Insomnia

Среда, 5-ое декабря. Тот же день. Черная иномарка, несмотря на скорость примерно в сто двадцать километров в час, едет плавно и бесшумно, создавая иллюзию покоя. Так оно и было: Чуя не чувствовал себя пленником, восседая на заднем сиденье машины рядом с Акутагавой. Второй же не разделял подобного спокойствия, но победителем в этой игре явно оказывался Дазай на переднем. Не скованный наручниками, точно самый важный гость, рассматривающий пейзажи, быстро меняющиеся за окном. Мори за рулём, и выглядит это весьма неправильно. Накахаре казалось, что боссу необходимо иметь кого-то по типу личного водителя, еще и второго, запасного, на случай смерти первого. Весь путь напоминал гребаную семейную поездку: никаких оков, никакого оружия, просто дорога домой после длительного путешествия. Добро пожаловать в тот мир, в котором ты так жаждал остаться, Чуя. – Не хочешь ничего рассказать? – шепот никак не поможет не быть услышанными, но многозначительный взгляд Огая в зеркале заднего вида Чуя решает проигнорировать. Как и Акутагава, кому и был адресован вопрос, так же решает руководствоваться тем же методом. – Где Гин? – Чуя старается сделать голос еще более тихим, но Акутагава лишь неприязненно дергает плечом, давая понять, что эту тему они развивать не будут. Атмосферу разбавляет радио, которое Дазай так по-хозяйски решает включить в чужой машине. Бардак, думается Чуе, который уже привык к этому подвешенному состоянию тревожности. Хочется спать, хочется сдохнуть, хочется смотреть на родные (ли) черты Дазая, что так раскованно чувствует себя рядом с преданным им же боссом, хочется, впрочем, просто не существовать. Дорога не такая уж и дальняя, но глаза закрываются почти сами по себе, и собственные короткие ногти, впивающиеся в ладони сквозь ткань перчаток, отрезвляют ото сна. Рисковать подобным нельзя, позволить себе погрузиться в безмятежность и оказаться в другом мире может грозить смертью для всех, кто сейчас находится в машине. И словно по велению мысли, Дазай начинает подпевать самой попсовой песне, постепенно убивая желание сонливости. Всё это и правда со стороны походит на тошнотворную идиллию. И только потеряв свое внимание к Дазаю, Накахара замечает на первый взгляд даже неприметные жесты со стороны Рюноске: рука прикрывает рот в легком приступе кашля, большой палец прижимается к ладони, остальные четыре выровнены до того момента, пока секунду спустя не сжимают аккуратно руку в кулак, накрывая большой палец. Международный жест, предупреждающей о необходимости в помощи. Чуе не должно быть жалко Акутагаву, Чуя вообще должен заботиться только о самом себе, чтобы все-таки остаться на посту Исполнителя, чтобы избавиться от гребаной привычки быть зависимым от Дазая, чтобы наконец-то жить и всегда протягивать свою руку в тот момент, когда Мори протягивает ему свою. Только вот очевидно другое – Акутагава просит помощи не для себя. Семейная поездка по прибытии превращается в один из ночных кошмаров: на подъезде их уже встречают, Чую с Акутагавой без лишней любезности отводят в одно из подвальных помещений, которые обычно служат для пыток, но вместо палача в лице кого-то из Исполнителей или босса дверь за ними просто закрывается на массивный замок. Это вызывает смешок. С их способностями выбраться отсюда, а затем и развалить всё здание Мафии задача из самых легких, но оба будут играть роль провинившихся детей, отсиживаясь в этой каменной коробке и делая вид, что после должного наказания всё вернется на круги своя. От этого снова смешно. – Он сказал, что убьет ее, – хриплый голос привлекает внимание, и Чуя сразу понимает, что речь заходит о Гин. Тема неудобная, неприятная, и Накахара медлит перед тем, как начать задавать наводящие вопросы. Но этого, благо, не требуется, рассказ не прерывается, а Чуя в свою очередь демонстрирует свою внимательность и даже долю сочувствия. – Убьет, если я не стану доносить на тебя, если не стану выяснять, где находится Дазай-сан, – Накахаре уже не режет слух не официальное обращение к себе. Видимо, хах, не заслуживает. – Но это не отменяет того факта, что ты вёл себя, как говнюк. С последним умозаключением спорить хочется, но бесполезно. Чуя даже хмыкает беззлобно. – Да, Рюноске. И ты тоже. Банальное «мне жаль» так и остается не озвученным. Только вот всё его представление о Мафии, Мори и словах Дазая вновь выворачивается наизнанку: Мори опускается до шантажа