Подбрось монетку (Coin Toss)

      Ты была удивлена.       Ты думала, что как только Томура насытится тобой, он вышвырнет тебя из дома, пошлет тебя прочь. Ты думала, что будешь чувствовать себя виноватой, унесешься подальше от этого места и попытаешься вычистить произошедшее из своей головы. Но твой костюм героя по-прежнему лежал на полу, а ты — в постели Шигараки.       Ты не ожидала от него объятий, тебе казалось, что после всего, что произошло между вами, он больше не захочет никакого физического контакта. Но его руки обвивались вокруг тебя и с любопытством скользили по изгибам твоего тела. Вдавливались в твою кожу всеми пятью пальцами.       Тебе казалось, что как человеку, который привык быть настолько осторожным с прикосновениями, ему могло это понравиться. Что он мог хотеть этого. Тебе стало интересно, сможет ли он когда-нибудь прикоснуться так к кому-нибудь другому, позволит ли себе такое интимное прикосновение когда-нибудь еще — такое нежное, успокаивающее и утешающее.       У тебя сложилось впечатление, что ответом было "нет", что прикосновение для него было средством достижения цели, а секс — просто зудом, который нужно было почесать. Ты не могла представить себе, как можно было расслабиться и наслаждаться собой, если в этот момент ты беспокоишься о том, как бы не рассыпать свою партнершу.       Но теперь, когда он проводил пальцами по твоему телу, вся его потрескивающая, беспокойная энергия была подавлена. Когда он пододвинулся ближе и провел носом по твоей челюсти, его волосы защекотали твою обнаженную кожу.       И ты снова ощутила свой возраст. Ты чувствовала себя не героиней, а обычной юной девушкой, которая, возможно, была на пороге зрелости. Сейчас он тоже выглядел совсем юным, его живые глаза были закрыты и расслаблены, а на лбу не было ни единой морщинки. Он даже не был похож на злодея.       Ты провела пальцем по его щеке, слегка прикоснулась к неровностям под его глазами, опустила большой палец вниз, чтобы коснуться шрама в уголке его губ.       Его глаза открылись, чтобы посмотреть на тебя сквозь почти по-кошачьи прищуренные полуприкрытые веки.       Но он позволил тебе проводить пальцами по своему лицу, не протестовал и не дергался от твоих прикосновений.       Вместо этого он только обратно закрыл глаза и издал глубокий вздох, который, как тебе казалось, он сдерживал в себе годами.       Его лицо не было нежным на ощупь, на нем были видны углы и острые края, шрамы и порезы, спускающиеся на шею. Некоторые из них ты заметила и на его груди. Это были доказательства нелегкой прожитой жизни, доказательства пережитого насилия и боли.       Ты могла представить, какой ужас он видел. Он держал его в ловушке внутри себя, боясь выпустить его наружу, как будто он был таким же ужасным, как и его воспоминания.       Глядя на его ссадины, шрамы и царапины, ты могла бы с уверенностью сказать, что с его телом обращались не слишком-то бережно. Ты не знала, кто был последним человеком, который прикасался к нему, не желая причинить боль. Ты и не должна была знать, но ты вспоминала себя в те времена, когда ты была ребенком, когда ты отчаянно нуждалась в любви и привязанности, отчаянно нуждалась в любой капле внимания, как собирательница мусора, которой ты и была.       Может быть, ты до сих пор ею и являлась.       Тебе настолько отчаянно хотелось внимания, что ты оказалась в постели своего врага – просто потому, что ты не смогла оказаться в постели своего союзника. Ты была настолько изголодавшейся, что была готова есть из рук, которые вредили, убивали и разрушали.       Из рук, которые не знали нежности, из тела, которое не знало покоя. Но сейчас он был ласков с тобой, ведь так?       Ты тоже старалась дать ему нежность своими осторожными прикосновениями. Поэтому движения твоих пальцев были доброжелательными и отзывчивыми.       Твои глаза тоже на мгновение закрылись, пока ты продолжала рисовать ленивые узоры на его коже.       Ты только на мгновение ускользнула от него, чтобы пойти в ванную и привести себя в порядок. Твое отражение в зеркале выглядело странно: оно было потрепанным и раскрасневшимся. Оно было настолько честным, что тебе пришлось отвернуться.       Ты вернулась обратно в постель к Томуре, позволяя ему вновь вцепиться в тебя. Ты нежно провела пальцами по его ребрам, по бокам.       