Insomnia

Среда, 5-ое декабря. Тот же день. Отправляться в назначенное место на своем автомобиле было чревато немалыми последствиями, поэтому, добираться пришлось на каршеринге. В принципе сделать выбор в сторону последней встречи тет-а-тет с Дазаем, совершить очередную ошибку, было чревато концом всего. Чуе дали выбор, и он его сделал. Дальнейшая жизнь без предоставленных ответов от Осаму хранила бы к нему прежнюю ненависть, которую даже прошедшие годы не смогли бы утихомирить. Время лечит, но Чуя предпочел бы сдохнуть от подобных процедур. И что-то ему подсказывало, что времени для него отведено теперь слишком мало. Местом встречи выступал склад, по крайней мере так вообразил себе Чуя, когда внутри его взгляду предстали в большом количестве морские контейнеры, неизвестно, наполненные ли чем-то внутри. Все они стояли хаотично, образовывая хитросплетенные коридоры. Атмосфера этого места веяла дискомфортом, и трудно было понять, виной тому сам вид заброшенного (ли) помещения или предстоящая встреча с Дазаем. Виновника торжества долго ожидать не пришлось. – И всё-таки, один, – знакомый силуэт обходит один из контейнеров, оказываясь в поле видимости. Данное место наверняка было выбрано не случайно: здесь много возможностей для маневров и дальнейшего побега, однако мотивы Осаму для Чуи всё еще оставались неизвестны. Если бы хотел бежать, не оглашал бы прямо свое место нахождение, которое сам же и предлагал предоставить Огаю на золотом блюдце. Дазай выглядел очень… просто? Ничем не примечательные светлые штаны, такая же светлая рубашка, жилетка и бежевый плащ. Левый глаз вместе с затылком больше не скрывались бинтами, а в руках вместо огнестрельного оружия располагался сок с воткнутой в него трубочкой. Чуя взглядом изучал бывшего напарника, не в силах сложить правильный пазл в своей голове, и хоть ничего удивить его после Инсомнии не может, но поверить в то, что человек перед ним, не его прежний Дазай, слишком трудно. К этому Дазаю ненависть была иной – более настоящей, подпитанной обидой и непониманием. К этому Дазаю была благодарность за то, что именно он оказался рядом тогда, когда Чуе нужна была помощь разобраться с неизвестной способностью. А тех, кто были рядом буквально, не оказалось. Парадоксально. К этому Дазаю было всего слишком много. И всё же, лазурные глаза смотрят отстраненно, устало, желая просто поставить банальную точку на этом всём. Чуя готов быть казнен, но с отпущенным грузом с души. В противном случае этот бесконечный Ад спалит его дотла. – У меня мало времени, – сухо отзывается новый Исполнитель, явно своим тоном намекая поторопиться с информацией. Дазай обещал сбросить все карты на стол, рассказать историю своего успеха или поражения в сложившейся игре, а затем навсегда откланяться, оставляя о себе лишь воспоминания. Чуя предпочел бы помнить о нем, как вспоминают о покойниках: либо никак, либо с легкой грустью. Улыбка Дазая ненастоящая, настоящего в ней только – грусть или сожаление. С такого расстояния Накахара разобрать не может. Осаму отбрасывает в сторону пустой пакетик с соком, делает шаги навстречу уже с опущенными ладонями в плащ, а Чуя, как в прострации, не может выбросить из головы Дазая из того мира. Та же походка, идентичные эмоции, этот самый голос. Видеть Дазая в этом мире было что-то из разряда «неправильно». Он был той самой отличительной особенностью своего присутствия и отсутствия в двух мирах, что Чуе на секунду кажется, что он и вправду сходит с ума. Что это всё та самая игра, в корой Дазай должен сбросить карты, посмеяться и сказать, что всё получилось очень забавно. Существует ли вообще Инсомния, или Дазай из этого мира водил его кругами, пичкая любой информацией, в которую можно было бы поверить? Чуе кажется, что у него развивается настоящая паранойя. А приходит в себя только тогда, когда Дазай стоит совсем рядом, на расстоянии вытянутой руки. Слишком хочется