собственных подчиненных, потому что… что? Теряет своё устрашение, влияние? Или, когда дело касается нечестного Дазая, в ход идут нечестные игры? Чуе противно. Еще противнее от того, что он чувствует себя полным дураком, не понимающим истинное происходящее. Верить Осаму – просто смех, доверять фактам о бесчеловечности Мори – грешно, но Акутагава, кажется, доверяет. Потому что именно его сестра в опасности, и даже если со стороны Огая – это чистый блеф, приятного, наверное, мало. «Когда Мори решит пренебречь и твоей жизнью ради какого-то блага, ты меня поймешь» – возобновляется голосом Дазая в голове, и это бесповоротно стремится свести с ума. Чуя присаживается прямо на холодный бетон, упирается спиной в стену, Акутагава же воздерживается от подобного и продолжает стоять: и думает обо всём, что происходило, в том числе о том, что Дазаю, оказывается, не плевать, и Чуя, вероятно, не центр его вселенной, и пусть это будут сейчас пустые надежды, но именно они помогают утихомирить наивную детскую ревность. Акутагава был слеп за пеленой ненависти к Чуе, за пеленой нездоровой привязанности к Дазаю, за беспокойством о жизни сестры, а все эмоции, словно умелый кукловод, подпитывал Огай, не давая этому вулкану хотя бы на некоторое время утихнуть. Акутагаве на секунду даже становится стыдно. И Чуя, питаемый подобными противоречиями к самому себе, к Дазаю, к Акутагаве, рискует на одно из самых отчаянных действий. Была не была. – Я позволил ему вернуться в свою жизнь, и посмотри теперь на меня, – Акутагава удивляется такому резкому откровенному потоку, но перебивать всё же не смеет. – Меня закрывают в чертовом подвале, как какого-то смертника, ожидая казни. Я просто хочу сказать… Чуя вздыхает, собирается с новыми мыслями, но до логичного конца свой монолог намерен завершить. Взгляд голубых глаз сталкивается с растерянным напротив. – Я не враг тебе, Акутагава. И никогда не был им. Прости меня, ладно? – растерянность во взгляде меняется на окончательную потерянность. Для Рюноске, кажется, слишком много событий для одного дня, не все хрупкие плечи способны вынести подобную ношу, однако… Чуя пока справляется, криво, но справляется, и Акутагава должен. Ради своей же сестры, местоположение которой, по всей видимости, просто неизвестно. А псиной идти по следу приведет к еще более скорейшей гибели, потому что Мори, кажется, повёрнут на предательстве своего подчиненного. И не брезгует даже нормами морали с оставшимися, или же никогда не брезговал, как утверждал Осаму. Акутагаве впору дрогнуть, но вместо этого рука протягивается с уверенностью, хоть и аккуратностью. Чуя пожимает чужую ладонь и позволяет себе улыбнуться. Рюноске зеркалит сие действие, и Накахаре кажется, что подобно фантастическому фильму о магии - это рукопожатие горячее, сонливости становится меньше, а по телу пробегает целый поток новой, еще ничем не растраченной, энергии, словно это всё означает, что он хоть что-то сделал правильно. Он заслужил прощение. Минуты превращаются в долгие часы, а тошнотворная тишина временами разбавляется истинными стонами боли в соседнем подвальном помещении: Дазай Осаму, будучи всегда искусным палачом, сейчас сам подвергается зверским пыткам. И это, на самом деле, страшно. Словно не его – собственные кости Чуи сейчас стирают в порошок, другие выворачивают наизнанку и вставляют обратно, неправильно, криво, больно, и, оставаясь всегда равнодушным к таким страданиям, быть безучастным сейчас просто невозможно. Просто закрыть уши, не слушать, внушить себе, что Дазай заслужил, но с новым далеко не наигранным криком, Накахара не может предотвратить то, что внутри себя что-то ломается, срастается потом в корне не верно и в таком искалеченном состоянии продолжает существовать. Дазаю трудно дышать, из-за смещения переносицы или же переломанных ребер, он ничего не говорит, ведь скоро может захлебнуться от собственной крови, и все эти воспитательные моменты возобновляются спустя редкие перерывы. Именно такого Дазая Чуя себе сейчас и представлял. Если Дазай превосходный палач, то Мори – его бесподобный учитель. Чуя хочет посчитать, сколько услышал звуков поломанных костей, сколько ударов пришлось более звонких, а сколько глухих, и ответ правильный лишь один – много. Он заставляет себя не слушать, но слышит под конец только кашель, всё тише, и тише, а спустя паузу – новый отчаянный крик, утопающий за очередью ударов. Дазаю позволена