быстрей. Мы оседлали двухколесных, когда я замер и так озабоченно посмотрел Мишке прямо в глаза, что испугал его. -К Сереге не суйся. Они там все отмороженные. -Ладно... - мой друг оторопел. Трудно представить, как выглядело с его стороны моё мгновенное взросление. Я мчался домой, остервенело отгоняя мысль о том, что временная петля, в которую я угодил, стала моей вечной тюрьмой. *** Уже через час после рассвета в доме у маяка не было воздуха. Мастер проснулся от духоты: окно в его комнате не открывалось, зато пропускало острые лучи. Он открыл дверь на кухню в надежде впустить в спальню свежий воздух, но поток жара от плиты ошпарил его лицо. Магалая с раннего утра готовила, казалось, на десятерых, хотя кормилось на кухне всего трое: она, Мастер и гигантский безымянный алабай. Хвост пса лежал на пороге, когда его медвежье тело занимало весь проход на улицу. -Доброе утро, мадам Морино. -Ой, я вас разбудила, мой хороший, - запричитала та. - Гремлю своими ложками ни свет ни заря... -Меня поднял солнечный свет, не переживайте. Не готовят ли тут Креп Сюзетт? - Мастер вдохнул полной грудью и сел за стол. Магалая подала воздушные блинчики, от которых пахло апельсинами, и отнесла алабаю целую кастрюлю остывшего супа. Мастер ел и благодарил хозяйку. За завтраком его глаза то и дело возвращались к распахнутой в её спальню двери. Его удивляло, что в комнате хозяйки почти нет вещей. Из кухни было видно почти всё помещение: единственная кровать, чемодан под ней, полка на стене и торшер. На полке расположилась маленькая отрада Магалаи - подарок Мастера. Стеклянный шар был в разы меньше тех, что толпились в тесной мастерской. Под стеклом был лишь холм с домом и маяком, в основании которого стояла счастливая семья Морино. В комнате самого Мастера сплошь были вещи: инструменты, одежда, удочки и снасти, рукописные картины. Хозяйка перестала заходить в его комнату, чтобы избежать нервного истощения, с того дня, когда обнаружила прямо на кровати ржавый велосипед без одного колеса. Мастер стал полноправным соседом старушки, взвалив на себя все расходы по дому, и та не терзала его нравоучениями. В маяке Галери остров давно не нуждался, и тот перестал приносить Магалаи деньги. На её долю остались только теплые воспоминания, связанные с ним, и не гаснущий по ночам прожектор. Мастер прогуливался, как случайный прохожий, перед своей лавкой, рассматривая с улицы волшебную витрину. Он не торопился открывать магазин, так как был четверг, а по четвергам обычаем было иметь беседу с болтуном Ле'Броном в рыбацкой закусочной. -Аморай, мой друг! Ты молодеешь с каждым днем, чертёныш! -Чего не скажешь о тебе, старый пёс Бернард! - Мастер подыграл пиратскому рычанию капитана и похлопал его по плечу. -Здесь никаких старых псов и быть не может! Только бывалый морской волк. Капитан угостил старого друга пинтой пива и завел завсегдатый разговор: -Что же ты решил насчет преемника, Аморай? -Нужен ли преемник человеку, который не собирается умирать? - Отшутился Мастер, отпивая горьковатую пену. -Эх, мой друг. Жизнь...Вот, скажем, мой сын. Разве же я могу назвать его своим преемником? Нет и нет! Как торгаш может быть преемником мореходца? А моя дочь Камилла? Нынче она знать не знает своего отца. А ведь с детства натаскивал их, брал под парус. Не случись Джима Брука, оказался бы я вместе со своей посудиной на свалке. И воровал бы ты мои кости, вместе с её, чтобы вырезать из них руки и ноги марионеткам! -Твои старые кости не взял бы и дворовый щенок. Кстати, как там поживает Малыш Джими? Есть новости с материка? По каменной улочке за окном шли к винограднику трое рабочих. Они в унисон пели и неприкрыто радовались: "Свет озарил мою больную душу Hет, твой покой я страстью не нарушу Бред. Полночный бред терзает сердце мне опять О, Эсмеральда, я посмел тебя желать..." В нескольких метрах от них шла молодая пышная испанка, высоко задрав острый нос и качая широкими бедрами. Капитан провожал её взглядом вместе с рабочими и расстроенно цыкнул на собственную древность. -Джими, Джими... Я научил его всему, что знал сам, и