Звездопад

      Несколько дней отнятый у монахов узник пролежал без сознания. Благо в апартаментах, занимаемых Самаэлем, было достаточно свободных комнат. Что, однако, не мешало Шетар ночевать с братом, свернувшись пушистым белоснежным клубком в его ногах. Она отмыла его бесчувственное тело, обработала раны, привела в порядок волосы, до этого больше похожие на грязную паклю. Самаэль смотрел на все эти хлопоты с отвращением и немного с завистью. Приторно-тошно было наблюдать за девчонкой, снующей туда-сюда с деловитостью наседки. Демон все чаще начинал задаваться вопросом, стал ли бы кто-то так заботиться о нем. Ответ был отрицательным, отсюда и росли ноги у зависти. Нет, безусловно, драгоценная супруга сделала бы все, чтобы он быстрее встал на ноги. Все необходимое, но не более. А если вдруг его наличие по каким-то причинам станет неудобным, то Лилит не будет утруждаться вообще. И это нормально, он и сам бы действовал по аналогичной схеме. Но сейчас он созерцал то, чего не видел ни в своей нынешней жизни, ни в прошлой. Видел, как бывает по-другому. Там, на небесах, если с кем-то что-то случалось, все вокруг словно соревновались в добродетели. Вот, смотрите, какой я милосердный! Нет, брат, я – милосерднее тебя! А у лисицы, по большому счету, не было зрителей. Она просто заботилась, потому что не могла этого не делать. Наверное, это доступно только людям.       - Тебя не смущает, что ты ухаживаешь и за ним тоже? – как-то спросил он, когда идилличность картины основательно набила оскомину.       - Я ухаживаю за своим братом, - ровно отозвалась девушка.       - Там не только твой брат, - возразил Самаэль, краем сознания ощутив Ситри. Похоже, очнулся, но не спешит этого демонстрировать. Ну и пусть его. А подслушивать он всегда любил.       - Нет, владыка. - Шетар повернулась и посмотрела на него, уже привычно чуть склонив голову к плечу. Рога ее, что ли, перевешивают? Посмотрела снизу вверх в силу малого роста, а показалось, что сверху вниз, но без презрения, а снисходительно, как на глупое дитя, которое не понимает очевидных вещей. – Здесь только мой брат. Просто теперь он – такой. Даже если в нем поселится один из твоих легионов и будет рвать его на части, он все равно будет моим братом и никем иным.       - Меня от тебя тошнит, - признался Самаэль и сам себе удивился. Обычно он старался придерживаться официальной вежливости и считал, что это его профессиональная деформация. А вот вырвалось.       - Обычная реакция, - пожала плечами Шетар, чуть улыбнувшись. – Не удивил. Это пройдет. Или нет.       Круто развернувшись на пятках, Самаэль покинул комнату, выполнявшую сейчас роль лазарета. А Шетар еще какое-то время смотрела ему вслед.       - Только вот от меня ли? – пробормотала она тихонько. Удивления или каких-то обид на чужую резкость не было. Хозяин Дорог, взявший ее под крыло, предупреждал, что так и будет, ибо никому не нравится винить в своих ошибках себя самого. Гораздо проще сделать виноватым того, кого молил о помощи минуту назад. Сначала она не поверила. Она с радостью и воодушевлением неслась на зов заплутавшего, тягаясь в скорости с самим Хозяином Ветра. Она осторожно распутывала нить пути, то цеплявшуюся за камни прошлого, то кем-то наброшенную на недосягаемые верхушки деревьев, то накрепко связанную с чужой дорогой, ведущей совсем в другую сторону. Заставляла человека вернуться назад по его же следам, проползти под корягой, которую нить зачем-то обвила, намотать круги в обратную сторону. А если узел не расплетался, то она бережно разрезала его и связывала вместе освобожденные концы. Она все делала правильно, потому что знала об истинных путях людей гораздо больше них самих. Потому что она их видела, потому что она их чуяла. Но люди, как водится, мыслили другими категориями. Были пути, которые им просто нравились, которыми они хотели идти, или думали, что хотят. И когда у них не получалось следовать избранной дорогой, они звали ту, что плетет тропы. Осознанно или нет, громко или тихо, но звали. И она приходила, принося в их жизнь горькие воспоминания, заставляя снова переживать то, что казалось навеки забытым, рвала связи и отношения, выстроенные с таким трудом. А что в итоге? Совсем не та дорога, о которой они так грезили! И ради чего же тогда были все эти муки? Не иначе как лисий шаг только сбил их с пути! Ну конечно! А потом, всласть наругавшись в адрес нерадивой помощницы, они находили у себя под ногами тот путь, куда их вывели с таким терпением, но никому уже и в голову не приходило благодарить Хозяйку Заблудившихся. И скоро она из Плетущей Тропы в людских устах превратилась в демоницу Шетар, лисицу-оборотня, что сбивает с дороги, заводит в чащи и топи себе на забаву. Ею пугали детей, чтобы не уходили далеко от дома. И уже давно, очень-очень давно ничей зов не достигал ее ушей. Наверное, именно из-за этой беспросветной тишины она смогла уловить голос Ситри. Потому что это был даже не зов – призрак зова. Но она услышала, за что не переставала благодарить того, кто распутывал нить ее собственной дороги. Что угодно стоило того, чтобы отыскать брата.       