милость потерять сознание на краткие минуты, чтобы потом вернуть его в реальность новой порцией боли. Акутагава уже тоже выбирает пол, нежели столько часов положение стоя, мнет пальцами полы плаща верного Расёмона и сжимает каждый раз их до побелевших костяшек, когда за стеной всевозможными стонами и хрипами просят прекратить этот Ад. Акутагава мысленно проходит все круги вместе со своим учителем. С пытками одного боль сейчас испытывали все трое. Счёт времени теряется, перерывы между безжалостными мафиозными методами становятся больше. Чуя выжидающе смотрит на дверь их помещения, морально будучи готовым к примерно такой же участи, что настигла Дазая. Но час сменяет новый, и тишина на это время становится самой лучшей подругой, убаюкивающей, родной, самой спокойной. Чуя сдается, не понимая, перевалило ли уже за полночь за неимением отобранных у них телефонов, и всё-таки засыпает. Вторник. 4-ое декабря. – Ну и, как Вы себя чувствуете? – фигура незаменимого врача Портовой Мафии присаживается за свой массивный стол, устремляя взгляд на привычного пациента. И правда, незаменимый, думает Акутагава, пока скользит взглядом по бейджу с именем: Макото Симидзу. И наставника с того света вытаскивает, когда вместо операционной остается довольствоваться обыкновенным столом обыкновенного кабинета, и в болезнях поражения легких разбирается. Макото уже трижды отклоняет входящий звонок на мобильный, и Рюноске останавливает себя от комментария, что мог бы уже и ответить. – Так же, – Акутагава всё еще скептичен, ведь уже давно запустил таймер своей жизни, который приостановить не выйдет ни таблетками, ни процедурами, которые ему буквально навязывают с подачи Дазая. Это должно быть приятно, что годы его жизни хотят продлить, плохо лишь то, что бессмысленно, но если хоть кому-то от этих походов к врачу спокойнее, а в их случае – Осаму, то пусть так всё и остается. На столе оказывается пузырёк с маленькими желтыми таблетками. Акутагаву по обычаю тошнит уже от лекарств, но если представить, что новые на этот раз ну точно помогут, то в выстроенной собой же иллюзии существовать безопасно, до первых капель крови на платке от нового приступа. Акутагава знает, что скоро умрёт. И он, по правде, этого совсем не боится. – Хороший препарат, в меру дорогой, но действенный. Будет запущен в продажу только в следующем месяце, поставки произведутся из Германии. Эдакая демо версия к лучшей жизни. Я предлагаю тебе… – Побыть подопытной крысой? – Акутагава не злится, не удивляется даже, словно такое отношение к нему – абсолютная норма. Хоть крысой, хоть псом, выбирайте по очереди. – Нет, Акутагава, давай не будем называть это так. Просто... Черт, да сколько можно. Извини, - неугомонный абонент всё-таки добивается своего: врач отвечает на звонок и покидает кабинет раздраженным, Акутагава же и рад посидеть в тишине, чтобы подготовиться к банальным дальнейшим инструкциям. График приема таблеток, процедуры, привычное «всё обязательно станет лучше», и дата следующего сеанса. Акутагава берет в руки пузырёк, читает на клейкой этикетке медицинские термины, в которых в какой-то момент даже начал разбираться, и по неосторожности роняет емкость, что катится куда-то под высокий стеллаж. Приходится покинуть свое кресло, встать на колени, фактически лечь грудью на пол, чтобы дотянуться до желаемого, и в процессе помимо нахождения таблеток пальцами случайно сдвинуть одну из плиток на полу. Так легко? Любопытство ли или банальная скука – сути уже не имеет. Рюноске полностью сдвигает плитку в сторону, чтобы обнаружить под ней углубление, а в нем уже – документы. Голос за дверью то отдалялся, то приближался, что означало передвижение врача во время разговора по коридору, но даже в его отсутствие не делает правильным решение рыться в чужих вещах. Но если бы Акутагава в этой жизни делал что-то правильно, то вряд ли бы оказался в Мафии, с наглухо отбитым инстинктом сохранения и ненормальным желанием добиться внимания своего наставника. Поэтому, о, как же плевать. Тексты не складываются в ясную картину, каждый из документов хранил в себе по пять или шесть страниц, скрепленных воедино степлером, и после пары тройки таких стопок Рюноске приходит к очевидному выводу – это досье. Фамилии ему незнакомы, как и внешность, что отображалась на небольшом фото в углу каждого первого листа из стопки, но кое-что этих людей все-таки объединяло. Они все мертвы. А