Часть 1.5
2 сентября 2021 г., 20:26
После твоей последующей встречи с Шигараки произошел серьезный сдвиг.
Было легко забыть о том, что злодеи тоже люди. И многие герои забывали — наверное, жить так становилось намного проще. Намного проще становилось сосредоточиться на своей цели и не испытывать угрызений совести, если ударишь по злодеям слишком сильно. Герои забудут о том, какими они были жесткими. Или почему злодеи стали такими, какие они есть. Все любят осуждать воров, но никто не задается вопросом, почему они воровали. Жить становится проще, когда все понятно и когда есть четкое разграничение между хорошим и плохим.
Ты бы тоже воровала, если бы тебе пришлось голодать. Ты говорила Шоте, что мораль — это привилегия, которую получаешь только когда ты сыт.
Так что тебе было просто, ужасно просто видеть в злодеях людей. Не только зло, но и кульминацию их трагедий.
Монстров создают, ими не рождаются. И все любят забывать о том, кто их создает.
Шота часто говорил тебе, ты не виновата в том, что ты видишь в людях людей, какими бы ужасными они ни были. Он считал, что в этом твоя сила, достойная восхищения. Каждый герой должен быть таким, возможно, так они чему-нибудь бы научились.
Но тебе показалось, что странновато игривый тон вашей последней встречи с Шигараки не должен был быть именно таким. Проблема заключалась в том, что ты видела в нем обычного человека, просто потому что он выглядел как молодой человек примерно твоего возраста. Когда вы обменивались остротами, ты забывала о том, кем он был и чем занимался.
Тебе казалось, что он позволял тебе себя находить. Потому что ни один герой не встречал его так часто, как ты. Или, быть может, он следил за тобой. Такая мысль часто приходила тебе в голову, и она должна была тебя напугать, и тебе стоило рассказать о ней Шоте.
Поначалу ты вызывала подкрепление позже, чем следовало. Каждый раз ты позволяла ему улизнуть и не сражалась с ним в полную силу. И тебе казалось, что он тоже дрался с тобой не так яростно. Он не пытался тебя убить, а ты не пыталась его поймать.
Ты не играла по правилам. Он не был с тобой слишком любезен, да и ты тоже не была с ним осторожной. Но каждая встреча становилась захватывающей, оборачивалась приливом адреналина. Как игра в кошки-мышки, в которой вы преследовали друг друга, пока наконец не сталкивались, как звезды на небе.
Расходились вы так же внезапно. Максимально строго — сближались и отпадали друг от друга.
Вы говорили на одном языке, о жестокости, о борьбе, все казалось знакомым и известным. Как будто в твоей жизни никогда не было выбора, как будто ты всегда должна была выплевывать кровь и снова подниматься на ноги.
В итоге ты вообще перестала вызывать подкрепление. В какой-то момент ты перестала рассказывать Шоте о ваших встречах с Шигараки.
Ты не заостряла на них внимания и не осмеливалась о них размышлять, чтобы не позволить чувству вины овладеть тобой, придавить тебя и заставить ползать. Ты притворялась, что находишься в неведении, как будто не знала, что происходило во время ваших случайных встреч. Ты по-прежнему продолжала сражаться, так ведь? Поэтому нельзя было сказать, что ты в чем-то ему помогала.
Ты притворялась, будто не замечаешь между собой и Шигараки нить, за которую ты тянула. Притворялась, будто не замечаешь, как она привязывает тебя к нему. Ты притворялась, будто она тебя не душила, будто она не была опасной.
(Но иногда тебе было сложно смотреть на Шоту, особенно после всего того, что он для тебя сделал и продолжал делать…)
Твои зубы щелкнули друг о друга, когда ты спиной ударилась о гипсокартон заброшенного магазина. Он немного треснул под твоим весом, как раз в тот момент, когда предплечье Шигараки с силой прижалось к твоему горлу.
Ты задыхалась, пытаясь перевести дыхание, а твои пальцы едва касались земли, когда он прижал тебя своей рукой. Ты вцепилась в него ногтями, впивалась ими в его плоть.
Он пригляделся к тебе поближе:
— Ты так и не усвоила урок, да?