дернуться назад, как от главного врага своей жизни, но Чуя ведет себя воспитанно. Приподнимает даже голову выше, всем своим видом показывая, что готов к диалогу. – Так спрашивай, – Дазай отвечает просто, на выдохе, приглушенно. Словно ответы дадутся ему очень легко. Он, с виду, сам весь уставший до невозможности, желающий всё прекратить не меньше Чуи. – Ты уходишь сразу после похорон Сакуноске, и мне кажется, это всего лишь следствие, но никак не причина, – Чуя надеется, что Дазай расскажет всё сам, понятно и просто, что этот склад не превратится в пыточную для поиска ответов, потому что тратить свои последние силы и нервы на игры с Осаму желания нет. – Одасаку стал хорошей мишенью и толчком для планов Мори, но для всех это событие не являлось чем-то грандиозно печальным, так? – улыбка у Дазая теперь выходит и в правду печальной. С такого расстояния ошибиться сейчас было трудно. – Даже я прекрасно осведомлен, что его смерть предоставила Портовой Мафии достаточно большие привилегии от Комитета по делам одаренных. Мы отныне являемся официальной организацией, и потеря одного человека – это просто ничто с наступившим действенным результатом. – Как хорошо сказал, Мори заставил заучить? – смех Осаму разносится эхом между контейнерами. Скрип перчаток доносится следом: Чуя раздраженно сжимает руки в кулаки. В этом мире Дазай от него по лицу еще не получал. – Ты рассуждаешь, словно работаешь в монастыре, где смерть человека является тяжким преступлением. Мы потеряли одного человека, но… – А если бы для выполнения этой цели использовали бы меня, а не его? – Дазай перебивает, предложение закончить Чуе не дают. Да и его окончание застревает где-то в горле с новым озвученным вопросом. – Именно. Двойные стандарты. Чуя возмущенно вздыхает, когда его мнение пытаются переломать. Поставить себя на один уровень с обыкновенной шестеркой… Это очень преданно, думает Чуя, до слез прям. – Глупость. Мори бы не стал жертвовать тобой, и ты это знаешь. Гипотетически можно предположить всё, что угодно, тебе не кажется это смешным? – Не кажется ли? – Дазай теряет улыбку с лица, будто бы наконец включаясь в разговор более серьезно. Видно, что он был к нему готов, был готов к тому, как именно Чуя будет отвечать, и наверняка был готов уничтожить его аргументами. Правда, будут ли они важны сейчас и смогут ли что-то менять – не ясно. – Ты не видишь многого, Чуя, очень многого. Дазай вздыхает удрученно, словно Чуя ребенок, который не может выучить такую простую таблицу умножения. Он опирается спиной об один из контейнеров, теперь располагаясь к собеседнику боком, пока взгляд смотрит в никуда в пол, в надежде отыскать там причину их разговора. – Не пойму, зачем ты пытаешься обелить себя, рассказывая мне эти теории заговора? Тем более, сейчас, – Чуя хотел дать шанс Дазаю оправдаться, но ясной правды от него добиться просто невозможно. Где-то в грудной клетке крепкими тисками сжимает тоска. Ее хочется выплюнуть, растоптать, чтобы больше, проклятая, не беспокоила, но физически это сделать невозможно. И она бы отпустила, если бы Осаму разложил всё по полочкам. Даже не нужно никаких извинений, к черту их. – Когда Мори решит пренебречь и твоей жизнью ради какого-то блага, ты меня поймешь. А пока, давай, можешь дальше ползать перед ним на коленях, храня преданность непонятно какой цели. Удар по лицу ожидаем, по крайней мере для Дазая, и уклониться от него он даже не пытается. Справедливо принимает его, едва ли равновесие удерживая, так бесстыже растягивает губы в усмешке, но зато понимает – прав. И если Накахара не разделяет такие мысли, точнее, просто отказывается в них поверить, то это останется с ним на последующие ночи. Почва для размышлений заложена, еще сырая и рыхлая, но Чуя должен, обязан ее укрепить. – Мафия превратится в еще более ужасное место, каким оно не было даже при прежнем боссе. Мори не возвышает ее. Он утопит ее. И все