Insomnia

Четверг, 6-ое декабря. Тот же день. Чуе не холодно, потому что мертвецам холодно не бывает. Вроде, и сердце еще бьется, кровь бесполезную качает, и об ребра беспокойно ударяется, но Чуя не чувствует в легких воздуха. Чуя, по правде, не чувствует уже ничего. Он ступает по мокрому асфальту и вспоминает всё, что ему довелось пережить. Тот злосчастный день смерти Оды Сакуноске, закрытую дверь кабинета Дазая, чертово вино, которое предназначалось совсем не для него. Накахара просто гребаный второстепенный персонаж, которому выделили слишком много экранного времени. А настоящие герои, такие, как Дазай, должны жить, они, наверное, нужнее. Ни в чем не виноватый Акутагава тоже, наверное, нужнее. Чуя тонет в многочисленных «наверное» и не позволяет себе отыскать внутри остатки слез с рвущимся наружу отчаянным «почему я?». Чуя гордо вздернет подбородок, будет смотреть в глаза своей смерти и, наверное, улыбаться. Наверное же? Рассвет только подступает, и Чуе всё еще не холодно. Он поднимается на лифте всё выше вместе с Огаем, взглядом цепляясь за проезжающие вдали внизу машины. Вот и первые автобусы, кажется, скоро откроется метро. И в многочисленном муравейнике-городе никто не заметит, что на одного жителя Йокогамы сегодня станет меньше. Возможно, лишь где-то в том мире Дазай проснется от жуткого кошмара, в котором увидит смерть Чуи. Кошмара, что в настоящем мире станет явью. Кабинет встречает удушающей ностальгией. Первый раз, после активации Инсомнии, он был почетным гостем, подписывающим документы для новой должности. Второй раз он уже ползал на коленях, так жалко доказывая, что Мори не может в нем усомниться. И вот, третий раз оказывается прощальным. Чуя предстает в образе предателя Портовой Мафии. Мори молчит, и Чуе уже плевать, хорошо это, плохо, нормально ли – не важно. Огай больше не зовет своих людей с приказом застрелить Чую на месте, не разменивается на красивые, хоть и пафосные, речи. Обстановка вообще не располагает к серьезности. Босс не торопится, обращается к стеклянному шкафу с медикаментами, что-то перекладывает, ищет, снова перекладывает, так в руках у себя ничего и не оставляя. Если он там собирается найти ответы, почему его предали сразу его три лучших мафиози, Чуя тоже с удовольствием бы их там поискал. Чуя готов был жизнь отдать за Мори Огая, а отдает за Осаму Дазая. – Выпьешь? – Чуя моргает, вынуждая себя вырваться из размышлений, когда слышит голос и уже видит перед собой руку босса, протягивающую бокал с вином. Чую чудом не тошнит на месте. – Решил больше не пить вино. – Вот как. Интересно. Мори отпивает из своего бокала, второй оставляет на столе, облокачивается о край поясницей и не скрывает своей разочарованности. Чуя ожидал злости, ненависти, просто феерического растаптывания его гордости, совести, его самого, но взамен не получает фактически ничего. И эта тоска напротив пробуждает в себе аналогичную. Чуя подвел всех, в том числе и самого себя. – За Портовую Мафию, Чуя, – Мори дергает уголками губ, салютует бокалом и делает еще один глоток. Накахара зеркалит улыбку. Ответить ему нечего, а подобный тост ломает кости искуснее предметов, которые использовал Огай для дробления костей Дазая в том подвале. Чуя вновь длительно моргает, отправляет себя на краткие секунды в мир, где он не предавал Огая, в мир, где его чувства бережно было приняты Дазаем, а сам Чуя в свою очередь принял чувства Осаму. В том мире спокойно, в том мире ему улыбаются криво сделанные журавлики, ему улыбается Осаму. На них кричит Мори из-за разгромленного кафетерия, они воруют чайник из круглосуточного супермаркета, напиваются до потери рассудка и, черт возьми, любят, а не предают. – У меня есть для тебя одно задание, - Чуя вновь возвращается в реальность вслед за чужим голосом. Старается