И все же он улыбался, глядя на тебя с изумлением, пока ты извивалась и сопротивлялась.
Тебе удалось ударить его коленом в живот — достаточно сильно, чтобы он отпустил тебя и ты смогла сделать несколько больших глотков воздуха.
Если бы ты в самом деле хотела ему навредить и боролась за победу, ты бы пнула его, пока он был согнут пополам, и сделала бы это так быстро, что он не смог бы подняться. Но тебе было куда веселее, когда он находился рядом — вы были как дерущиеся дети, ты чувствовала себя с ним маленькой и глупой. Ты чувствовала себя такой же безрассудной, как и в подростковом возрасте, когда вы с кучей других потерянных детей играли в «цыпленка» возле железнодорожных путей, когда бросали друг другу вызов, гуляя по краю высоких мостов и карнизам зданий. Вы были на грани.
Тогда у тебя не было ничего, так что и терять тебе тоже было нечего.
Вместо этого ты попыталась схватить Шигараки, и вы оба покатились по земле, заваленной обломками. Ты зашипела от боли, когда твоя ладонь наткнулась на обнаженный осколок стекла. Она наполнилась горячей кровью, ее струйки стекали по запястью.
Но ты была слишком занята борьбой с Шигараки и попытками одержать верх, чтобы обратить на это внимание.
Но когда ты оказалась на нем сверху, приземлившись на его живот, произошла странная ситуация. Мгновение, во время которого вы оба тяжело дышали, уставившись друг на друга.
Его волосы были рассыпаны вокруг головы, словно серебряный нимб. Тебе казалось, что они стали длиннее, хотя глупо было замечать в нем такие детали.
Он прищурился и поймал тебя за руку, прежде чем ты успела его ударить. Но твоя рука была испачкана кровью.
Рефлекторно он отодвинул один палец в сторону.
Он посмотрел на свою руку, обернутую вокруг твоего запястья, которая стала скользкой от твоей крови. Его пальцы впивались в твои вены так, будто он пытался найти твой пульс и почувствовать твое сердцебиение.
Затем, почти с любопытством, он опустил свой последний палец, который присоединился к остальным четырем на твоей коже.
Ничего не произошло. Он знал, что ничего не произойдет, но каждый раз при возможности продолжал пытаться снова и снова.
(Тебе казалось, что он на самом деле не хотел, чтобы его Причуда активировалась на тебе, но ему не хотелось этого признавать, поэтому он должен был доказать себе, что он не прав…)
Он сжал тебя еще крепче, прежде чем его рубиновые глаза снова уставились на твое лицо.
— Забавно, мне всегда говорили, что я быстро учусь, — наконец ответила ты.
Тебе понадобилось одно мгновение, один такт, на протяжении которого он смотрел на тебя, чтобы осознать свое положение — он лежал прямо под тобой, такой теплый и стройный. А его рука — гибкая и большая — все еще обхватывала твое запястье. Что-то внутри тебя задрожало, в твоих щеках что-то закололо и они вспыхнули румянцем.
Он недовольно выдохнул, ему было уже не так весело, и он оттолкнул тебя.
— В таком случае, ты очень наивна, — усмехнулся он и легко встал на ноги, закончив с тобой.
Может быть, он был прав, подумала ты. Ты схватилась за свою истекающую кровью руку, обхватила пальцами запястье, чтобы прижать его к телу.
Ты старалась не думать о его прикосновениях.
Он повернулся к тебе спиной, чтобы уйти, и это тебя разозлило. Ты не успела задуматься и просто позволила раздражению проявиться на тебе волдырями и выплеснуться наружу. Ты снова бросилась к нему, обхватила его руками за шею и применила всю свою силу, чтобы снова перевернуть его на спину. На этот раз ты вспомнила подготовку, которую вбил в тебя Шота, и наконец серьезно сразилась с ним.
Но ему удалось схватить тебя за руку и заломить ее за спину, перевернув тебя на живот. Другой рукой он прижал тебя лицом к земле. Но даже в тот момент ты чувствовала на голове присутствие только четырех его пальцев.