Но Ситри задал ей трудную задачку. Его нить, кажется, была спутана со всеми путями на свете. Какое-то нелепое, абсурдное плетение без единого узла. Никогда еще она не видела ничего подобного, но чутье подсказывало, что для Ситри это нормально и не стоит это трогать. Противоестественными в этой картине выглядели как раз узлы: еле завязанные, хлипкие и все с одним и тем же путем – путем Самаэля. Нить же самого владыки больше напоминала узелковое письмо, которое еще только предстояло расшифровать, и что-то намекало, что занятие это очень неблагодарное. Впрочем, благодарные занятия, как видно, вообще не по ее части, а раз нового подопечного тянет в ту сторону, нужно разбираться. Хлипкие узелки Ситри просто терялись на фоне тех, что шрамами покрывали нить Самаэля. Может, владыка даже не замечал эти слабые попытки сближения? Или наоборот, пытался неосознанно привязать то, что вообще нельзя привязать? Но тогда эти попытки должны причинять Ситри боль, а он, вместо этого, продолжает тянуться к владыке, будто свет на нем клином сошелся…       Додумать Шетар не успела, потому что пришедший в сознание брат властно схватил ее за плечо и развернул к себе лицом. Он стоял на коленях на краю кровати, совершенно не стесняясь своей наготы и возвышаясь над замершей перед ним девушкой. Вдыхая острый запах корицы, Шетар смотрела в зеленые, как болотные гнилушки, глаза. Они были затуманенными и болезненными, но даже сейчас в них плясали колючие злые искры. Жадно и бесцеремонно осмотрев ее с ног до головы, Ситри ухватился рукой за ее закрученный рог, заставляя отклонить голову и обнажить тонкую шею. Клыки легонько, для затравки, щекотали кожу, быстро становившуюся влажной под поцелуями. Шетар отрешенно стояла, даже не пытаясь сопротивляться, хоть ей и было неприятно. Начни она вырываться, это лишь раззадорило бы демона, подчеркнуло бы, что она не принимает его частью того, кого зовет своим братом.       Именно подобного исхода Ситри и ждал. Он слышал разговор девчонки и Самаэля, и его тоже затошнило от этой благости и самопожертвования.       «Вот уж черта с два она останется такой же терпимой, когда осознает, что я не только без сознания могу валяться! Не лезь! – резко осадил он попытавшегося перехватить контроль Дамиана, и усилил напор. Однако девушка по-прежнему не противилась, что вызывало закономерную злость. – Как же меня бесят все эти ваши высокопарные фразочки, которые на поверку ничего не стоят! Хотя, если она сейчас в порыве жертвенности позволит себя поиметь, это будет мерзко даже для меня. Зато какой появится неистощимый источник для издевательств над пацаном! Даже не знаю, чего бы я больше хотел…»       - Пожалуйста, не трать силы, - вдруг тихо сказала Шетар, мягко, но уверенно высвободившись из его хватки. В этом жесте не было страха, отвращения или брезгливости, которых Ситри ожидал, и он оказался обескуражен этим непредвиденным фактом. – На меня не действует твое колдовство.       - О, значит, ты больше не любишь меня? – наиграно капризно скривился Ситри, пытаясь вернуть куда-то испарившуюся злобу. – Я тут борюсь со смертью ради тебя!       - Не паясничай. - Маленькие ладошки обхватили его лицо, заставляя наклониться ближе. - Тебе это не идет. – Она осторожно коснулась губами его лба, а потом положила на свое плечо его голову. К такому Ситри был не готов. Он вообще не понимал, что происходит. Никогда еще к нему никто не прикасался так. Не было ни страсти, ни жадности, ни похоти, ни презрения или холодной отстраненности, какая частенько сквозила в прикосновениях Самаэля, когда они вообще были. То есть раньше к нему всегда прикасались по какой-то явной, легко читаемой причине, а то, что делала девчонка, никаких целей под собой вроде бы не имело. Словно это было для нее… естественно? Просто так вот трогать демона похоти? Ситри чувствовал спокойствие, защиту и что-то еще, что идентификации не поддавалось. На шее девушки мерно билась жилка, и собственное сердце, отчего-то начавшее спотыкаться, подстроилось в такт. Пальцы Шетар скользили по его волосам, прядями порыжевшим, то и дело мимоходом задевая щеку. Ситри не знал, какую магию сейчас плела она, но на него точно действовало.       - Спасибо, что все это время ты был рядом с ним, - сказала Шетар, а он слышал, как слова рождаются в ее горле. – Спасибо, что позвал меня.       - Я тебя не звал! – огрызнулся демон, бесясь от непонятности собственных ощущений. – И твой братец не слишком рад моему наличию!       - Но ты ведь не самый простой сосед, правда? – Он не видел, но почувствовал, что она улыбнулась. – Он не одобряет твоих действий и может сердиться на тебя, но он все равно тебя любит.       - Серьезно? – присвистнул Ситри. – Вот это поворот! А может, и ты ко мне вдруг воспылала любовью?       - И я, - спокойно ответила она.       - И что мне с этой информацией делать? Зачем мне вообще вся эта ваша лирика сдалась?       - А вот это, мой дорогой, мне уже до хвоста, - отстранившись, она уложила его в постель, укрыла одеялом, как маленького, и снова поцеловала в лоб. – Мне-то от тебя ничего не нужно.       «Я не понимаю!» - Всякий раз, когда внешняя обстановка переставала его устраивать, Ситри без предупреждения уходил со сцены, предоставляя Дамиану все разгребать.       «Да и ладно, - утешил его Дамиан. Ему было смешно, но хохотать над Ситри прямо сейчас казалось плохой идеей. – Не бери в голову».       «Эта лиса ненормальная!»       «Конечно, нормальная лиса точно бы тебя любить не стала».       «Почему?»       «Даже не знаю, что ответить… Тебя бы не только лиса не стала, ты же чудовище!»       «Почему она так сказала, придурок!»       «Потому что для нее ты теперь неотъемлемая часть меня. А меня она любит».       «Значит, если мы разделимся, ее эта «любовь» выключится?»       «Нет».       «Почему?»       «Потому что она никогда не забудет, что ты для меня сделал. И я – тоже. Может, я нечасто благодарил тебя, но я обещаю исправиться».       «Ты же сказал, что я чудовище!»       «Ну, да. Это чистая правда, но ничего не меняет».       «Ой, да пошли вы все!»       - Ты, кажется, сломала его мировосприятие, - усмехнулся Дамиан, глядя на сестру, та улыбнулась в ответ.       - Не ставила цели его шокировать. - Она снова упустила момент, когда глаза брата из бутылочно-зеленых стали прозрачно-серыми. А вот рыжина из волос уходила медленно, нехотя: до сих пор солнечные нити проглядывали в холодной белизне. – Я рада, что ты жив.       - Это твоя заслуга. - Он поймал маленькую ладонь и прижал к губам. Девушка присела к нему на кровать, и они долго молчали, держась за руки и думая каждый о своем.       - Расскажешь, как обзавелась этой красотой? – Дамиан указал на изогнутые широкой спиралью рога. – И когда ты успела примерить лисью шкуру? Судя по всему, тебе нескучно жилось после моей смерти.       - Очень долго рассказывать, Дами.       - Так мы вроде и не торопимся, если владыка не решит спускать с Ситри шкуру немедленно.       - Уверен, что достаточно окреп для страшной сказки?       - Я живу в страшной сказке, Шет.       - Тогда, мой милый, я расскажу тебе про двух близнецов, каких еще ни разу не рождалось на свете, жестокую секту чужого бога, немого пасынка, убийцу в тряпичной маске и Хозяина Ветра…       Когда Самаэль, немного остыв, заглянул в комнату, сестра что-то увлеченно рассказывала, а брат слушал.       «Странно, что Ситри не показывается, - подумал он, возвращаясь в гостиную к полюбившейся софе и вину. – Что это: удивительная и внезапная деликатность или девчонка как-то его усмирила? Маловероятно, но надо будет выяснить».       Но немедленно он этого делать не стал, сославшись на непреодолимую тягу к хорошему вину. Не в деликатности же дело, в конце концов! Какая может быть у демона деликатность?       Если ты обречен на вечную жизнь, то обязательно наступает момент пресыщения. Всем без исключения. Выясняется, что у мира не так уж и много того, что он может тебе предложить. Это поначалу кажется, что источники развлечений и удовольствий неисчерпаемы, но проходят столетия, и все начинает вызывать зевоту. Кто-то ударяется в созидание, кто-то ставит грандиозные задачи типа свержения богов и уничтожения культов, кто-то стремится в другие миры, надеясь на новизну, кто-то замыкается в своем внутреннем мирке, полностью уйдя от внешнего. Кто-то смиряется с бесконечным «днем сурка», кто-то бьется из последних сил, чтобы добавить пресному существованию остроты. Третьего почему-то не дано, хотя людишки считают, что их никчемный божок любит троицу. Не оттого ли, что здесь, внизу, нет никаких богов? Впрочем, в мире людей их тоже нет. Он проверял. Никаких богов, только та же беспросветная скука, те же мелочные дрязги, серость и однообразие. Нет, конечно, иногда и среди людей что-то вспыхивает. Яркая, трепещущая звезда, полная жизни и восхитительного изначального пламени. И тогда можно немного встряхнуться и почувствовать в венах пульсацию клокочущей крови. Но в последнее время это случается все реже, ну а если вдруг – то звезды далеко не первой величины. Слишком быстро гаснут, слишком быстро срываются вниз и пропадают в грязи и рутине. А он не любил падающих звезд. С тех самых пор, как одна закатилась в их тихую унылую Преисподнюю, но отказалась потухнуть и рассыпаться пылью. Но это уже совсем другая история, ни к чему об этом сейчас. Да и вообще никогда ни к чему, дело-то прошлое. Вспоминается, понимаешь ли, всякое.       И что делать в этом сером, погрязшем в какой-то мышиной возне мире, если ты – воплощенная страсть? Если ты – огонь, а все вокруг настолько отсырело, что не пытается даже тлеть? Если ты – солнце, но все чураются яркого света, привыкшие жить в тягучих сумерках? Ничего иного, как вспомнить, что ты еще и грязь, и играть с этой карты, ибо все поголовно так глубоко увязли в грязи, что даже научились этим гордиться. Но скажите, какое же это искусство?       