Подбрось монетку (Coin Toss)

      Томуре казалось, что ты была бы отличным дополнением к Лиге злодеев.       Ты была умной и способной. Он пришел к выводу, что ты была не просто хорошим, а превосходным вором-карманником. Ты могла вытащить что-нибудь из его толстовки прямо у него из-под носа, чтобы просто с ним поиграть. Ты была скрытной и проницательной, такие как ты были ему нужны.       Твоя причуда тоже могла бы быть полезной, хотя ему не нравилось, что во время сражения тебе приходилось подходить к противникам слишком близко. В тебе была безрассудная жилка, но ему казалось, что он смог бы ее усмирить. Тебе нужна была только небольшая наводка.       Когда-то ты уже была воришкой. Иногда ты намекала Томуре на некоторые факты о своем прошлом: условия, в которых ты выросла, отличались от условий других героев. Ты росла не в уютном доме, без мечтаний о спасении мира. Твоя голова не была забита фантазиями о защите угнетенных — ты сама была той самой угнетенной. И ты быстро узнала, что никто, кроме тебя самой, не смог бы спасти тебя. Поэтому ты воровала, сражалась и выживала в мире, который был готов в любой момент забыть о твоем существовании.       Самая тихая часть Томуры думала, что ты была такой же, как и он, ведь тебя тоже никто не спас. По крайней мере до тех пор, пока ты не стала совсем взрослой — с острыми зубами и ногтями, с глазами, которые могли видеть в темноте. Теперь все это использовали и присваивали себе герои.       Ему казалось, что они держали тебя на поводке, учили командам сидеть, стоять и взять их.       Ему было интересно, а что если бы он добрался до тебя первым? Ты была бы с ним, а не с этими своими героями?       Но Томура не зацикливался на этих мыслях слишком сильно. Он отказывался себе это представить. Какой в этом смысл? Этого ведь все равно не произошло.       К тому же он был уверен, что он все еще мог склонить тебя на свою сторону. В тебе было поразительное количество сострадания к злодеям. Возможно, оно не сыграло бы тебе на руку как злодейке, но это было неплохо.       (Он был бы твоим. Никто не тронул бы тебя, если бы ты была рядом с ним. Ты могла бы быть по-глупому сострадательной сколько угодно)       Время от времени ты случайно пересекалась с другими членами Лиги, когда встречи Томуры с Тогой и Твайсом совпадали с твоими визитами, и тогда Тога говорила о тебе не замолкая. А однажды посреди ночи завалился окровавленный Даби, который требовал места для ночлега, потому что ему надоело спать на улице.       Это была одна из самых невыносимых ночей в твоей жизни и, возможно, один из худших способов для Даби узнать о тебе. В тот раз ты уже спала в одной из свободных рубашек Томуры, свернувшись в кокон из одеяла и его тела. Шигараки уже проснулся и просто лежал, прислушиваясь к твоему ровному дыханию, но вскоре он услышал, как кто-то грубо дернул ручку двери. Тогда он встал, оделся, растворился в темноте и стал ждать, пока незваный гость не попытается войти внутрь.       Наконец замок был взломан.       Томура чуть не убил Даби, прежде чем понял, что это был он.       После этого последовал смехотворно тихий, но короткий спор, который прервал Даби, во весь голос спросив:       — Какого хрена мы шепчем?       Томура почти вздрогнул, когда услышал, как ты зашевелилась в постели, и твой тихий сонный голос пробормотал из темноты:       — Томура?              Твои слова прозвучали слишком мягко, слишком мило. И они предназначались только для его ушей. И то, что Даби мог слышать тебя, видеть тебя и находиться с тобой в одной квартире, которая принадлежала только вам двоим, внезапно привело Шигараки в ярость.       Ты увидела, как у Даби от шока отвисла челюсть, и включила прикроватную лампу, чтобы залить комнату золотистым искусственным светом.       При свете лампы лицо Даби выглядело просто ужасающим: одна сторона его лица была вся в крови, а скобы, скрепляющие кожу, повредились или выпали. Часть его лица выглядела так, словно она таяла, и из-за повреждений ему пришлось прищурить один глаз.       Но он запрокинул голову и рассмеялся, когда увидел, как ты сидела на кровати и сонно моргала, глядя на них. Томура ненавидел многое в своей жизни, но в тот момент он ненавидел только хриплый смех Даби.       Ты прищурилась, когда поняла, кто это был.       — Я и понятия не имел, что ты на такое способен, Томура, — сказал Даби.       — Какого хрена ты здесь делаешь? — вместо ответа зашипел Томура и взволнованно задергал пальцами, борясь с желанием вцепиться в шею.       