— Я научу тебя, если ты этого так хочешь, — прорычал он, и ты почувствовала, как паника наполнила твои вены, почувствовала ее белый жар, тебя охватила дрожь. Ты билась изо всех сил, но он только сильнее прижал твою щеку:
— Ты наивная, глупая мелкая девчонка…
Ты вскрикнула — намного тише, чем хотелось бы.
А он ушел. Давление на голову и вес его тела исчезли так быстро, что это ощущалось почти как удар хлыстом — слишком уж резкий контраст. Почему-то ему удавалось даже уходить жестоко.
К тому моменту, как ты поднялась с земли, он уже исчез.
Когда ты вернулась в UA, шел холодный и сильный дождь.
В ту ночь ты впервые обманула Шоту — впервые ты произнесла настоящую ложь, а не просто скрыла правду.
Ты сказала ему, что порезала руку во время готовки, а не во время сражения с Шигараки Томурой в пустых зданиях, где любопытные глаза общества не могли к вам прикоснуться.
Тебя затошнило, когда он снова начал обматывать бинтом твою ладонь. Он был с тобой осторожным, нежным — таким, каким не бывает Шигараки.
Той ночью ты не спала.
Ты продолжала вспоминать взгляд Шигараки в тот момент, когда он в последний раз приложил палец к твоему запястью, и беспокойство в голосе Шоты, когда он спросил, что случилось с твоей ладонью.
Шота тоже держал тебя за руку, прижимая пальцы к твоему пульсу.
Но это было другое, и ты не могла смотреть ему в глаза всю оставшуюся ночь.
***
Ты снилась Томуре в мягком свете, в красном жаре утра, в успокаивающем фиолетовом цвете ночи. Он слышал твой тихий крик — но теперь он звучал слаще, отчаяннее. Он ненавидел тебя даже во сне, когда он осторожно и нежно прижимал два своих пальца к твоим губам, словно плюшевым на ощупь. Он прижал их и к твоему языку, и ты заскулила, переводя на него широко раскрытые глаза… Ты была такой нетерпеливой и мягкой в его снах, что это даже казалось смешным, учитывая всю твою остроту. Он не знал тебя как покладистую и милую, и его разум казался предателем из-за того, что он смог вообразить такое. Ты бы не повела себя так, не взяла бы его пальцы в рот и не позволила бы ему погрузиться в свое тело. Ты была слишком яркой, слишком теплой и живой для его приторного распада и смерти. Ему хотелось причинить тебе боль, он пытался убедить себя в этом, но в своих снах он никогда этого не делал. Он никогда не смог бы заставить себя, особенно когда ты лежала под ним — скользкая и слишком теплая, — и как будто приносила себя в жертву. Он просыпался больной и злой и не мог успокоиться, пока не касался руками своего тела — трогал, гладил, ловил свои стоны сквозь стиснутые зубы. Его прерывистые, сдержанные звуки дребезжали в его грудной клетке. Он думал о тебе, распростертой и под ним, и над ним, о твоих волосах, которые щекотали бы его ключицы. Он представлял свои руки на твоем теле, и то, как все пять его пальцев хватали бы тебя, сжимали и овладевали бы тобой. Он представлял себе тот глупый едва слышимый крик, который ты ему подарила и который теперь его преследовал… Он не чувствовал стыда, когда его руки стали липкими, и он так сильно прикусил губу, чтобы сдержать стон, что она начала кровоточить; не чувствовал стыда, когда представлял тебя, юную героиню, которая была рада принять в свое тело такого, как он. В этом не было ничего постыдного, думал он, когда его грудь поднималась и опускалась, а пот остывал на коже, в этом не было ничего постыдного, это было просто… Раздражение. Безрассудная страсть. Болезнь. Ты была гребаной болезнью, решил он, и он покрывался волдырями из-за тебя, был болен тобой. Он хотел вырвать тебя, очистить от тебя свое тело и разум. Но он не мог, так что мысль о тебе просто загноится и сгниет внутри него. Может быть, он просто будет бродить по этому миру, охваченный лихорадкой и тоской, как открытая рана, как ходячий труп.***
