Insomnia

Вторник, 4-ое декабря. Тот же день. Чуе не хватает воздуха. Он, впрочем, совсем не нужен, когда Дазай целует его вот так: мокро, жарко, как в самый последний, или все-таки последний, раз. Его касания точно расплавленная ртуть, ожоги оставляют: каждый миллиметр кожи Чуи буквально пламенем горит, и это нравится. Нравится, как Осаму опрокидывает его на себя, в дичайшем нетерпении избавляется от пут портупеи, неподвластных пуговиц жилетки, рубашки, оставляя на верхней половине только чокер. Он, непослушный, не поддается, ни дрожащим пальцам, ни белоснежным зубам, и шляпа в этих попытках аккурат падает к остальной одежде. Накахара забывается, впервые за все эти долгие невыносимые дни – забывается, позволяет Осаму трогать там, где захочется, брать то, что желается, но самое главное, не отпускать Чую из рук ни на секунду. Исчезнет, ускользнет, не выдержит нового эмоционального удара по уставшему сознанию. Но в этот раз Чуя охотно подается в ответ: пальцами цепляет бинты на шее – к черту их, проходится губами по каждому не уродливому шраму, ведь это – нормально, это – борьба Дазая с самим собой. Он, впрочем, для своего состояния излишне активен. Держать Чую так же необходимо, как кислород, как что-либо другое на свете, необходим он сам. Накахара чувствует удар об диван: Осаму меняется с ним местами, лопатками укладывая на не столь мягкую обивку, вжимает в нее, так настойчиво и нужно, что Чуя готов поклясться, что кружится голова, а еще готов поклясться, что никаких сомнений быть с Дазаем у него не остается. Он путается в пространстве по-настоящему: не различает контраста между нежными поцелуями и грубыми укусами, ногами жмет Дазая ближе к себе, и всем телом едва ли не просит оставить всё так навсегда. Не скупится на тяжелые судорожные вздохи, забывает о несуществующей морали, когда они тазом сталкиваются друг с другом, забывает о том, что вся его жизнь, а точнее, ее остаток, игра безумного глупого эспера, который даже не в состоянии грамотно избавиться от своих врагов. – Не очередной, – на грани слышимости произносится на ухо Дазаем, и Чуя трезвеет от воспоминаний. В этом же самом кабинете, в усмерть пьяные после кражи несчастного чайника Осаму прижимал его к столу: было мерзко, неправильно, но сейчас – не так. Накахара внемлет этой фразе, верит, голубыми глазами смотрит так, как не смотрел никогда. А Осаму улыбается, черт, так искренне улыбается, что Чуя начинает сомневаться, что всё это взаправду. Но если Дазай Осаму к его ногам соизволил бросить свои маски, то Чуя не побрезгует пасть к ногам в ответ. Так это у них и работает. Остатки одежды ненужными тряпками у дивана, пока эйфория не забирает в свою долгожданную долгосрочную тюрьму. Чуя думает, что это неправильно, снова целует Дазая и меняет свое мнение, просит в губы, стонет осторожно, и спустя некоторое время окончательно убеждается, что весь мир должен останавливаться на Дазае. Слишком жарко, слишком невозможно, Дазай Осаму сам из себя весь – слишком, но Чуя проваливается в эти ощущения, не сопротивляется Осаму, а самое главное – самому себе. Все отметины, что горят на коже ожогами, он бы оставил с собой навсегда, на каждом сантиметре кожи набил гребаную татуировку в честь напоминания себе, что здесь его касался Дазай. Голоса не хватает говорить, но чужое имя льется по наитию. Чуе бы пожалеть Дазая с его раной, но отчет в своих действиях он отдает себе слабо. Хватает за волосы, оставляет несчитанное количество следов, и до невероятной хрипотцы стонет, чувствуя каждый раз чужое тело ближе, горячее, глубже, быстрее. Это не похоже на что-то нежное, занятие любовью или первый случайный секс, но всё происходит так, как должно быть. Без промедлений, страстно, грязно, но не бесчувственно. Чуя ощущает наслаждение едва ли не в кончиках пальцев, и если это не самое правильное, что должно было случиться, то клал он на то, как надо. И пока экстаз душит горло, разрывает легкие, наступает 5-ое декабря, среда. Чуя точно не посчитает, сколько часов ушло на их персональный омут, но когда они уже болтают о разной ерунде, лучи рассвета непрошено пробиваются сквозь так себе шторы. Накахара думает, что точно сменит их в кабинете у Дазая. В следующий раз, когда судьба позволит им встретиться. – Нет, ты делаешь не так, смотри, – Дазай