сфокусировать внимание на руке, которая уже протягивает не вино, а черную папку. Взглядом Огай просит ее открыть. Внутри координаты, фото, какая-то еще информация. В глаза бросается фраза «ликвидировать» и численность группировки в размере «тысяча человек». Слишком много для одного, даже опытного, эспера. Билет в один конец. То же, что стало с Одасаку. Чуе жаль, что он понимает это только сейчас. Жаль, что не смог поговорить с Дазаем раньше, узнать то, что знает он, поговорить с Акутагавой о его сестре, участь которой неизвестна, но вполне понятна. Мори избавляется от всех, как от мусора, ставит приоритеты организации превыше всего. Чуя хотел бы понять босса, но после всего пройденного почему-то понимает Дазая. – Мне кажется, – спустя паузу Мори продолжает. Бокал в его руке почти пуст. – Нет более милосердной казни, чем предоставить ее самому себе. Чуя не сдерживает смешка. О милосердии Огаю ли говорить, когда все карты уже брошены на стол раскрытыми. О милосердии ли можно мечтать, когда тебя отправляют на свое самое последнее задание. Иронично, что оно будет выполнено. Будет использована Порча, без которой он не справится с тысячью врагов. И рядом не будет Дазая, который сможет использовать обнуление. Который даже не узнает о таком повороте событий. Который за ним никогда не вернется, едва ли сумев сбежать вместе с Акутагавой. Но Чуе не страшно умирать, а что делать с тоской он обязательно придумает. – Я вас понял, Мори-сан, – Чуя, скорее по механической привычке, делает легкий поклон. Мори отворачивается, давая понять, что в этом уже нет никакой необходимости. Время исполнения отмечено к полудню. У Чуи есть еще пара-тройка бессмысленных часов своего существования, но тратить его на сон он не собирается. Возвращаться к Дазаю в тот мир сейчас будет больнее всего, поэтому, Накахара надеется, что он его заранее простит. Ведь сам Чуя простить себя уже не может. Около девяти утра его заносит в ближайшую кофейню. Кажется, в ней весьма не отвратительный кофе с весьма даже дружелюбным персоналом. Чуя берет двойной эспрессо с собой в надежде не думать о сне, опускается на ближайшую лавочку неподалеку и горький вкус напитка ассоциирует со своей паршивой судьбой. Двойной мир, Двойной Черный, двойной эспрессо – как ни странно, всё это Чуя в своей степени ненавидит. – Черт, – он едва ли не проливает на себя кофе, когда к ноге прикасается что-то мокрое. Опустив взгляд вниз, Накахара с удивлением обнаруживает рядом с собой небольшую собаку породы шпиц. Такую, которую он точно мог где-то видеть. – Погоди, ты ведь… – в голове ярким воспоминанием каждая мелочь прошедшей ночи. Объявление о пропавшей собаке на столбе, выжженый в памяти номер телефона на листовке. Фото пса, хоть и они все с виду одинаковые, слишком похожее на настоящего, который мокрым носом пытается забраться под штанину, совсем без страха какой-либо опасности. – У меня совсем нет еды, – с сожалением Чуя смотрит на стаканчик с кофе, который предлагать внезапному гостю будет бесполезно. И вместо этого Чуя по памяти набирает номер. Спустя полчаса Накахара даже успевает с этим созданием подружиться. Размещает его рядом с собой на лавочке, пальцами крайне осторожно гладит за торчащими ушами, рассматривает полные преданности и веселья глаза – того, чего ему, Чуе, видимо, в этой жизни не хватило. И хозяин сие существа долго себя ждать не заставляет. Мальчишке на вид и восемнадцати нет. Подбегает он, опаздывая словно, расторопно и неуклюже, улыбается виновато, отдышаться пытается, и тут же во взгляде меняется всё на что-то радостное, когда он видит своего потерявшегося пса. Белые пряди подстрижены просто отвратительно, одежда далеко не самая новая, да и в принципе парень выглядит так, словно не он ухаживает за псом, а сам