Подбрось монетку (Coin Toss)

      Шота осторожно вытер засохшую кровь, прилипшую к твоему покрытому синяками горлу. Наверное, твое отвращение должно было только усилиться, но ты чувствовала себя слишком измученной и нездоровой, а салфетка, которую держал Айзава, была теплой и невероятно мягкой.       — Не стоило тебе бросаться на них, — тихо поругал тебя Шота и пододвинулся еще ближе, чтобы получше разглядеть шею. Ему не нужно было так о тебе заботиться, ты неоднократно ему это повторяла, но когда вы вернулись домой, он отдал тебе только один приказ. Состоящий из одного слова. Очень краткий.       — Ванная.       Вот ты и пришла. А он присоединился к тебе чуть позже.       — Сядь, — сказал он, кивком указывая на раковину, и ты снова послушалась. Ты сидела, а он суетился и переживал за тебя своим привычным образом. Он ухаживал за тобой после каждого патрулирования, это уже превратилось в своего рода привычку. Именно он перевязывал твои раны, если тебе не требовалась дополнительная медицинская помощь.       Шота всегда заботился о тебе. Он взял тебя под свое крыло и направил на верный путь. Тебе казалось, что в какой-то степени он понимал свою ответственность.       Он нашел тебя чуть больше двух лет назад, когда ты просто пыталась выжить. Той ночью ты пыталась обокрасть бензоколонку, а он тем временем патрулировал окрестности. Ты сопротивлялась и пыталась вырваться из его хватки. В тот момент, когда ему не удалось использовать на тебе свою Причуду, он понял, что ты смогла стереть её одним касанием. Его это развеселило — тебе удалось стереть Причуду Сотриголовы.       И на этом всё. Ты не знала, что он в тебе нашел и почему решил изменить твою жизнь. Может быть, ему просто было больно смотреть на тебя — такую юную и хрупкую, такую голодную и злую, шипящую и дикую. Возможно, за своим поведением ты пыталась скрыть страх. В тот раз он предложил проводить тебя до дома, но ты ответила, что ты бездомная. Родители? Всю свою жизнь ты провела в приюте, была сиротой, которая выросла сама по себе, вдали от общественной системы. Была тем, кого общество забыло.       У тебя никого не было.       (Ты часто слышала, как все говорили Шоте: «Тебе нравятся бездомные, да, Айзава?». У него дома жили три кошки, все они когда-то были уличными и вспыльчивыми, но благодаря нему они стали послушными и любящими. Хоть они и относились настороженно к чужакам, Шоту они просто обожали)       Сначала Айзава не знал, что с тобой делать. Ты была слишком взрослой, чтобы учиться в UA. Сначала он только невзначай упоминал о колледже, но ты с трудом окончила даже среднюю школу. Не потому, что ты была глупой, ты просто почти не сдавала домашние задания и редко посещала уроки.       Кроме того, ты быстро решила, что хочешь стать героем. Как и он.       (Может быть, причина была в том, что он стал первым человеком, который уделил тебе хоть какое-то внимание и которому было не все равно, что с тобой происходит. Может быть, ты не хотела расставаться с ним, хотела крепко за него держаться, брать все, что он готов был тебе дать)       Айзава с неохотой согласился тебя обучать.       Он попросил об одолжении директора Незу, поселил тебя в крошечной студии в общежитии, которое находилось прямо по соседству с его домом. Впервые в жизни у тебя появилось личное пространство.       Но ты все равно проводила с Айзавой много времени. Чуть ли не прилипла к нему.       Ты часто заваливалась на его диван.       (Или на его кровать. Иногда ты засыпала во время просмотра фильмов в его гостиной, а потом просыпалась в его постели и обнаруживала, что он занял диван. Иногда ты дремала в его спальне, пока он где-то пропадал. Его кошки присоединялись к тебе, сворачивались в клубок у твоих ног или растягивались, занимая собой все пространство. Айзава даже не думал тебя будить)       Ты училась два года: сначала пришлось ускориться, чтобы получить временную лицензию, с которой ты могла бы патрулировать местность вместе с Шотой, а затем — чтобы получить официальную лицензию героя.       