Шота обычно держал дистанцию между вами. Он не боялся прикоснуться к тебе — все-таки он был твоим наставником, тем, кто обучал тебя и заботился о тебе. Его руки ложились на твою спину, чтобы исправить осанку, или изгибались вдоль твоего плеча, чтобы направить тебя в нужную сторону. Его руки сформировали тебя. Они накладывали на тебя швы и успокаивали, смывали кровь с кожи и прижимали лед к воспалениям. Но его прикосновения всегда были немного профессиональными, немного формальными. Временами безэмоциональными. Почти отеческими. Даже когда ему пришлось разрезать твой костюм героя, чтобы добраться до раны, которую ты получила во время патрулирования. Даже когда ты растянулась на полу в его ванной, наполовину голая, так что он мог бы оценить тебя — между вами всегда была осторожная дистанция. Но в последнее время расстояние между вами сокращалось, ускользало, словно нить между пальцами. Прошлой ночью он убрал прядь волос с твоего лица. Потом твои ноги переплетались с его, когда вы заняли противоположные концы дивана. Он мог положить руку тебе на поясницу, когда ты шла рядом с ним. Он низко наклонял голову, чтобы ты могла говорить ему на ухо, а он мог шептать тебе в ответ. Но это был осторожный танец, в котором ты не была уверена. Он все еще был отстраненным в присутствии других, особенно своего класса. Особенно Шинсо. Ты решила, что не можешь винить его в этом, особенно когда ученики вроде Каминари и без того распускали слухи, будто ты девушка его учителя. Шота всегда поправлял его, говорил тихим голосом, что ты не его девушка. И какая-то часть тебя умоляла спросить, разве было бы плохо, если бы я была твоей девушкой? Тем более что ты спала в его постели. В его одежде. Ты занимала какое-то неизвестное место в его жизни, которое, казалось, становилось только больше. Тебе казалось, что ты мало знала об отношениях — у тебя их никогда не было. У тебя было мало времени на то, чтобы искать любовь, когда ты пыталась найти себе что-нибудь поесть или отыскать безопасное и теплое место, в котором можно было бы поспать ночью. И теперь, вместе с Шотой, ты чувствовала, будто ты хватаешься за что-то, до чего не можешь дотянуться. Ты не могла понять, знал ли он, что он делает. Не могла понять, были ли изменения в ваших отношениях преднамеренными с его стороны. Но в тебе было много любопытства. Может быть, тебе слишком отчаянно нужна была сама возможность его любви. Ты так хотела ее, что тебе почти становилось больно, ты была готова сделать почти все, что угодно. И мысль о его отказе становилась горьким грузом, который лежал на твоей груди. (Оглядываясь назад, ты думала, что это была точка невозврата, твой проклятый момент, пропасть твоего падения. Если бы ночь прошла по-другому, если бы ты не была таким ребенком…) Однажды вечером Шота вернулся домой с разорванной раной на груди, почти промокший от ледяного дождя, который только что начался за окном. Он отправился на работу один, выполняя секретную миссию, о которой ты мало что знала. Иногда таковой была природа геройской работы Шоты. Комиссия по героям ожидала, что ты пойдешь по его стопам. Однажды ты будешь такой же, со своими секретами. Будешь скользить сквозь тени, перемещаться по подземному миру города. Ты уже хорошо его знала, ты родилась и выросла там, внизу, так что было логично, что однажды ты вновь вернешься туда. Но теперь уже в облике героя, с некоей силой, с которой нужно считаться. Но глядя в тот момент на него — окровавленного, измученного и замерзшего, — ты удивилась, почему все думали, что в геройской работе было хоть что-то великолепное. Ты кинулась к нему, сбросив Киоко с колен. — Я в порядке, — быстро сказал Шота, как только заметил беспокойство на твоем лице. — Рана не такая глубокая. И все же он выглядел изможденным. Он выглядел уставшим. Он выглядел замерзшим. Теперь настала твоя очередь схватить аптечку и бинт и прислонить его к стойке в ванной. — Я справлюсь, — сказал он тебе, когда ты осторожно протянула