люди в ней – пушечное мясо. – Если ты при таком своем важном мнении, - Чуя продолжает сдержанно, словно не он только что сорвался, опустившись до привычного насилия в отношении к Осаму. Словно то, что говорит сейчас Дазай о бесчеловечности Огая – бред. – Для чего пытаешься навязать его мне? Для чего ты в принципе ответил на то гребаное сообщение? Чуя не верит в такое великодушие, но не может выбросить из головы ту доброту, поддержку и помощь, которыми Осаму одаривал его на протяжение всех этих дней. А сейчас Дазай ведет себя привычно самому себе, даже хочется отвесить себе несколько пощечин за то, что Накахара позволил ввести себя в заблуждение, схватиться за эту руку помощи, рисковать собственной жизнью ради Осаму, чтобы в конечном итоге понять, что в который раз ошибается. И если даже Дазай желает ему, прости господи, какого-то блага, Чуя больше не хочет это всё принимать. Полно этого фарса. Он не возьмется больше за его протянутую ладонь. Но кое-какой пазл в голове складно воссоединяется. – Тебе было не всё равно на него, да? – Чуя замечает, как взгляд Дазая на секунду меняется на более глубокий. Осаму не выходил с ним на связь после ухода до тех пор, пока Чуя не затронул тему болезни Акутагавы. То, на что Дазаю не плевать ни в одном из миров. Чуя же, что здесь, что там, чувствовал себя каким-то переходным пунктом: можно остановиться, отдохнуть и, закончив свой привал, вернуться к изначальной цели. Чуя был всегда для Дазая, скажем, удобен. И Дазай вряд ли скажет прямо, даже не собирается отвечать. Чуя решает разжевать получше, так, чтобы даже стены этого склада впитали эту информацию, которая является отправной точкой их общения и всего произошедшего за последнее время. – Ты пытаешься казаться безучастным ко всему, но думаешь о смерти Акутагавы. Думаешь о моей смерти, которая станет конечной точкой в его истории болезни. Ведь переняв твою должность, на плечи следом легла невидимая ответственность за состояние твоих подчиненных, а вернее, одного конкретного. Удобно, и правда. Чуя усмехается, не весело, но с уже большим пониманием. И, видимо заразившись дурной манерой своего бывшего непутевого напарника, продолжает уже более театральным тоном. – Ну и ну, Дазаю Осаму не всё равно на кого-то, кроме себя. Мне передать ему эти прекрасные помыслы? Дазай не поражен – слишком громкое слово, но легкое впечатление у него это вызывает. Но длится оно до тех пор, пока легкая улыбка вновь не приносит спокойствие, а с губ не слетает, подтверждающее всё сказанное ранее: – Проницательно, Чуя. Дазай бы не признался в этом никогда и никому, но раз их последний разговор должен был быть честным, то Осаму сдержит свое слово. Чуя не говорил бы, не подумав, два мира похожи слишком явно, и действующие лица в этих мирах – идентичны друг другу. Поэтому, даже поверить в какие-то животные мотивы Огая пройтись по головам всех своих подчиненных кажутся слегка натянутыми. – Ты всё слышал, – Чуя ставит точку. Дазай отвечает на это тихим вопросительным мычанием, словно не понимает, к кому Чуя мог обратиться. Пока из-за контейнера позади мафиози не выходит и сам Акутагава, черной бесшумной тенью равняясь плечом с Накахарой. Вот теперь Дазай в должной мере поражён, совершенно не предугадывая такой расклад, что Чуя может приехать не с отрядом для его задержания, а с Рюноске, который оказался не случайным зрителем и слушателем проникновенных речей. Чуя на секунду греет в себе удовлетворение. Такое чувство возникает обычно в тот момент, когда удается обыграть противника, которого ранее обыграть не удавалось никому. Акутагава слышал. И эти звуки разбивали внутри него всё выстроенное ранее, все его чувства, эмоции, помыслы в сторону Чуи и Дазая, всё рушилось к чертям, придавая осознания к сглаживанию самой черной обиды, что засела в Акутагаве еще с самого ухода Дазая – ему, и правда, было не плевать. Вся та глупая ревность и ненависть к