Сейчас страна нуждалась в героях больше, чем когда-либо, особенно после отставки Всемогущего и после восстания Лиги злодеев.       С двумя из которых ты недавно столкнулась.       Прямо сейчас кровь Шигараки Томуры потихоньку сходила с твоей шеи. Ты должна была испугаться его еще сильнее, но ему не удалось тебя устрашить. Он был примерно на два года старше тебя, и тебе казалось, что ты могла знать его раньше, могла видеть его в детских домах, в приемных семьях и за их пределами. Ты бы пообщалась с ним — с еще одним молодым человеком, которого забыло общество.       И он не смог бы тебе навредить, во всяком случае, не при помощи своей Причуды.       — Я не хотела, чтобы они улизнули, — наконец ответила ты. Твой голос был хриплым, вероятно, оттого, что тебя только что чуть не задушили.       Шота вздохнул и осторожно прижал салфетку к твоей шее, как будто ты была хрупким предметом.       — Ты не сможешь в одиночку справиться с двумя нашими самыми отъявленными преступниками.       — Я была не одна, — парировала ты, наклоняя голову в сторону и подставляя горло. Ты чувствовала себя уязвимой, когда Айзава был так близко.       Так обычно все и происходило: Шота страшно суетился, потому что ты доставляла ему много хлопот. И каждый раз он находил причину отругать тебя. Но ты никогда еще не получала так много внимания к своей персоне, а рядом с тобой еще никогда не было человека, который беспокоился бы о твоих поступках или твоем поведении. Никогда не было того, кому было не все равно, когда ты нарывалась на неприятности. Никто никогда не отчитывал тебя так, как это делал Шота.       И тебе это нравилось, тебе этого страшно хотелось.       При этом он не мог наказать тебя или оставить после уроков. В конце концов, ты не была его студенткой, не была его дочерью. Ты была взрослым человеком. Единственное, что тебя ожидало, — строгий разговор во время отмывания крови.       И тебе нравилось напоминать ему об этом.       — И что ты сделаешь? Накажешь меня? — ухмылялась ты и поднимала на него глаза. — Я не твоя дочь, Шота.       Может быть, ты произносила эти слова слишком часто. Чаще, чем следовало. Можно сказать, ты всячески делала акцент на ваших отношениях — на том, какими они могли или не могли быть.       — И не твоя ученица, — лукаво продолжала ты.       Шота был старше тебя на одиннадцать лет.       В будущем, оглядываясь назад, ты понимала, что одиннадцать лет — не такая уж и большая разница. Но в начале ваших отношений ты не могла решить, не слишком ли ты юна для него; не могла решить, кем ты была в его глазах.       Айзава заботился о тебе, словно о ребенке. Заботился о том ребенке в тебе, до которого никому и никогда не было дела. Он присматривал за тобой, готовил тебе завтраки. Он знал все твои любимые блюда, знал, какие продукты ты точно не станешь есть. Иногда он перекладывал их с твоей тарелки в свою. Он перевязывал твои раны, прикладывал лед к твоим ушибам.       И позволял тебе спать в его постели. И в его одежде. Он закутывал тебя в пальто и свитера, как минимум два из которых сейчас лежали на полу в твоей спальне. Его взгляд задерживался на тебе и на твоем костюме, который ты носила во время геройской работы.       Можно сказать, он возвращался домой ради тебя.       Но ты не могла понять, кем он тебя считал: ребенком или взрослым человеком? Не могла понять, кого он в тебе видел: своих учеников, которых нужно было воспитывать и поощрять, или своего партнера?       Казалось, он тоже не мог понять.       — Ты знаешь, что я имею в виду, — медленно ответил он. Он был так близко, что ты улавливала движение его черных ресниц и отчетливо видела шрам-полумесяц на его угловатом лице. Ты чувствовала запах тика, красного дерева, может быть, нотки лаванды и пота. Но ты уже ко всему привыкла.       Он каждый раз утешал тебя. Вот и сейчас твои мышцы наконец расслабились, а уровень адреналина начал медленно снижаться. Ты чувствовала себя немного потерянной, немного холодной. Тебе пришлось цепляться за комфортность Шоты, за его большую, грубую ладонь у твоего горла, за его низкий голос.       — Ты все еще слишком безрассудна. Я знаю, что из-за Причуды тебе приходится подбираться к врагам вплотную, но нельзя же просто так бросаться на них и надеяться, что тебе хватит сил их удержать, — сказал Шота. — Нужно помнить, что люди могут навредить тебе и без Причуд.       Шота слегка наклонился, чтобы рассмотреть кольцо из синяков в форме руки на твоей шее. Он взял тебя за подбородок и наклонил твою голову в сторону, чтобы лучше видеть шею.       Он спокойно вздохнул, но все же забеспокоился:       — Я принесу лед, тебе ведь больно.       Он отошел, и в твоей голове тут же возникла абсурдная идея вернуть его обратно. Ты решила, что это была твоя спонтанная прихоть, а во всем был виноват выброс адреналина. Пока ты думала, гул в твоей голове замедлился и перерос в стон.       Ты повернулась к зеркалу позади себя, чтобы рассмотреть синяк. Он представлял из себя почти идеальный отпечаток руки на коже. Отметку. Ожерелье в форме ладони.       Любой другой на твоем месте уже был бы мертв.       Глаза Шигараки были такими красными… Ты все еще помнила наклон шрама на его растянутой ухмылке. А теперь ты видела еще и силуэт ладони, пальцы которой еще недавно вдавливались в твою кожу. Напоминание о нем останется с тобой еще надолго.       Ты осторожно протянула руку, чтобы в качестве эксперимента надавить на пятнистую кожу шеи. Она стала настолько чувствительной, что ты зашипела от дискомфорта.       — Немного болит, — сказала ты, оборачиваясь к Айзаве, но он уже исчез из ванной.       — Душ, — скомандовал он. — Я приготовлю поесть. Лед можно приложить позже.       — Мне нужна одежда, — крикнула в ответ ты, но через мгновение Шота и так вернулся с толстовкой в руке. Как будто заранее знал, что ты попросишь.       Толстовка была черной, мягкой, с круглым вырезом. Ты уже надевала ее раньше, она была знакома тебе так же хорошо, как твоя подушка или любимая книга.       А потом Шота снова исчез — захлопнул дверь ванной и оставил тебя в уединении. Ты на мгновение посмотрела туда, где он только что стоял — теперь ты была одна, один на один со своим истощающимся адреналином. И с его одеждой в руках.       Ты включила душ и стала потихоньку раздеваться. На воротнике твоей геройской формы остались пятна крови.       Когда ты закрыла глаза под обжигающей струей воды, ты увидела серебристую прядь волос Шигараки. Увидела выражение его лица, когда он услышал, что ты отменяешь Причуды одним прикосновением. Как будто эта информация его заинтересовала. Как будто он не мог поверить, что ты существуешь.       Ты почувствовала тепло его рук, когда он схватил тебя за горло.       Ты прижала собственную руку к шее точно так же, как это делал он. Тебе стало интересно, прикасался ли он к кому-нибудь всеми пятью пальцами раньше? Прикасался ли кто-нибудь к нему добровольно? Каково ему было в детстве — не сжимать в объятиях игрушки, домашних животных или родителей?       Ты привыкла цепляться за всё и за всех. Хоть ты и прошла нелегкий путь, ты не могла представить себе судьбы Томуры.       Тебе не стоило ему сочувствовать, тебе нужно было его бояться, беспокоиться о его дальнейших планах, о том, какие из его деяний ты не смогла предотвратить. Твоя собственная рука словно обжигала твое горло, поэтому ты ее убрала.       Ты принялась усердно тереть кожу, как будто так ты смогла бы очистить себя от мыслей и смыть их вихрем в канализацию.       Ты выключила воду и залезла в одежду Шоты. Тебе пришлось приложить усилие, чтобы не смотреть в зеркало. Ты вышла из запотевшей ванной и тихо прошла до кухни босиком.       Шота стоял у плиты. Его плечи были слегка опущены, а убранные назад волосы обнажали изгиб шеи. Он что-то помешивал у плиты. Одна из его кошек, милая ситцевая Киоко, терлась головой о его ногу в отчаянной мольбе о внимании. У нее был поврежден хвост и порвано правое ухо, но ты все равно называла ее хорошенькой, когда гладила по мордашке.       Она пискнула еще раз и снова уткнулась головой в его штанину.       Ты посмотрела на то, как Шота что-то прошептал ей в ответ, глядя на нее сверху вниз. Возможно, он спросил, не голодная ли она.       