Insomnia

Вторник, 4-ое декабря. Тот же день. – Да к чему же такая срочность! – Чуя едва ли поспевал за Дазаем, когда они уже подходили к частной клинике. С виду точно не скажешь, что этому человеку положен как минимум месячный постельный режим и питание кашами. На деле же – каждый шаг Дазая отдавал острой болью к животу, и только еще вчера зашитая рана была готова раскрыться в самый неподходящий момент, но осознание того, насколько сильно Рюноске приблизил их к разгадке, придавало сил получше лошадиной дозы адреналина. Они толкают дверь кабинета и встречаются изумленными взглядами с его обитателями. И это изумление в глазах Дазая сменяется принятием с толикой безнадёги. Акутагаве хочется провалиться под ту самую плитку и спрятаться от подобного взора наставника, который явно давал понять, что действовать нужно тихо, но времени заводить игру в «дочки-матери» сейчас не было. – Это он, – кивок Осаму адресуется к Макото, что уже прочувствовал на себе все прелести последних минут своей жизни. Чуя, словно ото сна отходящий, моргает несколько раз с сомнением, не в силах освободить голову от иного. В параллельной реальности в соседней камере подыхает Дазай, а он, судя по всему, отрубился в том подвале с Акутагавой, проснувшись утром, словно ни в чем не бывало, в собственной постели. И Чуя бы с удовольствием поделился этой радостной новостью, если бы не дальнейшее. Вместо простых объяснений Дазай находит на полу то самое досье и вручает его в руки Накахаре, давая ему несколько минут на прочтение написанного. И по мере, как его взгляд меняется на более ошарашенный, а пальцы сжимают листки сильнее, Дазай ударяется в объяснения. – Тот, кто заключил тебя в действие этой способности. Макото Симидзу. Одаренный со способностью… Инсомния, если не ошибаюсь? – Дазаю тяжело правильно выразить эмоции: смешок сквозит гневом и ликованием одновременно. А еще пренебрежением. До чего же врач оказался трусливым, когда наступило время расплачиваться за собственные деяния, когда в его глазах застывает беспросветный ужас, а бледные от шока губы еле-еле проговаривают слова. – Я не понимаю совсем, о чем… – слова льются с паникой, заиканием, и Дазаю не хочется тратить то драгоценное время, когда у него могла бы проходить реабилитация. Приказ звучит жестко и лаконично, с одновременным взглядом на Акутагаву. – Ломай. Рюноске слушается моментально, еле видно дергает пальцами в сторону, Расёмоном выворачивает чужую кисть до неестественного положения, пока не слышится хруст поломанной кости в запястье. Истошный крик врача врезается в стены больничного кабинета, а Чуя, неожиданного для самого себя, делает шаг назад, едва ли успевая побороть в себе естественную реакцию такого же страха. Дазай не обращает внимания, уделяя его теперь только торчащей из-под кожи сломанной кости, а Накахара не может избавиться от недавних воспоминаний, что точно также в фарш за стеной сейчас превращают Дазая. Пока он, Чуя, черт возьми, спит. Крик гаснет, оставляя за собой ничтожный скулёж, и Дазай милосердно улыбается, так схоже с улыбкой Мори, что Чуе не по себе становится еще больше. – Итак? – Дазай дарует новую возможность признания. – Это случайность, он не должен был попасть под ее действие! Я клянусь, это всё! – Всевышний, – Чуе удается одним громким словом обратить внимание всех троих на себя, когда картина в голове ровным паззлом начинает складываться в более четкое понимание ситуации. Человек, на которого меньше всего было подозрений. Человек, который был максимально приближен даже к самому боссу. Каких-либо комментариев далее не следует, они парализуются состоянием шока, безнадежности, непонимания, за какие такие заслуги Чуе вообще приходится расплачиваться собственной жизнью, еще и в двух мирах. И принимая во внимание все факторы, Дазай решает не выпускать ситуацию из своих рук, ведь добиться правды и ясного понимания было важнее всего. – Останови действие своего дара, сейчас же, – Дазай кивает Акутагаве, тот – в ответ, безмолвно принимая новый приказ о продолжении пыток до тех пор, пока правда не всплывёт наружу. И было бы всё проще, останови Осаму способность обнулением, но сколько раз