лежит на диване, Чуя – уже сверху, между ног. Упирается подбородком в чужую грудь. Ногой болтает в воздухе с согнутым коленом, и слишком внимательно смотрит на то, как Осаму мастерит из липкого небольшого стикера журавлика. Накахара пытается повторить, но выходит кривовато. – Если он выглядит не так, как надо, значит, он особенный, – в свое оправдание заявляет Накахара, переставая принимать попытки что-то изменить в своем творении. Дазай смеется. В полумраке, такой настоящий, он выглядит точно подобно какому-то божеству – нагому, безумно красивому и теперь принадлежащему только Чуе. – Я возьму тогда твоего, особенного, на удачу, а ты забирай моего, – Осаму с улыбкой протягивает желтого журавлика, а Чуя с легким удивлением его принимает. Пальцами жмет осторожно, словно не бумага это вовсе, а хрусталь. И этот первый такой смешной подарок от Дазая кажется слишком личным, не стоит и гроша, но бесценен. – Хорошо, – Чуя протягивает в ответ свой: помятый, и правда слабо походивший на журавлика, зато сделанный с особым старанием. Чуя не верит в приметы, но, кажется, они и правда по поверьям должны приносить удачу. А еще, желтый цвет является цветом разлуки. – Тебе надо поспать, – подмечает Осаму, когда солнце становится более настырным. Зима уже, и это обманчивое тепло лучей и правда вводит в заблуждение. – Нет, – вся атмосфера уюта разбивается такой интонацией. Дазай понимает, осторожно гладит по щеке и безмолвно настаивает. – Если я усну… – Знаю, – голос Осаму сквозит вновь обретенным уютом. И самым сладким горячим шоколадом зимним утром. – Ты проживешь еще один день без меня, ляжешь спать, а проснешься снова здесь, со мной. Я буду тебя ждать. Чуя хочет улыбнуться, но агрессивная реальность шепчет не притворяться. В том мире он очнется в подвале, в который с минуту на минуту может прийти весть о его казни. В том мире Дазая ожидает такой же эшафот, и бесконечный кошмар сможет закончиться лишь со смертью. Чуя готов умереть, но не за такого босса. Не за такого Дазая. Чую наградили двумя жизнями, и он понял достаточно многое. И даже если понял слишком поздно, жалеть он об этом не будет. – Обещай мне, – вдруг продолжает Осаму, приподнимаясь на локтях. – Обещай, что вернешься ко мне уже завтра. Дазай улыбается и протягивает Чуе мизинец, прямо, как в детстве поступают беззаботные дети. Чуя считает это глупостью, но протягивает свой в ответ. И когда они переплетаются самой тесной связью в этой клятве, Накахара не может сдержать улыбки. – Обещаю, Осаму. Сон настигает плавно, колыбельной служит чужое сердцебиение. И перед тем, как полностью отдать себя во власть сну, Чуя думает, сжимая журавлика, что шторы менять он не станет. Если есть солнце, нужно обязательно давать ему светить. Четверг, 6-ое декабря. Громкий шум выводит из сна слишком резко: Чуя оставляет в том мире теплые объятия и сомнительного комфорта диван и получает взамен бетонный пол подвала, который любезно подарил отек всем мышцам. Накахаре впору застонать от онемевшего тела, но горло саднит лезвиями. О, ну еще бы. Сорванный голос достался в подарок от прошедшей ночи, вне зависимости от того, какой сейчас мир. – Что ты делаешь? – голос свой Накахара не узнает, прокашливается. Старается отогнать от себя остатки сна, и уже не размыто видит очертания Расёмона. Свирепая пасть избавляется от всех засовов, роняя те на пол, а дверь с лязгом поддается, впуская в мрачное помещение свет ламп из коридора, так похожий на те едва ли теплые солнечные лучи. Чуя это приводит в легкую ностальгию и в ту же секунду в ледяной ужас. – Звуки давно стихли, – оповещает Акутагава, разворачиваясь корпусом к всё еще не поднявшемуся Чуе. Расёмон верным псом вьется возле его плеча, смотрит голодно и свирепо, и этот взгляд так схож сейчас с глазами Рюноске. Этот взгляд не адресован Чуе, и последний знает, к кому. – Если я не сбился в счёте, сейчас примерно четыре утра. Подвал никем не охраняется, Огай, вероятно, мог покинуть штаб. Это шанс. – Шанс? – Чуе смеяться хочется – нервно, безумно. Он плюет на состояние собственного тела, что страдало от недолгого сна на полу, вскользь догадывается, из-за чего еще теперь оно может болеть, но все воспоминания остаются на пролистанной странице: он живет здесь и сейчас. Дышит воздухом этого мира, общается с