руку, чтобы промыть рану, но ты покачала головой. Ты не знала зачем, но ты хотела доказать ему, что ты тоже можешь заботиться о нем. Может быть, ты хотела доказать, что ты такая же, как и он, что ты взрослый человек с заботливыми руками. — Позволь мне, — ответила ты тише и осторожнее, чем планировала. И он позволил. Ты осторожно освободила его рану от геройского костюма. Шото тихо прошипел сквозь зубы, но оставался неподвижным для тебя. Он был прав, рана была неглубокой, теперь ты тоже это видела. Это была просто длинная ссадина, но достаточно серьезная, чтобы из нее потекла кровь. Она располагалась над его сердцем, и твои нежные руки порхали туда-сюда. Ты чувствовала, как он смотрел на тебя своими темными глазами. Ты смотрела на него сквозь ресницы, и через мгновение вдруг начала нервничать, внезапно став совсем маленькой в тени его большого тела. В тени его глаз. Ты сосредоточилась на том, чтобы промыть порез на его груди, прислушиваясь к тому, как прерывалось его дыхание, когда от раствора начинало щипать. Ты сосредоточилась на том, чтобы перевязать его рану, и заставила свои руки работать, наблюдая за тем, как красные точки просачивались сквозь белую ткань. — Что произошло? — спросила ты. В маленькой ванной твой голос звучал приглушенно. Ты не осмелилась снова поднять на него глаза. — Ничего страшного, — таков был его короткий ответ, и ты знала, что он немногое мог рассказать тебе о миссии или о том, что происходило в те ночи, когда он работал совсем один. Но ты все еще чувствовала себя отчужденной, как будто ты была лишь частью фрагментов его жизни. И все же, он как будто держал тебя на определенном расстоянии, невероятно осторожно. Ты больше не хотела быть осторожной. Ты хотела, чтобы он оставался таким — был с тобой рядом, находился в твоих руках. — Мне не нравится, когда ты уходишь один, — ты не знала, зачем ты это сказала, но в тот момент, когда ты это произнесла, твои щеки вспыхнули. Уголки его губ приподнялись в изумлении. Он протянул руку и легонько, почти игриво коснулся твоего подбородка костяшками пальцев: — Теперь ты знаешь, что чувствую я. Его голос был низким, грубым и теплым, словно потрескивание тлеющего очага. Словно мягкий гром, призванный убаюкивать тебя. Наконец ты подняла глаза, всматриваясь в его лицо. — А что ты чувствуешь? — спросила ты, голосом чуть громче шепота. Он позволил костяшкам пальцев слегка коснуться твоего лица, медленными, плавными движениями. Его выражение лица смягчилось, а темные глаза замерцали в тусклом свете ванной. — Хм, — тихо прогудел он. — Что я чувствую. Он деликатно убрал прядь волос с твоего лица — с тобой никогда не обращались так нежно, как Шота, когда он прикасался к тебе вот так. Как будто ты была сделана из хрусталя. Было что-то прекрасное в его грубой ладони. — Спасибо, что подлатала меня, — пробормотал он, его голос отдавал мягкой хрипотой. И тебе показалось, что он снова отодвинется, уйдет от тебя, и ты… Ты почувствовала, как твое сердце начало разрываться, ты ощутила детское желание крепко вцепиться в него и не отпускать. Тебе не нужна была дистанция, ты не хотела видеть, как его черты лица снова станут каменными. Ты хотела быть его — о Боже, ты хотела быть его. И ты больше не хотела быть осторожной, особенно когда риск стоил такого большого вознаграждения. Ты приподнялась на носочки, позволяя своему животу едва касаться его твердого тела, и осторожно наклонилась к нему. Мир вокруг казался таким, будто он может рухнуть в любой момент. Шота замер под твоими руками. Ты приблизила к нему губы, приоткрыла их мягко, приоткрыла их сладко. И он позволил тебе… Он позволил тебе приблизиться до упора, прижать свои теплые губы к своим губам. Это был робкий поцелуй, почти неуверенный, как будто ты никогда не делала этого раньше (ты делала, но… но это было по-другому). Ты была словно ягненок, мягкий и неуверенный, податливый. Он