не прогадал. Этот сорванец стал настоящим моряком: состязается с океаном и не упускает ни одной юбки! За капитана Джима Брука! - Ле'Брон поднял вверх кружку. -Семь футов под килем, - поддержал тост Мастер. -В Марселе всё тихо, что не скажешь о Тулоне. Вода поднялась выше, и люди до сих пор не могут вернуться в свои дома. Вспомнил! - С этим восклицанием он полез в свой карман и достал открытку с собором Сен-Флур. - Джими нашел на почте в Марселе, держи! Ты ведь родился в тех краях? -Спасибо, Бернард, память тебя не подводит, - Мастер рассматривал изображение и сосредоточенно кивнул. - Старый ветхий Сен-Флур. -Кем был твой отец, Аморай? - начал любимую песню Ле'Брон, поднятой вверх ладонью выпрашивая ответ, будто милостыню. Мастер уперся локтями в деревянную столешницу и пододвинулся к другу таинственно. -Отец мой был трезвым французом, - подло уклонился он. -А кем была твоя мать, Аморай? - не сдавался капитан, наступая вперед тоже. -Его греческой наложницей, - Мастер растекся в доброй улыбке, и они рассмеялись. -Belle, добавки нам! - Ле'Брон всем крупным для старика телом развернулся к худенькой официантке, полюбовался и спросил Мастера, - Что твоя новая игрушка, мой друг? Хороша... -Не отпускают старые привычки, морской волк? - посмеялись рыбаки за соседним столиком. Повеселевший, Ле'Брон сложил губы в трубочку, вытянулся и завыл. Официантка подошла с парой свежих пинт и ласково поругала старого дурака: -Такой взрослый мальчик! -Сегодня я с уверенностью могу заявить, что работа завершена. Заходи и погляди сам! -Ни одна другая твоя поделка не сравнится с корсиканкой, - Ле'Брон говорил о любимой всеми местными работе Мастера, посвященной их родному острову. -Волен поспорить, капитан, таких мест ты в жизни не встречал, - заинтриговал Мастер. В закусочную зашел мужчина средних лет, одетый в белый летний костюм, по которому в нем легко было узнать обеспеченного британца. Он кивнул в знак приветствия сидящим в зале и подошел к барной стойке. Сделав заказ, британец повернулся к кофейному аппарату - гордости владельца забегаловки - тот загудел, и по залу распространился крепкий аромат. -Идвиг Картер, - проинформировал Мастера капитан, - снял дом Буаселье, отдыхает на острове с семьёй. Говорят, о чем-то долго шептался с держателем винодельни. -Новый хозяин? - Мастера не интересовали городские сплетни, но он подыгрывал этому увлечению старика Ле'Брона. -Пусть и так. Нам-то что. Может, хоть этот восстановит производство, - капитан горько тряс головой. -Всё может быть, - Мастер встретился взглядом с Картером, и тот учтиво улыбнулся, приподняв чашку кофе. Мастер кивнул. Идвиг Картер произвел на него впечатление властолюбимого прагматика. Шитый под заказ ослепительно белый костюм выдавал его приверженность к демонстрации статуса. Он был страшно неуместен в заведении столь неприглядном, потому имел преумноженный эффект. Картер за короткой беседой с барменом покончил с кофе, надел белую шляпу и вышел. -Важный кошелёк, - бормотал Ле'Брон. Капитан не мог проводить Мастера до его магазина, но клялся горячо, что вечером того же дня заглянет, чтобы "завести игрушку". Он всегда говорил о творчестве Мастера бесстрастно, хотя на самом деле работы производили на него сильнейшее впечатление. На глазах Бернарда Ле'Брона выступили слёзы радости, когда он впервые обнаружил машущего ему крошечной рукой человечка на палубе парома, заходящего в порт Галери. Бродяга преданно лежал на спине у двери мастерской, подставляя лохматое брюхо солнцу. За ночное дежурство Мастер удостоил его свежей сардиной, купленной у знакомого рыбака. В мастерской пахло деревом и машинным маслом. Стеклянные жемчужины занимали все полки, витрины и шкафы. Мастерская выполняла роль магазина и музея. При том ни один экспонат не был заперт от глаз смотрящего в чулане или на складе, и свободного места для новых не оставалось. Чтобы однократно привести в движение каждый механизм, понадобилось бы больше недели. Как фотокарточки в альбоме путешественника, на полках выстраивались в ряд Лондон, Париж, Буэнос-Айрес, Китайская стена...