Окно над кухонной раковиной мягко освещалось ночным городом, золотыми уличными фонарями, отблеском луны, проезжающим мимо автомобилем. Приглушенный свет на кухне тоже был теплым. Чувствовался уют, которого у тебя никогда не было в детстве, но о котором ты всегда мечтала.       Ты не знала почему, но у тебя внутри зародилась боль — маленький пузырь счастья, смешанного с меланхолией. Тебе тоже хотелось подойти к Айзаве и привлечь его внимание, прижаться лбом к его груди и оказаться в тепле его рук. Ты стала понимать маленькую кошку, поэтому ты больше не могла слышать ее мяуканье.       Ты подошла к Киоко. Когда ее маленькая головка оказалась у тебя под подбородком, она начала мурлыкать. Ты крепко обняла ее и прижала к себе, и ее счастливое урчание зазвучало на твоей груди. Вместе с Киоко вы заглянули через плечо Шоты, чтобы посмотреть, что он готовил. А готовил он парной и ароматный суп с грибами и зеленым луком.       Ты поняла, что он выбрал суп только потому, что тебе легче было его есть со своим больным горлом, и от этой мысли боль внутри тебя только усилилась. Она пустила в тебе корни, распространилась на все конечности, на все тело. Однажды ты станешь простой девушкой с пустотой внутри и с радостной меланхолией, которая пустит в тебе корни. Может быть, она расцветет на твоей коже, и ты вся покроешься цветами.       — Вкусно пахнет, — сказала ты, и Шота посмотрел на вас с Киоко. Ты заметила, как уголки его губ чуть приподнялись в улыбке. У него была невероятно милая улыбка, если он решал ее показать.       «Как эгоистично, — думала ты. — Скрывать такое».       — Ты покормишь кошек? Они еще не ужинали.       Ты кивнула, посмотрела на Киоко сверху вниз и снова посадила ее на пол. Она вилась у твоих ног, пока ты шла к холодильнику, чтобы достать банки с кормом.       В тот момент, когда ты открыла консервы, двое других котов вылезли из своих укрытий и бросились на кухню. Юки, гладкая белая кошка с одним глазом, поняла, что ты собираешься ее покормить, и принялась тереться о твои ноги. Ее единственный сияющий голубой глаз выжидающе смотрел на тебя. Затем на кухню неторопливо вошел Китаро — весь покрытый шрамами домашний кот, гибкий и черный, словно маленькая пантера. Он был самым темпераментным котом в доме: он кидался и шипел на всех людей, в том числе и на Шоту. Но вот ты ему ужасно нравилась. Китаро мяукал, сверкая острыми маленькими зубками, а ты улыбалась ему в ответ.       Коты с нетерпением ждали, когда ты наконец положишь еду в их миски.       Ночь проходила спокойно. Шота отошел в душ, пока суп закипал на плите. Когда он вернулся, его влажные волосы были беспорядочно заплетены в косу. Вы ужинали вместе, сидя на табуретках на кухонном островке. У тебя очень болело горло, и ты была благодарна Шоте за такой мягкий и теплый суп.       После ужина Шота все-таки заставил тебя приложить к шее лед. После этого ты устроилась на диване, свернувшись калачиком в углу, а Шота сел рядом с тобой, поместив очки на переносицу, а ноутбук — на колени. Школьные бумаги были разложены на кофейном столике рядом с ним. Ты решила накрыть Шоту одеялом, но смогла дотянуться только до его ног. Если бы ты активно двигалась, ты бы почувствовала, как ноги Шоты прижимаются к твоим. И ты могла бы обвить своими ногами его.       Но ты не стала. Вместо этого ты поджала ноги под себя и немного толкнула Китаро, который лежал у тебя на коленях.       На заднем плане тихо играл телевизор. Шелест бумаг, тихое щелканье клавиатуры и случайное царапанье ручки успокаивали и мягко убаюкивали. Твои веки стали тяжелыми, и ты задремала.       Ты сжала одеяло в маленький кулак — это было твое любимое одеяло Шоты, и оно было невероятно мягким. Ты пропустила ткань меж пальцев и снова вспомнила о Шигараки. О его поразительных глазах и жилистой фигуре. О его теплых руках.       Когда ты засыпала, ты почти с грустью задумалась о том, была ли ты в его жизни первым человеком, которого он смог коснуться всеми пальцами и не рассыпать на части.