до этого дня у них двоих присутствовал телесный контакт, никаких изменений не происходило. – Процесс запущен, остановить это можно только одним способом, – врач даже не пытается скрыть дрожь в голосе, что мешает в принципе разговаривать, стыдливо стонет от страха, когда ткань Расёмона сжимает конечности крепче, а открытый перелом не дает забыть о себе ни на секунду. – Простить и быть прощенным, – завершает за него Чуя, давая Дазаю понять то, что с условиями способности он уже ознакомиться успел. – Дело в том, что попадает в кровь, – неожиданно продолжает Макото, уже предсказывая новые вопросы, из-за которых он мог бы лишиться и остальных конечностей. – Способность действует на материальные вещи. Когда они вступают в реакцию с кровью человека, способность начинает действовать. Это может быть еда, таблетки… Акутагава с сомнением косится на упавший пузырёк и даже воображать себе не хочет, был ли он отравлен подобной способностью. В голове возникало несчитанное количество вопросов после каждой реплики, к Дазаю с Чуей в том числе, но общие выводы Рюноске сделать успевает. – Когда это началось? – тон, обращенный к Чуе, Дазай старается контролировать в сторону относительного спокойствия. Относительного. – После похорон… нет, после твоего ухода? – Чуя по крупицам буквально восстанавливает тот день, избегая всё еще непонимающего взгляда Акутагавы. Ему, как свидетелю и непосредственному соучастнику всего этого представления, позже необходимо будет всё пояснить. – Чуя, это важно! – относительное спокойствие сразу разлетается в щепки. Накахара дёргается, так нервозно, словно мог бы полагать, что Дазай перейдет на рукоприкладство, если Чуя не заговорит. Времени и правда мало, уставший мозг усердно возвращает своего хозяина в тот день, и даже под таким давлением Чуе удается рассказывать. – Была похоронная церемония, а после нее меня вызвал к себе Мори-сан, – Чуя отводит взгляд в сторону, словно видит на стене вспышки тех самых воспоминаний. Дазай тушуется, стоит его тоже откинуть на время смерти друга, но виду не подает. Изменения во взгляде видит разве что Акутагава. – Он сообщил, что ты больше не являешься Исполнителем Мафии, и назначил меня на твою должность. А потом… Накахара всматривается в стену, отыскивая тот самый переломный момент, после которого мог начаться непоправимый Ад. Хриплое и надрывное дыхание врача отвлекало, но желанный паззл в конце концов находится. Чуя едва ли землю из-под ног не теряет, но, несмотря на это, твёрдо возвращает взгляд к Дазаю. – Вино. Я выпил целую бутылку вина, а когда проснулся утром, ты снова оказался в Мафии. – Праздник устроил, значит, – неуместная шутка Дазая пресекается скрипом перчаток на чужих руках. Накахара бы ударил, но сейчас, скорее, предупредил. Осаму принял намек с примирительной улыбкой. – И как же эта бутылка могла быть отравлена? Чуя в этот раз отвечает без колебаний. Потому что тот давний летний день он помнит хорошо. – Это коллекционное вино, его мне подарил босс, не так важно, по какому поводу. А получено оно им было… – От него, – Акутагава вмешивается в диалог, хмуро кивая на доктора. – После одного из моих приемов он предложил отправиться в штаб вместе, чтобы лично встретиться с Мори-саном и отблагодарить его за назначение на должность главного врача. В пакете было вино. Полагаю, то самое. Макото в этот момент точно перестает дышать. Такой складный план провалился еще в тот момент, когда отравленное вино, предназначенное на самом деле для Огая, было передано одному из подчиненных, который и стал невинной жертвой между личной местью и желанием избавиться от верхушки Мафии. Просто случайность, разрушившая жизнь Накахары тем судьбоносным днем. – То есть, исходя из всего этого… – Дазай выравнивает плечи, крайне медленно поворачивается обратно к Макото, устремляя на него самый неприятный стеклянный взгляд, которым Осаму обычно смотрит на конченых отбросов, которые попадали в его руки для пыток, тех, кто хоть как-то пытался посягнуть на стабильность в Портовой Мафии, или, еще хуже, посягнуть на жизнь ее босса. – Ты, тварь, пытался заключить в эту способность босса? Владел бы Дазай боевой способностью, Чуя