этим Акутагавой, беспокоится об этом Дазае. – Или ты со мной, или даже не вздумай мне мешать, – в подтверждении слов Расёмон возвышается над чужой головой, щурит бездонные красные глазницы, и Чуе даже кажется, что он слышит отдаленное надуманное рычание. Акутагава Рюноске собрался устроить побег для Дазая Осаму. – Мори только этого от нас и ждет! – Чуя в порыве делает шаг, плащ Акутагавы срывается ближе навстречу. Еще несколько, и столкнутся. И от осознания, что Рюноске и правда готов приказать своему прекрасному чудовищу устранить мешающегося Накахару, рвет последние винты в голове. – Мне плевать, – голос Акутагавы сквозит холодом, зимой. Остывшим кофе, простоявшим до вечера в холодной квартире. Не такой, как у Дазая. – Он всё равно… ее убьет. Я не дам ему убить и его. Рюноске тяжело, выбирать всегда тяжело. Данное Огаем обещание сохранить жизнь сестры в обмен на Дазая веяло обманом еще с самого начала. Акутагава не сдавался, видно по нему, что не сдавался, но сейчас наступает отчаяние: именно в таком состоянии люди опускают руки, но находят в себе силы на последний, финальный рывок. Этим рывком будет служить освобождение его наставника. – Это безумие, – Чуе противно от своей же обреченности. Он кровью уже подписал согласие о собственной смерти, часы до ее свершения тикают неумолимо. Акутагава же предлагает ее ускорить, сделать последнее дело, на которое они могут быть способны – даровать жизнь предателю взамен на собственные. Они, наверное, и правда трупы, и даже этот милостивый дар в виде свободы Дазая не повлияет на исход событий, разве что усугубит сам процесс, но результат – нет. Чуе нужно время, чтобы подумать. Мысли хаотичны, несуразны, ни одной правильной. И когда он пытается ухватиться хоть за что-то, буквально слышит голос того любящего Дазая, чеканя в голове безошибочный порядок его слов: «что бы ты там ни делал, не строй из себя гребаного героя», еще несколько обрывков фраз: «на твоем месте я бы не пытался помочь предателю», и, что самое важное: «выбирай себя». Слова, звучащие несуществующим голосом в теплом воспоминании тоже могут делать больно. И Чуя это чувствует. Вне зависимости от мира, вселенной или чего там еще, Чуя не сможет жить с осознанием, что Дазай Осаму мёртв. И именно поэтому… Чуя не может выбрать себя. И снова выбирает Дазая. – План хоть есть? – Чуя возвращает себе голос, находит на полу свою шляпу, приглаживает ладонями одежду. Как будто это кому-то важно. – Ага. Не сдохнуть всем троим одновременно. Дверь соседнего помещения поддается способности Акутагавы также легко. В нос сразу же ударяет запах крови, гнили и еще чего-то. Наверное, смерти. Рюноске бросается вперед, к лежащему телу наставника на полу, и сразу же проверят пульс. И по мере того, как взгляд Акутагавы меняется на более облегченный, Чуя понимает – жив. Но едва ли это приносит облегчение. Ран на теле Дазая нещадное количество, гематомы фактически по всем частям тела, что видны глазу, заставляют ужаснуться даже Чую. Он не знает, но предполагает, что все ребра раздроблены едва ли не в пыль, стоит хотя бы взглянуть на пальцы – все переломаны, ногти отсутствуют. Щемящая боль в сердце на краткие секунды просит не смотреть, но умоляет не оставлять Дазая здесь. В Акутагаве силы достаточно, даже для того, чтобы бездыханным грузом подхватить Дазая на свою спину, Чуя же становится первопроходцем: чтобы вынести Дазая из штаба, наверняка придется убить тех, кто встанет на пути. Приходится игнорировать это глупое щемящее сердце, неприятные мурашки и ненависть к самому себе. Но жалости сейчас не место: они покидают подвал, ступают по длинному коридору и выходят к черной лестнице, что являлась своеобразным пожарным выходом. Все пролёты подозрительно пустуют, но в предрассветной Мафии ничего не меняется. Четыре утра – время смены надзорщиков. Предыдущие валят домой раньше, те, кто должны встать на пост, опаздывают. Рюноске всё хорошо продумал. И им настолько легко удается добраться до улицы, что Чуя радостным ребенком хочет воскликнуть «Получилось!», броситься на шею к Акутагаве на эмоциях и сбежать всем троим в лучшую жизнь. Только где она эта, лучшая. Полудохлый Дазай, обделенный любовью Акутагава, которого Осаму променял даже в том мире, и проклятый способностью Чуя. Какая-то трагикомедия