Ты снова закрыла глаза.       Но внезапно откуда-то с пола послышалось громкое жужжание, которое прорезало тишину и заставило тебя испуганно открыть их. Звук был настойчивым, так что через мгновение ты поняла, что это звонил твой телефон, лежавший в кармане геройского костюма.       Ты так и не вернулась домой после смены. Ты тихо выругалась, потому что была уверена, что знаешь, кто тебе звонил.       Ты снова вырвалась из объятий Томуры, на что он недовольно фыркнул, но все равно позволил тебе встать.       — Куда ты собралась? — раздраженно спросил он, когда ты встала с кровати, чтобы найти свой телефон. Как только ты нашла его, ты показала Шигараки экран.       Телефон все еще гудел в твоей руке, на его дисплее высветился контакт Шоты.       Тебе казалось, что в этот момент чувство вины должно было захватить тебя. Но оно этого не сделало, и именно из-за этого ты почувствовала себя еще хуже. Ты с трудом сглотнула, хмуро глядя на телефон.       (Это было ужасно, что ты ощущала такую злобу, как будто ты пыталась что-то доказать Шоте. Или, может быть, себе)       Ты не стала поднимать трубку, после чего ты получила несколько сообщений, в которых Шота спрашивал, где ты. Все сообщения были вежливыми, но ты была уверена, что скорее всего он беспокоился. Это не было похоже на тебя — не говорить ему, где ты находишься.       — Ты собралась уходить? — спросил Томура, и в его голосе послышалось нечто странное, что-то, что ты не могла понять.       — А ты хочешь, чтобы я ушла? — спросила ты в ответ.       Он не спешил отвечать сразу. Спустя пару мгновений он просто раздраженно протянул:       — Делай, что хочешь.       Ты восприняла его ответ как "нет, не уходи", потому что ты была уверена, что если бы он хотел, чтобы ты ушла, он бы тебе об этом сообщил.       Ты отправила сообщение Шоте:      

      Прости. Я ночую у старого друга. Вернусь завтра.

      Проводить время со старым другом из службы опеки было для тебя обычным делом. Поэтому ты получила сухое “хорошо” в ответ. Почему-то тебе хотелось закатить глаза, но ты отбросила телефон в сторону.       В итоге ты осталась на ночь с Томурой Шигараки, одним из самых разыскиваемых злодеев во всей Японии.       В этом не было ничего романтичного — он не был милым, не был забавным и не был заботливым. Но он крепко держал тебя в объятиях, не оставляя между вами свободного пространства. И это был первый раз, когда ты спала с кем-то вот таким — и вы оба зарывались в кровать, голые и завернутые друг в друга.       Неужели это всегда ощущается вот так? Ты вжималась в изгибы его тела и тебе было интересно, должны ли вы хорошо подходить друг другу.       Впервые с тех пор, как Томура получил Причуду, он мог не надевать частичные перчатки и не бояться, что он что-нибудь рассыплет во сне. Он не признавался в этом, но так хорошо, как в ту ночь, он не спал уже долгое, очень долгое время.       Ты тоже не признавалась в том, что ты могла бы привыкнуть к нему: к вашей близости, к тому, что он обнимал тебя так, словно ты могла ускользнуть, обнимал так, будто не хотел, чтобы ты ускользала.       Утро принесло розовый солнечный свет, который косо проникал в вашу комнату через окна. Никто из вас не был разговорчивым. Ты пыталась убедить себя в том, что ничего подобного больше не повторится, что это просто не может повториться.       Но перед уходом ты поцеловала Шигараки на прощание так, будто он был твоим парнем, а не преступником, и ты пребывала в удивительно хорошем настроении весь остаток дня.       Как будто ты была влюблена, как будто ты испытывала щенячью любовь, которой у тебя не было даже в подростковом возрасте, потому что тогда ты была слишком занята попытками не умереть с голоду и не понимала, что ты была голодна и в другом смысле.       Но когда следующей ночью ты легла в постель одна, ты была очаровательно мягкой и возбудимой. В тишине и уединении собственных мыслей ты позволила себе признаться, что хотела бы снова оказаться в объятиях Шигараки.       Один раз превратился в два, затем в три, затем в столько раз, что ты уже сбилась со счета. Маленькая захудалая квартирка, которая на самом деле не принадлежала Томуре, превратилась в совершенно иной мир, в гавань вдали от правил общества. Все это было слишком хорошо, чтобы быть правдой, это было мечтой, местом для твоей страшной тайны.       