***

      Прошло несколько недель с тех пор, как Томура впервые тебя встретил, но он все еще продолжал видеть тебя во снах.       Он и так спал беспокойно, но теперь, когда он еще и начал видеть твое лицо за закрытыми веками, он решил по возможности не спать вообще. Когда он все-таки отключался, бессознательность захлестывала его, и он видел во снах тебя: темную, резкую и совершенно потрясающую в его мысленном взоре. Иногда ты бросалась на него и наносила жестокий удар по его туманным снам. Иногда ты сидела перед ним, скрестив ноги, и твое лицо было удивительно спокойным.       Мир вокруг вас разваливался, сама ткань неба распадалась — трещала по швам, чтобы наконец рассыпаться. Мир был мутным, дымчато-серым и бледно-голубым, он был окрашен акварелью и сливался в одно огромное пятно.       Томура ненавидел сны, в которых ты протягивала ему руку и раскрывала перед ним ладонь с широко растопыренными пальцами.       — Дай мне руку, — говорила ты умоляющим, почти сладким голосом. Ты была так расслаблена и так нежна, что ему лучше было бы никогда о тебе не знать.       Он неуверенно протянул тебе руку, и ты прижала свою ладонь к его. Прикосновение было удивительным: твоя рука оказалась такой мягкой, что его чувствительной коже, к которой так редко прикасались, стало почти что щекотно.       Затем ты осторожно прижала каждый свой палец к его, один за другим. Большой, указательный, затем средний, безымянный… В итоге только мизинцы остались вдали друг от друга.       Томура не знал почему, но ему стало страшно. Когда ваши мизинцы соединились, он почувствовал, как болезненно скрутило живот, как внезапно заколотилось сердце.       Но ничего не произошло, ты только слегка улыбнулась.       — У тебя такие большие руки, — сказала ему ты.       Его сердце все еще колотилось в груди, внутри его предательского тела.       — И такие мягкие, — ты наклонила голову, пронзая его взглядом, который сиял, словно мерцающий розовый кварц. — Как будто ты их почти и не использовал.       — Я… я не могу, — ответил он. — Не разрушая.       — Ты не разрушишь меня, — едва слышно сказала ты. Твой взгляд оторвался от сжатых рук и переместился на его лицо.       — Да, — неуверенно согласился Томура, сглатывая комок в горле.       — Когда ты в последний раз так делал? — тихо спросила ты, но тут же начала затуманиваться и расплываться. В этот момент ты звучала так странно, как будто твой голос наложили на детский. На голос, который он не слышал уже много-много лет.       А потом к его руке прижалась крошечная и хрупкая рука его младшей сестры.       Он отшатнулся от нее, но было уже слишком поздно. Ее кровь просочилась в серый вымытый мир и окрасила сон Томуры в жуткие кислотные цвета. Он злился. Злился, потому что его сознание все еще так остро помнило багровый, густой и тошнотворный образ его испуганной сестры. Злился, потому что за столько лет он так и не смог заполнить это воспоминание чем-то другим.       Злился, потому что его мозг не позволил ему забыть о том моменте и не подавил те воспоминания ради его же собственной безопасности и его же собственного благополучия. Казалось, его разум был его же предателем.       Как он должен с этим жить?       Иногда по ночам он думал, что больше не сможет.       Но он находил утешение в словах Учителя. Он повторял их легким шепотом, словно молитву. Слова о том, что он должен крепко держаться за свои эмоции. За чувства вины, ярости и гноящейся тоски.       Казалось, они прожигали дыру в груди Томуры, разъедали и пожирали его плоть, вынимали нежные части его тела до тех пор, пока от него ничего не осталось. Пока он не стал пустым, скрюченным и отчаявшимся, словно безумная гиена, издающая дикие вопли и пускающая слюни над объедками.       Он думал о тебе — о злобной, маленькой, острозубой и проворной героине, хитрой, как койот.       Он задумался: если бы не герои, которые добрались до тебя первыми, была бы ты похожа на Тогу? Или на Твайса? На Даби? На брошенное дитя общества, желающее вонзить зубы во все, что попадется на пути.       «В тебе было слишком много мужества для героя», — подумал Томура.       Лучше бы ты была на его стороне.       Как только он подумал об этом, он тут же пожалел о содеянном. Он хотел бы вырвать эту мысль из черепа и самостоятельно разложить ее, но он не мог. И он стоял неподвижно, словно надгробие, словно садовая клумба.       (Если он не будет осторожен, эта мысль укоренится в его сознании и будет прорастать. А в его теле уж точно нет места для жизни)