получается, не иначе. – Куда теперь? – нетерпеливость в голосе Чуе слишком ощутима. Акутагава сдерживает кашель, сколько возможно, голос его хрипит, едва узнаваем. – Есть один вариант. – Идиоты, – едва имеющий краски голос доносится уже из-за спины. Дазай приходит в себя каким-то чудом, да и только, и Чуя видит в этом добрый знак: они поступают верно. Измученное сердце начинает биться быстрее, и если бы не адреналин, что заставляет до сих пор держаться в этой ситуации, Накахара бы точно растрогался до невозможности. Жив, господи, точно жив. Акутагава смотрит с надеждой, и словно сам не верит в то, что слышит голос наставника, словно не проверял недавно его пульс. – Не занимайтесь ерундой… Акутагава, пожалуйста, – Дазаю каждое слово дается с невыносимой болью. Рюноске ведется на этот тон, послушной собачонкой готов выполнить все, что почти живое тело на нем скажет, но это становится последней каплей. Феерическим, мать его, финалом. – Ерундой? Ерундой!? – Чуя взрывается. Весь смиренный штиль боли в его персональном океане заменяется беспокойным штормом. Он рушит корабли о скалы, уносит жизни моряков и свою собственную. – Ты подверг нас такой опасности, чтобы в конечном итоге мы все остались ни с чем? Если бы не состояние Дазая, видит Бог, или кто там на небе, Чуя бы ему врезал. – Ты гребаный, ничтожный эгоист, Дазай. Ты просто невозможный кретин, который всегда заботится только о своих благах, которому плевать на существование кого-то еще! Тебе всё равно, если тебя завтра собьет машина, тебе даже всё равно на последствия, которые сейчас происходят! – Чуе едва дыхания хватает говорить всё настолько громко, с порывом души, без запинки. – И ты даже не можешь сообразить своим паршивым гениальным мозгом, что есть те, кому, блядь, не всё равно на тебя. Кто не хочет видеть твои переломанные конечности, не хочет знать, что ты будешь гнить под трехметровым слоем земли. И ты будешь жить. Ты, сука, останешься на этот раз живой, чтобы каждый гребаный день, просыпаясь, вспоминал, что мы с Акутагавой сдохли за такого отброса, как ты. И когда тебе станет настолько невыносимо, когда наконец-то до тебя дойдет, что такое человечность, ты наконец-то решишься вышибить себе мозги. И вот тогда… тогда, мы будем в расчете. Добавить нечего. Акутагава смотрит с настоящим немым шоком от подобного представления, он хочет что-то сказать, но Дазай успевает раньше. Слушал, все-таки. Не отключился. – Как проникновенно, Чуя, – его слабая улыбка не вызывает тепла. Могильный холод. – Спасибо. Я обязательно с вами рассчитаюсь. Решение принимается простое – Сакагучи Анго, являющейся давним другом Дазая. Тот, кто, как выяснилось, поддерживал с ним связь после ухода из Мафии. Тот, кто, вероятно, помогал с информацией об Инсомнии. Тот, к кому нужно попасть для оказания первой помощи и укрытия. Звонить ему приходится с ближайшей заправки, до которой удается дойти также без единой души. На памяти Чуи, это самый легкий побег в истории человечества. И пока они ожидают машину на обочине, Дазай вновь теряет сознание. Дышит, всё еще дышит. Чуя срывает со столба объявление о потерявшейся собаке, мельком оглядывает привлекательного шпица и мастерит из листовки журавлика. Всё еще криво получается. Он вкладывает его в запачканный чужой карман, и провожает двоих, когда через минуту уже подъезжает машина. Акутагава отправляется вместе с наставником и Анго, убедившись множество раз, точно ли Чуя не поедет с ними. Чуя отказывается. Проходит мимо заправки вновь, чтобы на сей раз купить сигареты, и затягивается одной из них жадно. Сигаретный дым не помогает. Не в этот раз. Он присаживается прямо на пороге круглосуточного заправочного магазина, не взирая на множество табличек о строгом запрете курения рядом с бензином. Закончить всё взрывом было бы феерично. – Прости, Осаму, – слова слетает с губ одновременно с пеплом на ботинки. – Я не смогу сдержать обещания. Накахара не заставляет себя улыбаться, оно само по себе происходит, пока он рассматривает мизинец, которым давал ту самую клятву Дазаю в том мире вернуться к нему. И ему уже совсем не страшно, когда спустя минуту его плечи сзади накрывают черным плащом в попытке уберечь от начинающегося снега. Пальцы наощупь берутся за край красного шарфа, знаменуя окончательную капитуляцию.