Когда ты оказывалась в этой квартире, ты не говорила о героях и злодеях. И ты убеждала Томуру не делать того же самого. Тебе казалось, что ты сможешь сохранить какую-то часть своей невиновности, если на самом деле ничего не будешь знать ни о нем, ни о Лиге злодеев. Ты будешь чувствовать себя слишком виноватой, если узнаешь хоть что-то об их планах и не расскажешь о них Шоте. Рассказывать Шоте что-либо о Томуре начало казаться тебе предательством.       Ты не знала ничего существенного о Томуре Шигараки, и так и должно было оставаться.       Ты знала, что он любит кислые конфеты и пьет слишком много энергетиков – они были настолько приторно сладкими, что тебе казалось, что от поцелуев с ним у тебя могли заболеть зубы. Ты знала, что он любит видеоигры, но у него больше не было консоли. У него были проблемы со сном. Ты уже знала все шрамы на его коже, на шее, на губе. Родинку на его подбородке. Ты хорошо знала его настроения от простых подколов до откровенной мести, а заставала даже спокойные, тихие и созерцательные.       (В таких ситуациях он выглядел как обычный двадцатилетний парень. В тихие моменты, когда ты уговаривала его посмотреть дешевый фильм ужасов по крошечному телевизору, он мог быть кем угодно. Когда он засовывал голую руку тебе под рубашку, в то время как кто-то на экране кричал и молил о пощаде, он не был наследником подпольной империи. Он просто был Томурой, который уткнулся лицом в изгиб твоей шеи)       Он притворялся, что ты его раздражаешь, фыркал, приближаясь к твоим губам, когда ты вела себя дерзко. Ты носила его поношенные толстовки, просовывая большие пальцы в отверстия на рукавах. Когда ты была в его одежде, он смотрел на тебя и притягивал к себе за воротник.       (Ему нравилось трахать тебя в таком виде – он задирал толстовку, чтобы обнажить твой живот и смотреть, как ты принимаешь в себя его член. Но ему нравилось и когда вы оба были голыми. Кожа к коже. Вы были так близко, что это пугало, так близко, что тебе казалось, будто он пытался разорвать тебя на части изнутри. Тебе казалось, что ему нравилось, когда вы делали это грязно, потому что в такие моменты он становился более откровенным)       Ты успокаивала его. Ты знала это, потому что когда он злился и неистовствовал, ему было достаточно твоей руки, которая оторвала бы его запястье от шеи. Иногда, когда он не мог ясно соображать и в его голове было слишком много мыслей, он заставлял тебя лежать на нем, пока его дыхание не замедлялось, а разум не прояснялся.       Он не мог говорить с тобой вслух о том, что его мучило, но ты должна была успокоить какую-то беспокойную часть его. Ему нравилось использовать тебя для размышлений. Когда ты лежала на нем, он проводил длинными пальцами по твоим волосам. Он гладил тебя до тех пор, пока его мысли не переставали быть беспорядочными и не становились сглаженными и четкими. Когда он не хотел больше думать, он втягивал тебя в томные поцелуи, которые всегда заканчивались тем, что он овладевал тобой внутри и снаружи.       Иногда ты с ним пререкалась, сверкала зубами, чтобы его глаза заискрились рубиновым и возбужденным блеском. Ты вела себя с ним так, как подобало твоему возрасту.       Ты не знала, когда у него день рождения и где он вырос. Ты не знала, каким было его детство и какие воспоминания сформировали его личность, не знала, где он был или где он будет. Ты знала его только сейчас, в этот момент, в этом маленьком мире, который вы создали друг для друга.       Он был таким, каким и должен был быть твой первый парень: легко возбудимым и часто ведущим себя по-детски, но с которым было забавно и с которым все было в диковинку. У тебя никогда не было такой роскоши, как первая любовь, были только сомнительные первые поцелуи с незнакомцами и неприятная потеря девственности с другом друга твоего друга, который слишком глубоко засовывал язык тебе в горло. У тебя не было ничего стабильного, пока...       Пока не появился Шота.       Шота с подозрением относился к твоему старому другу и к тому, сколько времени ты проводила с ним.       