Чуе Накахаре давала брешь, и Рюноске чувствовал себя единственным не осведомленным идиотом о том, какой Дазай Осаму на самом деле человек. Но после сия представления весь груз с души не падал, потому что Дазай сегодня и правда искренен на все сто процентов. И, к большому сожалению, не только в отношении Чуи и Акутагавы. В отношении еще одной не мало важной персоны – тоже. Рюноске осведомлен о некоторых вещах. – Да, – сдавленное, сухое, но в меру облегченное в ответ Чуе. Акутагава смотрит на Дазая сдержанно, с желанием сказать наверняка многое, но, увы, с невозможностью это осуществить. Его слова да богу в уши, если бы он существовал. Свой собственный взгляд Осаму удается взять под контроль, мысленно отдать должное Накахаре. Ему виднее, к чему было раскрывать еще одну карту в этой игре в отношении Акутагавы. Дазаю, теперь уже покинувшему жизни этих двоих, совершенно не сложно оголить все сокровенное, а Акутагаве, наверное, в дальнейшем должно житься легче. Жаль только, что это уже совершенно не важно. В помещении воцаряется тишина, до тех пор, пока не становятся слышны медленные хлопки, постепенно набирающие темп. Это похоже на одинокие аплодисменты. И когда по спине Чуи пробегает неприятный холодок, он с точностью может определить, что так аплодируют не в театре, а скорее, на похоронах. – Это было так трогательно, – знакомый голос доносится где-то за спиной, а в отражении глаз Дазая напротив в моменте не удается подтвердить свою догадку. Но то, как его лицо меняется с относительно-спокойного на отвращено-тревожное, дает недобрый знак. Акутагава с Чуей переглядываются в немом вопросе. И по этой неподдельной реакции становится ясно одно: Мори Огай появился здесь не с подачи кого-то из присутствующих. Чуя и Рюноске, отрепетировано словно, делают шаги в сторону друг от друга, поворачиваются полу-боком, образуя проход, и тут же склоняют головы, не взирая на то, как сразу забиваются от шока двигательные суставы. Мори проходит между ними, с явным презрением подмечая, что от этой теперь уже показушной верности воротит. Застрелил бы на месте, найдя двоих в одном помещении с предателем, да слишком скучно. Слишком быстро. Слишком безболезненная смерть за такое. Огай становится рядом с Чуей по другую сторону от Акутагавы, по-отечески аккуратно оглаживая его по напряженной спине, но по ощущениям Накахары ему уже вырывают позвоночник. И это ожидаемо, потому что быть не могло, что эта встреча останется секретом между ними тремя. Чуя готов был умереть давно. Взгляд Акутагавы напротив, кстати, был очень схож. Только в основном он обращался к земле, выискивая, видимо, новые способы обелиться, свалив всё на Чую. К этому Накахара тоже был готов. Облегчить душевные терзания Рюноске и самому стать мишенью. Ведь благими намерениями, как говорится. Только вот ненависть, кажется, была направлена уже не на него. – Я ведь ясно давал понять, – рука в своих поглаживаниях останавливается где-то на загривке, и Чуя берет под контроль, сковывающий ребра, естественный страх смерти. Если ему просто свернут шею, это будет милосердно. – Что, если узнаю о пособничестве, Двойной Черный умрет в один день. Голень Огая одним легким движением поддевает заднюю часть колена Накахары, заставляя потерять и без того шаткое равновесие. Рука на шее одним резким движением давит вниз в одночасье – за долю секунды Чуя оказывается на коленях, успевая издать в меру удивленный вздох и побороть в себе желание посмотреть наверх. Дазай в тот же момент дергается, почти подавшись вперед, но вовремя себя остудив. Этот странный, но доблестный порыв, в попытке защитить, даже смешон со стороны. И когда он замечается, Огай лишь улыбается, выставляя свободную руку в сторону Осаму так, для галочки, в жесте, чтобы Дазай не покидал своего места. – Кажется, именно так ты умолял меня дать еще один шанс? – Мори смотрит словно сочувственно, заставляя стыд, горечь, сожаление