Людишки говорят: хочешь жить – умей вертеться. И Ситри вертелся, потому что почему-то очень хотел жить. Зачем и с какой целью, он не знал и даже не пытался об этом размышлять. Огонь, горящий внутри, был ненасытен и требовал пищи, которую вот уже с каждым десятилетием становилось все сложнее раздобыть. Особенно если ты оказался практически уничтожен в последней войне между Преисподней и небесами, скитался меж мирами немощной тенью, пока не сумел присосаться к ослабленной человеческой душе и возродиться, наконец, во плоти. Первоначальный план состоял в том, чтобы уничтожить людскую душонку и стать полновластным хозяином тела, но полоса невезения, видимо, еще не закончилась. Душонка, выхваченная из какого-то захудалого разваливающегося мирка, оказалась слегка бракованной. В смысле от нее, как выяснилось, нельзя избавиться. Можно загнать в угол и подавить, но уничтожить – никак. Если человеческая часть по каким-то причинам погибала, погибало и тело, и вновь приходилось проходить мучительный процесс рождения и взросления. Наступив несколько раз на эти грабли, Ситри понял, что осколок человеческой души придется беречь и даже защищать, если возникнет нужда. Для принца ада это было более чем унизительно, но иначе не получалось. Тем более что отбросить дефективную душу и найти другое пристанище тоже оказалось невозможно. Пришлось смириться с этим фактом, жить-то хотелось.       А для полного ощущения безысходности так называемый «сосед» был такой правильный, благостный и светлый, что аж зубы сводило. Ну просто ангел божий, черт его дери! Сейчас уже и не сосчитать, сколько раз их тело погибало потому, что они не могли найти общего языка! Но воды стачивают любые углы. В один из дней Ситри осознал, что он сам где-то стал мягче и терпимее, а его сосед – Дамиан – смирился с тем, что раньше выворачивало его наизнанку, оброс здоровым цинизмом и научился принимать потребности своего демона как должное. Приходилось признать, что они худо-бедно стали командой и неплохо спелись, но никто бы не заставил демона сказать об этом вслух. И теперь уже Ситри, так желавший раньше избавиться от обузы, вряд ли бы захотел разделять их души, проросшие одна в другую. А вся соль была в том, что Дамиан не прыгал перед ним на задних лапках, а неприкрыто его презирал. Ситри, дитя короля-инферна и богини низменных желаний и страсти, всю жизнь купался в раболепии и восторгах, его же неконтролируемо источавшейся магией и вызванных. Все, все без исключения любили его, желали его, сходили по нему с ума. И он научился фильтровать это, не принимать за чистую монету. Не то чтобы он тянулся к негативным эмоциям в свой адрес, но уверен до конца мог быть только в них. Какая ирония. Как бы то ни было, в искренности Дамиана ему сомневаться ни разу не приходилось, а что может быть лучше надежного тыла?       Нельзя было сказать, что они – друзья. Ситри никогда бы этого не признал, да и Дамиану подобное соседство по большей части претило. Скорее, их можно было назвать товарищами по несчастью, которые научились закрывать глаза на собственные разногласия, чтобы выжить. Дамиан, правда, частенько пытался приятельски болтать с демоном. Вероятно, от скуки да еще потому, что завести других собеседников шансов практически не было. Ситри отгавкивался и язвил, на вопросы чаще всего не отвечал и о себе если и рассказывал, то очень неохотно и сильно под настроение. Но истории Дамиана слушал с тщательно скрываемым интересом. Чаще всего сосед вспоминал свою недолгую жизнь в родном мире. Он бесконечно перебирал эти воспоминания, как цветные осколки, раньше бывшие витражом. Так демон узнал, что в своем мире Дамиан был чем-то вроде посланника верховного бога на земле (он называл себя «пасынком»), что у него была сестра-близнец, с которой они были настолько похожи, что приходилось делать пометки разными красками у них на лбах, чтобы хоть как-то различать. Вообще оказалось, что Дамиан был в своем роде уникальным существом. Мало того, что он являлся «пасынком», так они с сестрой еще и родились альбиносами. В их родной деревне таких детей называли «белыми», считали священными и с ними связывали целый ряд верований и обрядов. Обычно «белые» дети посвящались богине солнца – Хозяйке Дня, что должно было задобрить это воистину безумное и кровожадное божество. Загвоздка с Дамианом и сестрой заключалась в том, что они родились близнецами, а их Хозяйка Дня ненавидела лютейшей ненавистью, ибо сама была одной из богов-близнецов, которых разлучили в самом начале времен. Она считала, что все без исключения близнецы должны страдать от рождения и до смерти. И выходило так, что дети, кожа которых на солнце буквально обугливалась из-за чрезмерного внимания злобной богини и отсутствия защитных пигментов, вынуждены были жить и расти только под звездным светом. Бледные, прозрачные, как подвальные ростки, одной ногой стоящие в Тонком мире, они скакали по лунным дорожкам и играли с призраками. Да, судьба, пожалуй, у соседа была непростая, но самой ценной и ключевой для Ситри стала информация о том, что в том мире, где