пес, опрятный, непонятно сколько пробывший на улице, ухаживает за своим хозяином. – Лаки, как я рад, что ты нашелся! – звонкий голос заставляет поморщиться, но воспитание – улыбнуться. Чуя встает с лавочки, чтобы лицезреть долгожданное, даже немного трогательное, воссоединение. – Ох, простите, – парень тут же виновато улыбается, берет Лаки, ведь так он его назвал, на руки, и наконец обращает полное внимание на Чую. – Я Ацуши. Накаджима Ацуши. Лаки сорвался с поводка на одной из прогулок, я уже и надеяться перестал, что в объявлениях на столбах есть какой-то прок. Я Вам очень благодарен. Чуя не чувствует в себе отклика доблестности или героизма, но и не произносит вслух, что нашел этого шпица по чистой случайности. Если он смог принести этому Накаджиме Ацуши счастье, это, наверное, здорово. Наверное. – У Вас очень умный пес, – с легкой улыбкой Чуя все-таки отвечает. – Голодный уже, наверное. Купите поводок получше. – Обязательно! – улыбкой Ацуши можно было бы озарить весь район – не иначе. Он губами касается макушки собаки, и вновь акцентирует внимание на Накахаре. – Как я могу Вас отблагодарить? Чуя мог бы попросить многое. Отмотать время назад, чтобы не пить чертово вино в день ухода Дазая из Мафии. Отмотать время еще дальше, чтобы с Дазаем вообще не встречаться, чтобы не знать, что такое Портовая Мафия. Или еще дальше, чтобы и вовсе – не рождаться. Но вместо этого лишь мотает головой, отказываясь от любой предложенной помощи. В этом всём уже не будет никакого смысла. – Не стоит. – Вы хороший человек… – Ацуши запинается на имени, которого так и не узнал. – Чуя. Накахара Чуя. – Вы хороший человек, Накахара-сан. Пожалуйста, берегите себя. Ацуши делает низкий поклон, удерживая Лаки, и Чуя пропускает момент, как Накаджима пропадает, и на лавочке остается лишь недопитый стаканчик с кофе. Пожелание отдается обжигающей болью где-то внутри грудной клетки, но Чуя по-настоящему рад, что продолжает всё еще хоть что-то чувствовать. Пока время приближается к полудню. Местность ранее не изведана, но от земли веет могильным холодом. Чуя ступает по дороге, которую выстраивал благими намерениями, а как известно, она ведет прямиком в Ад. Воздух спёртый, неприятный, как и всё вокруг. Всё начинается по классике: уложить несколько десятков пешек Гравитацией, откинув их, как бесполезный мусор, увернуться от более сильных ударов, остановить пули, которые, казалось бы, уже останавливать незачем. Если умирать, то красиво, не от шального выстрела. И плевать, насколько это будет мучительно. – Прощай, Дазай Осаму, – с рук вальяжно по очереди снимаются перчатки, падают к ногам. Чуя улыбается, делает глубокий вдох, и воздуха уже не чувствует. Чуя активирует Порчу. Все звуки борьбы, выстрелов, громких изречений врагов смешиваются в один истошный крик – отчаянный, почти звериный. Кричит Чуя, чувствуя, как Демон внутри него завладевает с собственного позволения его хозяина каждой клеточкой тела. Чуе больно. Всегда больно, когда он позволяет своей способности обрести подобную мощь. Больнее, чем переломать все свои двести с лишним костей, больнее, чем живьем сдирать кожу. Накахара никогда словами не мог описать, что он чувствует, но всегда был уверен, что проходит больше, чем семь существующих кругов Ада, а еще знает, что в конце окажется в спасительных объятиях, которые раз за разом возвращали его к жизни. Сегодняшний день станет исключением. Поле битвы превращается в настоящее кровавое месиво. Так должен выглядеть конец света, но на деле это лишь конец жизни Накахары Чуи. Он теряет рассудок стремительно быстро, и жаждет того момента, когда перестанет соображать вовсе. Пока что голову всё еще беспокоят мысли и воспоминания. Вот, он кидается на Дазая в коридоре в очередной перепалке, а вот, он чувствует его тело