и зачатки ненависти плескаться внутри всем вместе, вызывая чуть ли не дрожь у Чуи от совокупности чувств. Пальцы в белой перчатке хватают за челюсть, рывком заставляют смотреть на себя, но ответа босс не ожидает: оправдания здесь уже будут неуместны. Мори всё увидел сам. И, что самое главное, услышал. Лазурные глаза теперь не отражают никаких океанов преданности для него, сплошные лужи. – Мне жаль, Чуя. Я возлагал на тебя много надежд, – пощечина раздается эхом по всему помещению. Она в меру болезненная, даже голова поворачивается не так резко, но вместе с ней приходит понимание, что Чую просто пытаются пристыдить, опустить до уровня какого-то не оправдавшего надежд сынка. Накахаре плевать на боль в щеке, плевать вообще уже на всё, но в своих попытках жить, гонках непонятно за чем, финиш был очевиден – сидеть на грязном бетоне у ног босса Портовой Мафии. Акутагава не издает ни звука, сжимает пальцы почти до судороги, настолько нервно, словно сдерживает последние попытки удержать преданного черного демона, который вряд ли бы навредил Огаю, но при такой импульсивности хотя бы задел. Дазай снова дергается, уже менее заметно, словно по лицу ударяют именно его, а весь напущенный вид Мори так и сквозит желчной фразой: любуйся, это допустил именно ты. – Что же на счет тебя, – словно опомнившись, Огай обращает свое внимание и на второго персонажа всей этой суматохи. По обращению уже непосредственно к нему, Акутагава выравнивается, смотрит наконец прямо. Плащ внизу вздымается легкими зачатками черных агрессивных волн, пасть Расёмона голодная, желающая полакомиться чем-то более значимым, чем дурацкими тренировками, которые отныне проводит даже не Дазай. – Неужели, тебе стало всё равно на сестру? Нехорошо односторонне разрывать договоренности. Чуя вслушивается неохотно, но и без того непонимания становится всё больше. Чем глубже он погружался в эти интриги, тем в них было теснее передвигаться, дышать, понимать вообще что-либо. И каким образом к этому всему еще могла быть причастна Гин в голове вовсе не укладывалось. Но слова возымели свой эффект. Накахара прекрасно с этого ракурса может увидеть, как плащ трансформируется в лезвия, желая принести за собой лишь кровь и расплату. И в момент, когда Расёмон едва ли не совершает свой самый бестолковый и отчаянный поступок, желая сомкнуть зубы на горле босса, Дазай в два размашистых шага оказывается рядом, перехватывая чужую кисть пальцами. Голубое свечение поглощает красно-черное, тысячи ярких искр тают бесследно. Мори смотрит так, как смотрел бы на трех ненужных этому миру червяков, глупых, бесполезных и не заслуживающих жизни. У Осаму перехватывает дыхание – непривычно даже – словно его парализует страх, ведь секундой позднее могло случиться непоправимое. Акутагава совсем бестолковый, если думает, что может нападать на босса - так видится со стороны. Но вот только Дазай теперь смотрит на своего бывшего ученика с шоком не от подобного поступка. Акутагава тоже что-то, из сказанного ранее в рассказе для Чуи об Огае, понимает. В помещении замирает даже сквозняк. Дазай Осаму шел на дно со своим кораблем, случайными пассажирами на нем оказались теперь уже не только Чуя, но и Акутагава. И даже никакой крысе не сбежать первой. Мори об этом обязательно позаботится. – Итак, – до невозможности спокойно с долей ласковости в голосе тянет Мори. – Не откажете своему любимому боссу всем вместе проехаться до штаба? Чуя на коленях, до того державший осанку, тяжким грузом опадает полностью вниз, до боли в мышцах теперь полностью принимая сидячее положение с согнутыми конечностями. Свободная рука Дазая осторожно сзади укладывается на плечо, словно это как-то может помочь или поддержать. Мори спереди в свою очередь любезно протягивает свою с предложением помощи подняться. Чуя не сдерживает смешок от символичности ситуации... ...и несмело берется пальцами за ладонь в белой перчатке.