уверен, тут уже и камня на камне бы не осталось от полученного вывода. Дазай в гневе страшен, никто из присутствующих бы не хотел попасть под его руку ни при каких обстоятельствах, и спустя секунды этот гнев обрушивается самой страшной стихией, которую мог бы представить себе человек. – Дазай-сан, не надо! – Акутагава делает выпад вперед, но сделать ничего не успевает. Расёмон развеивается черно-голубой дымкой от прикосновения к нему наставника, плащ вновь становится обыкновенной вещью на худых плечах, а новый крик, или уже настоящий вой Макото, точно теперь будет услышан извне. Осаму выворачивает сломанную руку сильнее, ломает больше в ней костей, когда они из плоти начинают торчать куда виднее. Симидзу падает на колени, переходит на отчаянные мольбы оставить его в покое, но понять и простить в его случае выходом не станет. – Он от боли сейчас скончается, идиот, это уже не наша забота! – Чуя завершает предыдущую попытку Акутагавы, делает два шага к ним и хватает Дазая за свободную руку, тут же пресекая удар, который мог сейчас разбить лицо врача одним только соприкосновением кулака и носа. Чуя понимает, понимает, как никто другой. Он сам сдерживает в себе демона, который мог сейчас превратить всё это здание в пыль, а самого врача в груду поломанных костей, мяса и плоти, но Огай за такое не отблагодарит. Предатели подобного рода должны быть доставлены непосредственно Мори – никакого правосудия без его ведома и его вердикта. Комично даже выходит: с гневом совладать не смог именно Дазай, а не Чуя или Акутагава. Дазай брезгливо отпускает измученную поломанную руку врача, выдыхает обессиленно и прикладывает ее к животу, чувствуя болезненные вспышки на месте ранения. Тот, кто спас его жизнь после недавнего задания, сейчас достоин участи от рук самого Осаму и умереть. – Какой мир останется после выполнения всех условий способности? – Дазай спрашивает сухо, отмахивается от попыток Чуи помочь ему выровняться, и руку с живота убирает незамедлительно. Его состояние сейчас не так важно. Врач с настоящими судорогами от боли прижимает к себе раздробленную руку, едва ли внятным голосом от желания потерять сознание отвечает на последний вопрос. – Тот, в котором способность впервые была активирована дальнейшим ее носителем. Для Чуи это звучит как настоящий приговор. Он уже давно приводится в исполнение, убивая организм истощением и ничтожными попытками что-либо изменить. И не так в обреченность толкает случайность, из-за которой он принял на себя удар способности, вместо босса, а то, что он в этом мире, оказывается, всего лишь гость. Вечер того же дня. Макото Симидзу был доставлен непосредственно Мори, которого уже Дазай с Чуей вводили в курс дела. Доказательств в виде досье умерших и чистосердечного признания было вполне достаточно для выстраивания целостной картины. И пусть всё это звучало, как выдуманная сказка, факт предательства был на лицо. Огай лично изъявил желание разобраться с виновником, обмолвившись, что после этого выяснит информации больше, которая могла быть полезна для Чуи. Только вот уверенности это не придавало. Накахара с самого начала наедине с самим собой лелеет свою траурную участь, и помочь себе он может тоже только сам. И, как выяснилось, не в этом, искусственно-созданном для него мире, а в самом настоящем, где Дазай и правда числится предателем Мафии. – Ты уже час просто молчишь, – Дазай осторожно стягивает с себя рубашку, открывая взору бинты на животе, что уже пропитались собственной кровью. – Поможешь? Осаму присаживается на край дивана своего кабинета, предоставляя возможность Чуе опуститься на пол на колени между его ног, чтобы был прямой и удобный доступ к животу. Бинты развязываются тяжело, прилипшие к самой ране, но Накахара игнорирует болезненные вздохи сверху, хоть и старается делать всё аккуратно. Мафия лишилась врача, а беспокоить Мори сейчас перевязыванием и обработкой раны будет глупо. – А что ты хочешь услышать, Дазай? – Чуя поднимает взгляд и совсем не замечает, как нервозно сжимает уже снятые окровавленные бинты в руках. – Мы нашли этого эспера, и что с того? Мафии больше ничего не угрожает, как и нашему