над собой, у себя, в себе, и это помогает разорвать в клочья очередного ублюдка. Соображать становится сложнее, и вот, уже Чуя слышит звуки ломающихся костей здешнего Осаму. Видит его бесстыжую улыбку и надеется, что они с ним обязательно сочтутся за все эти прошедшие муки. Сознание ускользает, как и часть ненависти к Дазаю. Ее перекрывает ненависть к боссу, совсем немного, не полностью, но Чуя не хочет умирать с грузом на душе. Он прощает Осаму Дазая. Каждый вздох – боль. Каждое движение – боль. Чуя весь соткан из боли сейчас, и уже не может понять, где настоящая реальность. Наверное, та, в которой его поглощает его собственный Дьявол или же Бог, и Чуя даже рад, что всё заканчивается именно так. Именно в эти секунды должна появиться спасительная рука, прижать к себе и сообщить, что задание выполнено, закончив весь этот кошмар. Так всегда и было. И это самое яркое воспоминание настолько въелось в память, что Чуя перед самой смертью, кажется, и правда чувствует благословенное касание и словно слышит ненавистно-любимый голос, что всегда говорит: мы справились, Чуя, теперь ты можешь отдохнуть. Чую полностью поглощает темнота. В ней нет боли, мыслей, в ней нет ничего. Теперь Чуя и в правду может отдохнуть. Мы Он справилисься. *** Вторник, 18 марта. Погода выражает свою скорбь мелким дождем, омывая могильные плиты на вполне ухоженном кладбище. Память живет не день, не месяц, и даже не один год, и прошедшие два с половиной месяца боль не усмиряют. Но Дазай, пожалуй, справится и с этим. Не в первый, мать его, раз. Он навещает эту могилу часто, наравне с могилой почившего друга, и Осаму точно определяет для себя, что привязываться к людям плохо. Терять их – еще хуже. Он сидит на земле, опирается о могильную плиту спиной и плюет на то, что мокрый плащ давно липнет к коже, плюет на слабую иммунную систему после пережитого в злосчастном подвале. Дазай Осаму в принципе предпочел бы не чувствовать ничего, потеряв фактически всё, что у него было. – Надеюсь, там у вас погодка получше, – Дазай улыбается, запрокидывает голову к каплям дождя и теряет счет времени. Время – тоже уже не важно. Но о нем всегда любезно напоминают, осторожно берут за локоть и помогают подняться, чтобы не травмировать измученный организм еще больше. Поломанные кости зажили, поломанная душа – нет. Дазай Осаму скучает. Чертовски сильно и безжалостно, но знают об этом только стены его спальни, которые бережно хранят тайну о каждой невыносимой ночи. – Нам нужно идти, Осаму. Дождь усиливается, - чужая рука тянет его по дорожке к выходу, и он подчиняется. На сегодня и правда достаточно. Сухие губы касаются виска оппонента в машинальной, бессмысленной благодарности, неизвестно, за что именно. – Не знал, что ты сахарный и можешь растаять под дождем, Чуя. Накахара Чуя – бывший Исполнитель Портовой Мафии, победивший одну из самых сильных способностей под названием Инсомния. Теперешняя бесхозная личность без желаний, потребностей и воли к чему бы то ни было. Его не убьет дождь, его не убьет совершенно ничего, потому что невозможный предел уже был преодолен. И Макото, тот самый эспер-врач, больше не страшен, устраненный в несуществующим мире Огаем, погибший отныне и в этом. В кровавую ночь казни, когда неизбежная смерть почти забрала в свои покои искалеченную душу, Чуе предоставили непрошеный шанс. Дазай Осаму и правда был там. Дазай Осаму снова обрек его на муки жизни в одном из миров, который был ему ни капельки не мил. Этот мир – имитация, по мнению Накахары. В этом мире погиб не только Одасаку, но и Акутагава, что не справился с болезнью. Гин почила гораздо раньше от рук босса Портовой Мафии. И каждое остановленное сердце ношей возлагалось на плечи Дазая, который уже слабо походил на прежнего. Осунувшийся, более