он нашел Дамиана, близнецы рождаются с одной душой на двоих. Это сразу многое объясняло. После того, как его убили, Дамиан не мог попасть в их мир мертвых, потому что часть его души в сестре по-прежнему была жива. Судя по всему, девчонка была жива до сих пор, что странно, потому что Дамиан утверждал, что пасынки в его мире редко встречают лето больше семнадцати раз. В любом случае он не знал точно, что случится, если сестра умрет: притянет ли осколки души друг к другу или она застрянет тенью без шанса переродиться, как он сам когда-то. Теперь Ситри было понятно, почему он смог захватить эту душу так легко (душа-то неполная) и почему избавиться от нее так трудно. Это не слишком облегчило ему существование, но он любил, когда все понятно.       Но больше всего, пожалуй, Ситри был благодарен (насколько он вообще мог быть благодарен, разумеется) соседу за то, что тот перестал ему мешать. Раньше, до наступления своеобразной идиллии между ними, Дамиан вечно вставлял демону палки в колеса. Он то считал себя сумасшедшим и отправлялся к мозгоправам, то вызывал экзорцистов, пытаясь избавиться от одержимости, то пытался предупреждать потенциальных жертв демона и снова попадал в апартаменты с мягкими стенами. Реальной опасности для Ситри все это не представляло, но доставляло определенные неудобства. Поэтому в тот раз, выслеживая от самого дома презрения до монастырских стен молодого и страшно верующего монашка, Ситри вновь радовался тому, что Дамиан не портит дела. В конце концов, не так уж много радостей осталось у демона, пресытившегося дешевыми оргиями, только вот сбивать с пути истинного таких вот истово верующих. Но их, честно говоря, теперь тоже днем с огнем не сыскать.       Вызвать страсть и желание у обычного человека для демона не составляло труда, и, соответственно, немногого стоило. А вот заставить действительно верующего вожделеть себя – это уже совсем другая весовая категория. Тут уже просыпались азарт и удовольствие от процесса. Дамиан, посмотрев на очередную жертву, сообщил, что умывает руки, чем предоставил Ситри полную свободу действий, которой тот не преминул воспользоваться.       Сначала он просто наблюдал за выбранным человеком, от которого за версту разило благочестием и слепой верой в высшую справедливость. Поняв, что через этот щит ему было бы сложно пробиться и в лучшие годы, а не то что сейчас – полуживому и почти лишенному сил, он решил не колотиться в стену лбом, а избрал более тонкую тактику. И снова был повод поблагодарить кого-нибудь там за то, что он делит тело с человеком, ибо наличие Дамиана как нельзя лучше скрывало демоническую сущность Ситри. Если Ситри сам не устраивал демонстрацию сил, демона в нем распознать было непросто. Вот монашек и не распознал, встретив его в одной из богаделен, которые ежедневно обходил, чтобы поддерживать падших духом и пребывающих в скорби и смятении. Ситри, от природы харизматичный и обладающий недюжинным актерским талантом, быстро сумел втереться в доверие к простаку и какое-то время активно общался с ним, подводя к мысли, что неплохо бы взять этого юнца под крыло и устроить в монастырское братство. Ситри демонстрировал исключительное почтение к богу и церкви и совершенно не был привязан к мирскому, поэтому монах очень легко согласился.       Дальше же Ситри исчез с горизонта. Монах всерьез обеспокоился судьбой подопечного и даже пытался его разыскать, однако никто не мог вспомнить юношу с вечно обмотанной грязными тряпками головой и светло-карими, почти желтыми, глазами. Представившийся Демьяном нищий невольно вызывал симпатию, и монаху очень хотелось помочь ему обрести себя в служении Господу. Казалось, что мальчик готов и желает этого. Но отчего же тогда он исчез? Возможно ли, что с ним что-то случилось? Он как-то обмолвился, что страшится нечистого, что приходит в его сны каждую ночь…       Каково же было удивление монаха, когда он почти споткнулся о своего знакомца на подходе к монастырю! Демьян был изранен, его лицо и руки сплошь были покрыты запекшейся кровью. Скорчившись, он лежал на обочине, дрожа всем телом, но даже не пытаясь подняться.       - Во имя Господа, брат мой, что случилось? – рухнув перед юношей на колени в дорожную пыль, спросил монах, одновременно желая прикоснуться к нему и не решаясь сделать этого. Вдруг что-нибудь сломано?       - Я… - всхлипнул Демьян, с трудом разлепляя припухшие губы. – Я решился… Я шел к тебе… за тобой, чтобы… Чтобы посвятить себя… ну… - Кажется, силы покидали его.       - Я понял, понял, - поспешил кивнуть монах, чтобы облегчить несчастному задачу. – Ты решился принять постриг и искал меня, но что же произошло?       - Они… они нашли меня раньше… - прохрипел Демьян, неловко пытаясь сесть. Монах кинулся на помощь, сразу ощутив, как дрожь бьет под лохмотьями тощее тело мальчишки.       - Они? Те, кто преследует тебя во снах?       - Да. И теперь я боюсь, что могу навлечь беду на твою обитель, раз в моей душе гнездятся бесы. - Демьян устало закрыл глаза и попытался улыбнуться. Из-под нелепого тюрбана на его голове торчала русая прядь. – Наверное, мне проще умереть.       - О, не смей так говорить! – Монах решительно поднялся, увлекая бродяжку за собой и позволяя опереться на свое плечо. Тело Демьяна, состоящее, казалось, из одних костей, было удивительно горячим. Похоже, начался жар. – Моя обитель под защитой небес, никакой нечисти там тебя не достать! Идем со мной, я помогу тебе!       - Нет, брат. - Демьян уперся. Конечно, он был так слаб, что сломить его сопротивление ничего не стоило, но монах остановился. Он не намерен был тащить юношу силой. – Ты не знаешь их! Они коварны, хитры и изворотливы! Они найдут меня. Они придут за мной! И я меньше всего хочу, чтобы ты, мой добрый друг, пострадал из-за меня! Просто оставь меня здесь и продолжай свой путь.       - В твоей груди бьется благородное сердце, - растрогавшись, произнес монах, - но я не в силах выполнить твоей просьбы, ибо дал обет помогать страждущим и скорбящим. Не бойся ничего! Я сумею защитить тебя, а Господь укроет твою душу от тьмы и изгонит демонов. Ты никак не повредишь мне. Идем же!       - Ты понимаешь, как рискуешь, приглашая меня под свой кров? – еще раз уточнил юноша, словно не мог поверить. – Зная, что мрак свил во мне гнездо и запустил когти в мое сердце, ты все равно приглашаешь меня войти?       - Моя вера крепка, и она защитит меня, - твердо ответил монах. – Она защитит нас обоих. Я ручаюсь за тебя перед Богом, и ты будешь спасен, переступив порог обители.       - Я подчиняюсь твоей воле, - пробормотал Демьян смущенно.       - Не моей, брат, - мягко поправил он, - Божьей.       И они медленно продолжили путь к монастырю, раскинувшемуся всего в нескольких сотнях шагов перед ними.       «Тут же то и дело проходят братья, - размышлял монах, придерживая калитку и пропуская Демьяна внутрь, - а он лежал прямо на дороге. Почему его никто не заметил и не помог ему? Ох, я давно знал, что не в каждом сердце в этих стенах живет милосердие!»       И тут же устыдился своих мыслей, потому что в них промелькнули недовольство, гордыня и некоторое чувство превосходства над братьями. Идя к своей келье, куда потом намеревался пригласить настоятеля и врача, он приветливо здоровался с каждым встречным, ловя себя на том, что невольно ожидает похвалы за сделанное им доброе дело. Но никто из братьев словно не замечал его израненного спутника. И монах почувствовал легкую горечь и обиду. Но снова отогнал неподобающие чувства, удивляясь сам себе.       Приведя Демьяна в свою келью, где была одна лишь узкая кровать, крошечный столик со стулом да рукомойник, он помог юноше смыть кровь с рук и лица. Ловя на себе взгляд, полный благодарности и неприкрытого восхищения, он внезапно испытал мощный прилив гордости. И тут бы ему снова осадить себя, но Демьян так смотрел! Под этим взглядом просто нельзя было собой не гордиться.       - Я буду молиться тебе, - чуть дрожащим от волнения голосом сказал Демьян, начиная осторожно снимать свои грязные лохмотья, прежде чем лечь в постель, которую монах ему приготовил.       - Ты хотел сказать «молиться за тебя»? – улыбнулся монах, против воли заворожено наблюдая за тем, как изодранные одежки одна за другой падают к ногам Демьяна, обнажая удивительно белую кожу. – Я же не Бог.       - Нет. - В комнате где-то на грани чувств запахло корицей, потом к запаху присоединились тонкие медовые нотки. – Не бог спас меня, меня спас ты. – Тряпица, обматывающая голову, упала на пол последней, и вырвавшийся из плена водопад волос обрушился вниз, укрывая обнаженное тело, словно плащом. Рыжим. В какой-то момент монаху показалось, что перед ним стоит не грязный мальчишка, а неземной красоты женщина. Мед и корица пьянили, кружили голову, путали мысли. – Ты спас меня, поэтому мои душа и тело должны принадлежать тебе. Ты ведь всегда знал, что слишком хорош для того места, которое занимаешь. Ты достоин большего, много большего, ибо кто, если не ты, слышит стоны и вытирает слезы? Разве бог? О нет, ты. Не он.       - Это… - Монах попятился назад, ощущая прилив крови к своим чреслам. Это немного отрезвило его. – Это тьма говорит в тебе, Демьян! Ложись в постель, ты слаб и болен. Я сейчас позову тебе лекаря.       - Нет, брат. - Желтые глаза налились изумрудной зеленью. Монах отшатнулся, видя, как быстро исчезают с чужого тела раны и ссадины. – Я пойду в постель только со своим спасителем. Я вижу, что ты хочешь этого. Ты совершил подвиг и заслужил немного удовольствия.       - Изыди, нечистый! – воскликнул монах, но как-то неуверенно. Сладкий медово-коричный аромат не только горячил кровь, но и не давал вспомнить ни одной молитвы. – Демьян, не поддавайся ему! Он слаб в святых стенах, вместе мы справимся с ним!       - Кажется, эти стены не настолько святы, как ты думал, дружочек. - Юноша, лицо которого изменилось почти до неузнаваемости, подошел вплотную. – И нет, ты со мной не справишься. Ни один, ни с ним. – Склонившись к уху монаха, он тихо-тихо прошептал: - Меня зовут Ситри. Спасибо за приглашение.       