причина… Врач переходит на более гневный тон за дверью, словно задавая темп. Акутагава даже не думает вставать с пола, перебирает стопки куда быстрее, раскладывает их в хаотичном порядке, как на доске с шашками, и наконец внимание привлекает знакомое лицо. Черт возьми, слишком знакомое. Фотография Чуи Накахары была совсем недавней, сделанной исподтишка, если судить по ракурсу. В досье описывалась способность, примечательные черты, должность, адрес, даже контактные данные. Но в графе статус, где у всех предыдущих героев вырисовывалось слово «мертв», стоял прочерк. – Вряд ли Вы один из его пациентов, Накахара-сан, – недоверчивым шепотом, обращаясь неизвестно к кому, Акутагава делает этот неспешный вывод. Вслушивается, не закончен ли разговор врача, и сразу же набирает номер Дазая. Шестое чувство подсказывало, что сделать нужно именно так. Акутагава не беспокоил бы Осаму своими проблемами, особенно, когда тот еще только вчера балансировал на грани жизни и смерти, но какую бы неприязнь Рюноске ни испытывал к Чуе, как бы не хотел не лезть не в свое дело, справедливо топтал свою гордость одной лишь мыслью: Дазай бы хотел знать, почему досье на Чую хранится у врача Портовой Мафии, да еще и в таком укромном месте. Рюноске не приветствует, сразу излагает суть дела, но в ответ получает лишь паузы, да такой длительности, что Акутагава начинает сомневаться, слушали ли его историю вообще. И когда он хочет переспросить, что из рассказа «да я тут от скуки нашел какой-то тайник» Дазаю непонятно, последний чеканит резче обычного: – Общее. Что у них общего, Акутагава? Найди,– Рюноске волнуется от такого тона, зажимает телефон между щекой и плечом и начинает активнее искать соответствия. Он, черт возьми, не стратег, и даже никакой не логик, чтобы играть в подобные детективные штуки, но под напором очередного «Ну же!» перечитывает по несколько раз все строчки в каждом из листов, стараясь зацепиться хоть за что-то. Стараясь в очередной раз не разочаровать. Правда, звоня Дазаю, лелеялась надежда, что тот разберется во всем сам. Но времени устраивать фотосессию этих прелестных писанин и отправлять наставнику, явно не было. – Тут что-то про сон, не понимаю. Диагнозы бессонницы или типа того. Дазай-сан, тут отвратительный почерк, – Акутагава вздыхает, зная, что оправдание у него на троечку. Но подобного пояснения оказывается более, чем достаточно. – Не дай ему ничего заметить и жди меня. Он не должен уйти, – сталь в голосе не пропадает, а волнения у Акутагавы становится лишь больше. Он нашел действительно что-то ценное, просто уронив несчастные таблетки? – Но Вам не стоит сейчас… – Ты меня не расслышал? – вопрос, после которого собственное мнение уже не имеет никакого значения. Плевать, что Акутагава хочет заботиться, хочет лишь указать на чужое тяжелое состояние, но если Дазаю плевать на самого себя, то… Нет, ответ более очевиден. Дазаю не плевать на то, что в этом деле замешан Чуя. – Я всё понял, – Акутагава первый сбрасывает вызов и, чувствуя привычную подавленность от не совсем своих верных действий, начинает складывать всё, как и было, единой стопкой. Голос за дверью стихает, и та открывается подобно порыву ветра, заставая Акутагаву врасплох: на коленях, с досье Чуи в руках, и не менее растерянным взглядом, чем у самого врача, вернувшегося так внезапно. – Простите, крысы вечно залезают туда, куда не надо, – ирония в голосе никак не вяжется с уже безразличным лицом Рюноске. Черная ткань Расёмона в мгновенье окутывает голени и кисти Макото, а его попытку открыть рот и прокричать о помощи, останавливает черное «лезвие» у сонной артерии. Достаточно прозрачный намек о том, что любое движение может спровоцировать летальный исход. Да, с заданием «не дай ему ничего заметить» Акутагава явно справился на «отлично». А где-то на другом конце Йокогамы Дазай старательно пытался дозвониться Чуе с самой важной за последние дни новостью: главный подозреваемый в учиненном хаосе, что звался Инсомнией, прямо сейчас находился под стражей самого верного сторожевого пса Осаму. Дазай не останется в долгу за свое спасение. Дазай обязательно докопается до истины, чтобы не потерять то, что начал обретать совсем недавно. То, что он в жизни предпочел бы не испытывать, то нежное и теплое чувство, такое отвратительное, человеческое. То, что в нем Чуя смог пробудить не только пьяными поцелуями, а даже просто одним своим существованием.