поцеловал тебя в ответ. Ты чувствовала, как его щетина царапала твою верхнюю губу, чувствовала, как он дышал тебе в щеку. Его холодная большая рука была у твоей щеки. Ты попыталась заглушить все звуки и нетерпеливо пододвинулась к нему. Но такая легкая грубость, такое отчаяние заставили его внезапно отстраниться. Его руки опустились тебе на плечи, удерживая тебя на расстоянии, и ты… — Шота, — тяжело дыша, сказала ты, почти застонав. Ты увидела, как снова воздвигнулись стены, а вся былая мягкость ускользнула, обнажая только холодный камень. — Нет, — ответил он твердо, но нежно. — Нет, прости, я не должен был этого делать… Ты почувствовала, как поднялся жар, постыдный, горький и злой. Ты почувствовала, как он стал набухать внутри тебя, болезненный, ужасный и порочный. Твоя губа внезапно задрожала. — Что ты имеешь в виду? — тихо прошипела ты, расстроенная внезапным приступом слез, который ты отказывалась выпускать наружу. — Я не должен был этого делать, — повторил он снова, оставаясь стоически спокойным перед лицом твоего яростного стыда и злости, и это просто… Это привело тебя в ярость. — Почему нет? — резко спросила ты, пытаясь скрыть боль в голосе. — Т-ты хотел! Он ничего не ответил, и твои глаза стали почти умоляющими. Твой голос звучал тихо и неуверенно, когда ты спросила: — Или нет? Твое горло сжалось, в нем образовался комок, который причинял тебе боль. Комок, который ты не могла проглотить. Ты чувствовала, будто твое сердце находилось снаружи, как будто все твои самые уязвимые части были обнажены и выставлены напоказ. Шота тяжело выдохнул и сжал твое плечо, и тебе показалось, будто он боролся сам с собой. Тебе казалось, что он хотел утешить тебя, заверить тебя в обратном, но он не мог, он не должен был. — Дело не в этом, — ответил Шота мягко. — Дело не в этом. Это просто было неуместно… — Я не ребенок! — не выдержала ты, и слезы наконец сорвались с твоих ресниц, противореча твоим словам. Горячие и зловещие, они стекали по твоим раскрасневшимся щекам. — Я твой наставник, — Шота ответил почти умиротворенно, так, будто он пытался тебя успокоить. Он протянул руку, чтобы смахнуть слезу с твоей щеки, как будто не он ее вызвал. Ты отшатнулась, отмахиваясь от его руки. — Нет… — сказала ты срывающимся голосом, — Не трогай. Шота сглотнул: — Мне жаль, — повторил он снова, и ты была уверена в том, что он говорил серьезно. Ты чувствовала, будто он хотел сказать, что сожалеет не только об этом. Как будто ему было жаль, что он не сдался, что не позволил себе получить то, что ты ему предлагала. Ты должна была отвести взгляд от него, должна была отвести взгляд от его обеспокоенного лица и опущенных плеч. Быстрые и яростные слезы продолжали скатываться по твоим щекам, и ты смахнула их тыльной стороной ладони. Тебе хотелось что-нибудь ему сказать — хотелось завопить, или закричать, или поспорить с ним. Тебе хотелось плакать. Тебе хотелось закатить истерику из-за своего колючего смущения и его острого отказа, который выпотрошил тебя словно нож. Тебе хотелось бросить все это к его ногам, чтобы он увидел, что он натворил и насколько это было больно… Но ты все проглотила. И оно опускалось вниз по твоему горлу, словно иглы, словно осколки стекла, которые однажды разорвут твои розовые внутренности. — Я.… я пойду, — ответила ты и отвернулась от него. Ты развернулась, чтобы выйти из ванной и надеть обувь и пальто, несмотря на его мягкие протесты. Шота поймал тебя за руку в порыве движения, и тебе пришлось сдерживать рыдания за стиснутыми зубами. — На улице дождь. Ты ведь просто пойдешь к себе домой, да? — спросил Шота. Он все еще беспокоился о тебе, все еще пытался о тебе заботиться, и это заставило тебя покраснеть. — Да, — солгала ты, вырываясь из его хватки. Ты вырвала свое запястье из его рук и наконец распахнула дверь, чтобы захлопнуть ее за собой. Но ты не пошла к себе домой.