Насладившись смесью ужаса и отчаяния, отразившейся на чужом лице, Ситри усилил напор своих чар, и больше монах не сопротивлялся охватившему его желанию. Он жадно ласкал обнаженное тело, бормотал какую-то околесицу, а Ситри стало почти скучно. Теперь он управлял действом не таясь, монах больше не мог противиться его воле. Ситри отлично понимал, что святоша хочет его только потому, что он сам хочет, чтобы его хотели. И вот с этого момента ему больше не было интересно. Выслеживать, втираться в доверие, оставлять в душе занозы, которые расшатают чужую защиту – это да. А какой интерес в том, что монашек, пылая наведенной страстью и пыхтя, как паровоз, лезет на него верхом? Ладно, если бы он мог чем-то там впечатлить, но, увы, самым впечатляющим его достоинством была вера, а она дала трещину. Насытить Ситри, терзающегося жгучим голодом с тех самых пор, как он лишился собственного тела, этот секс точно не был способен. Разве что чуть-чуть его притупить. Оставаться, в общем, не было никакого смысла.       «Ситри, нет! – Голос Дамиана звучал резко и раздраженно. – Не смей бросать с ним МЕНЯ!»       «Таким тоном не просят», - светски заметил демон.       «Это была твоя затея, вот и доводи все до конца самостоятельно!»       «Мои затеи заканчиваются там, где становится скучно. Сейчас как раз такой момент. Но не волнуйся, он успеет сделать тебе приятно до того, как моя магия рассеется».       «Это НЕ приятно, Ситри!»       «Брось, наше тело так не думает!»       «Ой, да пошел ты!»       «И пойду, - усмехнулся Ситри, и правда готовясь уступить тело Дамиану. – А вам желаю приятно порезвиться. Но не думаю, что наш монашек порадует тебя чем-то, кроме миссионерской позы».       «Ситри!»       - Так-так-так… - Ситри резко повернулся на раздавшийся от двери голос. В проеме стоял высокий тучный мужчина в рясе и с четками в руках, рядом с ним толпились люди с иконами и горящими восковыми свечами. – Сам принц Ситри! Вот так важный гость!       - Как мило, что вы меня знаете, - ослепительно улыбнулся демон, спихивая с себя тяжело дышащего монашка и поднимаясь с приведенного в беспорядок ложа. Все, кроме говорившего, смущенно отвели глаза от его нагого тела. – А я вот вас что-то не припоминаю.       - О, с чего бы вашему высочеству знать каждого монастырского настоятеля! – добродушно захохотал великан. А вот Ситри было совсем не смешно. Он порядком растратил силы на недавнее совращение, жертва которого сейчас начинала неуверенно приходить в себя. Но даже остатков его мощи хватило бы на всех собравшихся, не будь среди них настоятеля. Его вера была настолько сильна, что пробивать ее с ходу нечего было и думать, а на уловки времени не было. Грубой силой расчистить дорогу тоже не получится, только не в этом ущербном человеческом теле, не способном даже к толковой трансформации.       «Ты попался, да?» - Дамиан злился, ему было страшно. Ситри тоже боялся, но все еще пытался выкрутиться, найти лазейку…       «Мы попались, - холодно процедил он. – Не закатывай истерику. Если не вывернемся, просто начнем сначала!»       «Я устал начинать сначала! Мы можем хоть раз прожить больше двадцати?!»       «О, ты считаешь? Это так трогательно!»       «Ситри!»       «Кажется, я придумал, - вдруг оживился демон. – Давай разыграем одержимость».       «Он не купится. По нему видно, что он на таком не одну собаку съел».       «Все равно больше никаких вариантов. Давай!»       Обнаженный юноша вдруг повалился на пол и забился в судорогах. На губах его то и дело вскипала пена, а конечности, казалось, вот-вот переломятся, под такими они выгибались углами. Длинные волосы его стали абсолютно белыми, а черты лица разгладились, утратив сходство с мордой дикого зверя. Когда он перестал корчиться на полу и открыл глаза, они оказались бледно-серыми, почти бесцветными, без единого намека на недавнюю безумную зелень.       - Это какой-то трюк? – спросил у настоятеля мальчик-служка со свечой в руках.       - Возможно, сын мой, возможно, - пробормотал великан, без страха подходя к сидящему на полу юноше, кутающемуся в стянутое с постели тонкое одеяло. – Кто ты?       - Дамиан, - тихо ответил он, подняв на настоятеля затравленный взгляд и тут же снова спрятав глаза. – Где я?       - Ты не знаешь?       - Нет. У меня бывают… провалы в памяти. Я опять что-то натворил?       - Не совсем, - задумчиво протянул настоятель. – А раньше ты что-то творил?       - Обычно в такие моменты меня обвиняют в… разных вещах, - Дамиан смутился еще больше. – Но я не могу ничего о них рассказать, потому что ничего не помню.       - Похоже, дитя, ты одержим могущественным нечистым духом. Мы попробуем избавить тебя от него.       - Пожалуйста, - низко опустив голову и закрыв глаза, прошептал Дамиан. Он весь сжался в комок на полу, словно эта поза была способна его защитить. – Пожалуйста, помогите мне!       «Отлично! – похвала Ситри была редкой и обычно льстила, но сейчас Дамиан был не в том настроении, чтобы ее оценить. – Они наверняка будут проводить экзорцизм, а пока они к нему готовятся, мы сбежим».       