боссу. Вау, круто, очередная отличная работа. Передай Акутагаве, что он славно потрудился. Бинты отбрасываются в сторону, и в ход идет перекись для обработки. Рана не гниет, лишь кровит из-за излишних нагрузок, что, наверное, мелочи. Но прикоснуться к ней не дают: пальцы Осаму смыкаются на чужом подбородке, чтобы не дать вновь избежать взгляда. А взгляд у Чуи уже совершенно не тот, каким мог быть раньше. Таким взглядом обычно встречают свою смерть – очень долгожданную. – Это еще не конец, Чуя, – улыбке Дазая хочется верить, но Чуя уже не может. – Условия завершения действия способности и правда угнетающие, но когда это мы не справлялись? – Мы? – Накахара буквально в двух шагах от нового нервного срыва. И сделать эти два шага не дают ладони, что уже так бережно ложатся на его щеки, бессмысленными поглаживаниями пытаясь дать поверить в то, что всё хорошо. Чуя вздыхает почти без сил, укладывает свои ладони на чужие запястья, не весело зеркалит чужую улыбку. – Всё кончено, Осаму. Этого мира для меня просто не существует, а в моем и ты, и Акутагава и я вскоре будут убиты от рук Мори. Паршиво, да? Чуя смеется, Осаму в меру понимающе вновь улыбается. Уже не так уверенно. – Мы с тобой столько лет проработали рука об руку, ты был здесь, со мной. Может, не совсем ты, а тот, другой Чуя, но это не важно. Черт знает, как это работает, но этот мир такой же настоящий, как и я. Вероятно, таких миров может быть тысячи, но… Ты можешь остаться со мной, здесь тебе больше ничего не угрожает. Чуя неотрывно смотрит в чужие глаза, но помощи в них увидеть не может. Эгоистичную надежду всё переломать, оставить подле себя, потому что этому Дазаю так хочется. Найти лазейки в способности, чтобы не терять этот мир. Потому что милее руки в перчатках, чем без них, милее голос, что не душит кашель, милее безвкусные шляпы и запах сигарет, чем собачья преданность его ученика. – Знаешь, я кое-что понял, когда смог жить в двух разных мирах, – Чуя аккуратно уводит голову из чужих рук, чтобы все-таки закончить с обработкой раны. Дазай на этот раз не издает ни звука. Наверное, осознание ситуации сейчас больнее физической боли. – Я хочу быть нужным, а не нуждающимся. Понимаешь? – Но ты мне… – Нет, заткнись, не говори этого. Просто, блядь, замолчи, – Чуя дергается, на скорую руку открывает новые пачки с бинтами, которые расположил рядом с собой на полу, и старается быстрее приступить к перевязке, чтобы просто исчезнуть отсюда. Возможно, это его последний визит в этот мир, потому что Огай из той вселенной – беспощаден. Но руки Чуи вновь перехватываются, уже с жестким требованием заключаются в клеммы из пальцев напарника, тянут к себе. Но Чуя упертый, вставать не собирается, и тогда уже Дазай, несмотря на боль, наклоняется ниже. Так, чтобы дыхание было одно на двоих, так, чтобы прочувствовать чужие, дрожащие от злости губы, так, чтобы прошептать то, что Чуя запретил ему сейчас говорить. – Ты мне нужен, Чуя, – океан из отчаяния вновь топит Накахару, забирая к себе на самое дно. Хочется закричать, просто банально закричать, попросить избавить его от всего происходящего, потребовать от Дазая наконец-то оставить его в покое, и перестать, перестать, черт возьми, говорить так, словно всё это правда. И Накахара не может сопротивляться, потому что, хоть и признать этот факт трудно, но Дазай ему тоже нужен: больше, чем сон, больше, чем заслужить прощение Акутагавы в том мире, с чем он, кажется, справился, и простить другого человека самому. Каждый их поцелуй с новым разом наполнялся горечью всё сильнее и сильнее. Сейчас Чуя знает, что ему позволили обрести то, с чем люди могут быть счастливыми до конца жизни. Обрести человека, с которым будет проще дышать, которому можно каждый день с улыбкой говорить: ты мне нужен, нужен, нужен. Чуя целует Дазая именно с такими мыслями. Дазай же – их разделяет. И Чуя отяжелевшим сознанием понимает, что холодные лучи нового рассвета отберут у него навсегда то, что он только что обрёл. Оставят за собой холодный пол подвала, вердикт о казни и недолгие воспоминания, которые он в другом мире сможет с собой похоронить с самыми теплыми чувствами: он нужен Дазаю Осаму.