Он задавал про него много вопросов, и тебе было очень жаль, что ты не чувствовала себя хуже из-за своей лжи. Более того, бунтарская часть твоих отношений тебя даже воодушевляла. Было такое чувство, будто тебе было шестнадцать и ты ускользала из-под носа отца к своему парню, которого, как ты знаешь, твой отец бы просто возненавидел. Было такое чувство, будто ты пила спиртное в слишком юном возрасте и тебя от него тошнило, будто ты разбивала бутылки и смеялась с друзьями, потому что иногда вещи нужно было просто ломать.       — Ты хотя бы можешь сказать мне, как его зовут? — однажды утром спросил Шота, когда ты вошла в его квартиру после очередной ночи у Томуры. Ты натянула капюшон на голову, чтобы скрыть розовые цветы засосов на шее.       Шота все равно налил тебе чашку кофе. Ты наблюдала за его осторожными, большими руками, когда они делали тебе кофе так, как тебе больше всего нравилось.       Ты накормила его ложью так же, как он кормил тебя завтраком:       — Шинта. Ты доволен?       Он пододвинул к тебе кружку и позволил поймать ее в свои ладони. Он пожал плечами, но тебе показалось, что его глаза сверкнули:       — Ты же знаешь, что ты можешь приводить его сюда, правда? Тебе не обязательно всегда ходить к нему.       Тебе пришлось подавить болезненный смех. Это было совсем не смешно. Ты почувствовала странную боль в глубине груди.       Ты покачала головой и попыталась отмахнуться от него:       — Это не то, что ты думаешь.       — Хорошо, — ответил Шота, но он тебе не поверил. — Сегодня ты снова будешь тренироваться вдвоем с Шинсо, потому что я буду работать.       Он бросил на тебя строгий взгляд:       — И не пытайся закончить пораньше, чтобы уйти к Шинте.       — Я бы никогда этого не сделала! — запротестовала ты, возможно, слишком активно оправдывая себя. Но это было правдой, ты бы никогда так не поступила так с Шинсо, даже не подумала бы об этом. Единственный раз ты закончила тренировку пораньше, чтобы поделиться с ним едой на вынос, но не чтобы бросить его ради...       Комментарий Шоты задел тебя за живое, потер наждачкой по чему-то невероятно хрупкому. Может быть, потому что он сомневался в твоей преданности, которая теперь уже выглядела неубедительной. Даже если в его словах была доля шутки, даже если он просто пытался покопаться в тебе и в твоем новом парне.       Тогда Шота похолодел, бесстрастно пожал плечами, взял свою кружку с кофе и прошел мимо тебя, чтобы продолжить сборы.       Это разозлило тебя настолько, что ты даже заговорила об этом с Томурой, упав к нему на колени. Он залез тебе под рубашку своими холодными дрожащими руками и коснулся твоей кожи, заставив тебя зашипеть сквозь зубы.       Его губы изогнулись в легкой улыбке, пока ты ерзала, а он грел свои холодные пальцы о твое тело.       — Сотриголова спрашивал о тебе вчера, — сказала ты, позволяя своему носу соприкоснуться с его. — Сказал, что я могу привести своего друга к себе и что мне не обязательно всегда только ходить к нему.       Томура фыркнул, когда твои губы скользнули по его губам, его глаза были наполовину открыты. Сливово-темная ночь давила на вашу маленькую квартирку, спрятанную от всего мира.       — Как ты выкрутилась? — спросил он, проводя пальцами по изгибам твоей спины. Ему нравилось проводить по твоему позвоночнику, нравилось заставлять тебя дрожать.       — Сказала ему, что это не то, что он думает, — ответила ты, пока твои руки блуждали по его шее. Ты осторожно проводила по неровностям его кожи, чтобы осторожно скользнуть на его лицо.       — Нет? — спросил Томура, пододвигая тебя ближе и прижимая свою грудь к твоей; он и усмехнулся. — Не хочешь привести меня домой и познакомить с Сотриголовой?       Что-то скрывалось в его голосе. Тебе показалось, что, может быть, это была ревность. Блеск в его глазах был точно таким же, как у Шоты, когда он сказал: Шинта.       Но затем Томура глубоко поцеловал тебя и прижал твои бедра к своим, заставляя тебя тихонько застонать.       Большинство твоих мыслей сразу же растаяли и обратились к ощущениям низменным и отчаянным, к желаниям и потребностям. Но было сложно не думать о том, что ты никогда не сможешь привести его домой к Шоте. Тебя не ждет ничего, кроме этой комнаты. Томура крепко поцеловал тебя, и твои зубы стукнулись о его, словно с правдой осознания всего происходящего.       У вас не будет счастливого конца.       Быть в таких отношениях все равно что разбивать бутылки, потому что иногда вещи нужно просто разрушать.