Их долго вели темными низкими коридорами, спускавшимися все ниже и ниже, к основанию монастыря и даже под него. Дамиан успел подумать, что еще немного – и Ситри проводят прямо в ад. Наконец процессия во главе с настоятелем остановилась у тяжелой железной двери, открывшейся с противным, не внушающим оптимизма скрипом. В узенькой келье, больше похожей на камеру-одиночку, стояла большая куполообразная клетка с толстыми прутьями и круглым деревянным дном.       - Надеюсь, дитя, ты с пониманием отнесешься к нашим мерам предосторожности, - извиняющимся тоном сказал настоятель, открывая клетку и приглашая Дамиана внутрь. – Мы должны быть уверены, что зло в тебе, покуда не будет изгнано, не сможет никому навредить.       - Конечно… - кивнул Дамиан, послушно входя внутрь. С другой стороны, больше ему ничего и не оставалось.       «Ситри, ты точно сможешь отсюда выйти? - с сомнением спросил он, смиренно позволяя сковать свои руки за спиной. – Здесь что-то на полу. Круги и знаки».       «Обычным печатям меня не удержать, - отмахнулся демон. – Тем более что она не замкнута, я ее не чувствую».       - Ну, вот и славно, - улыбнулся настоятель, запирая клетку и навешивая на замок какие-то бумажки с молитвами. – Именно здесь, принц, ты и умрешь.       - Что? – Дамиан даже не успел понять, что происходит, как Ситри вышиб его, захватывая контроль над телом. А настоятель медленно и спокойно дорисовал на полу клетки две коротенькие черты кусочком мела, который всю дорогу вертел в пальцах.       Ситри рванулся в цепях, взвыв от боли, из зеленых глаз брызнули кровавые слезы.       - Жалкий человечишка! - прошипел он, с ненавистью глядя в светлое и доброе лицо настоятеля. – Ты все-таки меня провел!       - Тебе слишком долго все сходило с рук, принц. Пришло время платить по счетам. Я знаю, что никакой экзорцизм не поможет против тебя, поэтому просто подожду, пока эта порабощенная тобой душа вернется к Господу.       - Если он умрет, я тоже исчезну, - оскалился Ситри. – Наши души связаны!       - Нет, принц, - великан покачал седой головой. – Человек умрет, а тебя удержит печать. И мы уничтожим тебя навсегда. Так что отдыхай, думай о вечном и не скучай. Я обещаю тебя навещать.       - Тебе все равно не удержать меня! – крикнул Ситри в широкую удаляющуюся спину. – Я все равно выберусь и отомщу тебе! Я разнесу твою обитель на камушки!       - Что ж, удачи, принц! – И тяжелая дверь захлопнулась.       Несколько томительных минут келью заполняла густая тишина, которую Дамиан все-таки решился нарушить:       «Ситри, что произошло? У тебя все под контролем? Мы же выберемся, да?»       «Мы попались, дружок, - горько усмехнулся демон. – Из всех печатей они выбрали ту самую… Прямо ностальгия, честное слово! Вавилон, медный кувшин, теснота, несмолкающие проклятья… Помню, как сейчас!»       «Ничего не понимаю…»       «Это – тайная печать Соломона, - выдохнул Ситри. – Был когда-то давно такой мерзкий царек. Я уже попадался на эту печать в Вавилоне. Тогда он запечатал всех демонов с их легионами в медном кувшине и швырнул его на дно глубокого озера. Но в этих двух ситуациях есть одно существенное отличие».       «Мы не на дне озера?»       «Нет, но я ценю твой юмор, - хмыкнул демон. – Тогда любопытные людишки выловили кувшин и вскрыли его, ожидая найти сокровища. А сейчас мы с тобой умрем».       «То есть ты просто смиришься и будешь ждать смерти?»       «Именно».       «Вот уж не думал, что ты сдашься так легко!»       «А я больше ничего не могу сделать. Нас вытащит только чудо, а я что-то за свою долгую жизнь их пока еще не встречал. Хотя… Нет, было разок, но скорее исключение».       «Как знаешь! Но я не буду опускать руки!»       «А ты и не сможешь, они цепями к потолку подняты».       «Да пошел ты!»       «Начни уже как-нибудь поизобретательнее ругаться, а то только за мной и горазд повторять, - поморщился Ситри. – А вообще делай, что хочешь. Только тихо. Я устал и хочу тишины. Мне надо подумать».       И Ситри действительно подумал, правда, почему-то не о том, как бы улизнуть из внезапной ловушки, а о демоне с двенадцатью крыльями и о звездах. И страшно на себя разозлился. Он обычно чаще всего злился на все вокруг, но в этот раз объектом был исключительно он сам.       А Дамиан вдруг начал пытаться припомнить одну песенку из детства, того, самого первого, в его родном мире, но слова упрямо не желали складываться в рифмы. Но там точно было про чудо. И про лис, кажется…       Сквозь мутные витражные окошки под самым потолком в комнатушку струились тонкие ленты солнечного света, в котором неспешно плясали пылинки, но скоро осели и они. Наступило вожделенное демоном безмолвие. Дамиан вспомнил, как бабушка всегда приговаривала, что чудеса любят тишину. И он напряженно прислушивался: не зазвучат ли где-то их легкие шаги? Но в этот раз чудеса не спешили.       А через несколько дней уже даже Дамиан был уверен, что чудес не бывает.