спокойный, молчаливый. Притворный со своей симпатией, которую, искреннюю, любовную, вложил в почившего Рюноске, а горький остаток отсыпает Накахаре. Лишь бы не познать одиночество снова, лишь бы страдали они вдвоем. И Чуя позволяет, мирится с очередным наступившим днем, улыбается, когда желает доброго утра, но совершенно ничего не чувствует, когда Дазай желает ему спокойной ночи. Чуя не любит этого Дазая. Дазай – совершенно не любит Чую. Накахара не уверен, что этот союз искалеченных душ приведет к чему-то, ведь Двойной Черный – давно уже был проклят. – Скучаешь по нему? – Дазай любит задавать вопросы в такие атмосферные моменты. Дазай знает фактически всё, что произошло в том мире, с тем, другим Дазаем. Чуя считает это справедливым и правильным. Ведь Осаму заслуживает знать, что Чуя с этим Дазаем телом, душой – всё еще с тем. – Немного. Но я рад, что есть тот, кто о нем позаботится, – Чуя не знает, что сейчас происходит в том мире. Жив ли Акутагава, который поможет Дазаю не пасть на самое дно душевных страданий. Жив ли сам Осаму, что происходит с Портовой Мафией. Зато знает, что сам себе врёт – скучает Чуя безумно, и его стены комнаты тоже хранят все эти секреты. Дождь не усиливается. Это радует. – Нужно зайти в одно место, – Чуя тянет к дороге, и идут они не больше часа по пустующим от дождя кварталам, пока не доходят до порта, в котором заброшены с ограждениями стоят до боли знакомые им высотки. Портовая Мафия, как организация, перестала существовать примерно к Рождеству. Жители Йокогамы, Комитет по делам одаренных и прочие нарекли это событие Рождественским чудом. Бывший босс, Мори Огай, как было известно, покинул Японию, его местонахождение и сфера деятельности не были известны. – Забыл шляпы свои отсюда забрать? Какая прелесть, – Дазай высвобождает ладонь, машет ею небрежно и отворачивается, всем своим видом показывая, что внутрь он заходить не собирается, что бы там Чуе ни требовалось. Накахара лишь языком цокает и, тем лучше, оставляет Осаму снаружи. Чуя ступает по знакомой лестнице, находит нужный ему кабинет, в котором словно ничего не поменялось. Поверхности застелены слоем пыли, легкий бардак и угнетающие воспоминания. Чуя никогда не сможет простить Мори Огая за то, что произошло, Мори Огай – не сможет простить Чую за подобное предательство. Нужные новые условия для исполнения Инсомнии. Чуя открывает шкаф, в котором оказывается нетронутая недопитая бутылка вина Шато Петрюс. Та самая, окутанная всё еще действием способности, недопитая в ту ночь, когда Дазай Осаму покинул Портовую Мафию и когда способность была впервые активирована. Накахара улыбается, неуверенно, но с толикой надежды и облегчения. Это ли не настоящее безумие, если Чуя прямо сейчас протягивает руку к бутылке, желая снова погрузить себя в этот Ад. Ради чертовой, еще не уснувшей нежности, ради тоски, что разрывает каждую ночь. Ради Дазая Осаму и исполнения своего обещания. Чуя делает несколько глотков вина. И с раздирающей сладкой безнадежностью понимает, как же хочется спать. *** Вторник, 18 марта. Где-то в параллельном мире Дазай не может написать или позвонить Чуе, потому что номер заблокирован. В этом мире отныне Чуя считается пропавшим без вести. Но зато может опустить голову на ткань Расёмона, пока его обладатель рукой медленно перед сном перебирает спутанные каштановые волосы. И Дазаю наконец-то почти не важно, что эта рука не облечена в черную перчатку. А еще Осаму не курит в квартире больше, Акутагава бросает. Акутагава выбирает жизнь, и даже пассивно не будет вдыхать эту отраву. Огонь зажигалки на секунду освещает небольшой двор с лавочкой, на которой Осаму замечает сверток бумаги. Журавлик, так неаккуратно сделанный, словно улыбается ему. И Дазай теперь не имеет ни единого права не улыбнуться ему в ответ.