Даби ленивым жестом ткнул пальцем ему в лицо:       — Мне нужна медицинская помощь, так что я приземлюсь на твой диван.       Томура стиснул зубы:       — Пошел. Вон.       — Нет, мне надоело спать на улице, когда ты здесь играешь в дом со своей мелкой геройской сучкой...       Прежде чем Томура успел отреагировать, ты добралась до раковины крошечной ванной и достала оттуда небольшую запасенную аптечку первой помощи. Ты почти бесшумно подошла к Даби и спросила:       — Тебе нужна помощь?       Вот оно — твое сострадание. Даже к таким, как Даби. В тот момент он удивился, как тебе вообще удалось выжить. Ему казалось, что если ты будешь продолжать протягивать руку, то однажды ты ее потеряешь.       Даби не позволил тебе прикасаться к нему, но ты принесла ему салфетку, чтобы вытереть кровь, глядя на то, как он пытался залатать рану. Жутковатая картина усугублялась странно выступающей на его щеке искореженной скобой.       — Тебе больно? — спросила ты. Ты смотрела на него и на его надорванную кожу так, что Томура был уверен, что ты имела в виду не только его свежую травму.       «Тебе больно?» — ты спросила так, как будто хотела узнать, болело ли это всё. Ты видела не одну единственную часть Даби, а серию трагедий, которые с гордостью были выставлены на его теле в виде больших рябых шрамов на коже.       — Ну конечно, мне чертовски больно, — Даби выплюнул весь свой яд и горечь. Но ты даже не вздрогнула.       Как только он обработал рану, Томура снова попытался выгнать его.       — Все в порядке, — смирилась ты, устало потирая глаза.       (Позже ты пожала плечами и сказала ему: "Я знаю, каково это, когда тебе негде спать")       — Да, все в порядке, — протянул Даби, уже стаскивая с себя тяжелые ботинки и плащ, чтобы бросить их на пол. — Просто не делай никакой странной херни.       Ты вернулась в постель к Томуре и прижалась к нему. Ты опустила голову ему на грудь и обняла его, ладонями нащупав выступы на его ребрах.       Иногда ему становилось интересно, чувствовала ли ты недостающее ребро — то самое, которое ты забрала у него, то самое, из которого ты была сделана.       Он решил, что ты либо не боялась Даби, либо доверяла достаточно сильно для того, чтобы знать, что Томура никогда не позволил бы своему подчиненному навредить тебе во сне.       Оба варианта были приемлемыми для него, оба варианта помогли бы ему склонить тебя на свою сторону. И оба они были правдой: тебе незачем было бояться Даби, особенно когда Томура был рядом.       Шигараки поднял руку и накрыл твой рот своей большой ладонью, опустив все пять пальцев на твое красивое лицо.       Ты нахмурила брови от удивления, а не от страха, но что-то внутри него как будто бы стало теплым и голодным. Другой рукой он скользнул вниз по твоему телу и остановился между твоих ног, просто назло Даби.       Томура посмотрел на то, как твои зрачки расширились в темноте, а щеки вспыхнули под его рукой. Он чувствовал, как его самодовольная и острая ухмылка натягивалась на зубы, словно намордник.       Ты пыталась покачать головой, пыталась увернуться от его прикосновений, но он был настойчив, так что довольно скоро ты вздыхала ему в руку, тая в постели, в которую он тебя вжимал. Довольно скоро ты уже пыталась сдержать всхлипы. Ты была такой скользкой и мягкой под его пальцами, ты безмолвно умоляла его взглядом.       Он не отказывал тебе в ту ночь, нет, ты вела себя хорошо, ты шла по тем ступеням, по которым он хотел тебя провести. Ты была податливой и сладкой, так что он давал тебе все, что ты хотела.       Он с удовольствием наблюдал за тем, как бурно ты кончала на его пальцы, сморщившись так, как он любил. Тогда он был нежен с тобой. Он медленно убрал руку от твоего рта и позволил тебе пододвинуться ближе, чтобы прижаться к нему.       (Он любил, когда ты прижималась к нему)       Той ночью ты очень хотела любви, и он потакал тебе, позволял твоему носу соприкасаться со своим, позволял тебе тереться щекой о его грудь, пока его пальцы перебирали твои волосы. Ты заснула, чувствуя привязанность к нему.       На следующее утро ты ушла до того, как проснулся Даби. Он спросил:       — Какого хрена ты с ней делаешь?       — Не лезь не в свое дело, — огрызнулся Томура, его пальцы снова принялись искать его шею, когда они не смогли найти тебя.       Его раздражало, что он так сильно хотел твоего присутствия. (Раздражало, когда он скучал по тебе, но он никогда бы в этом не признался, он даже не мог помыслить об этом). Затем он добавил:       — И найди другое место, в которое ты будешь заваливаться.       Даби усмехнулся:              — Мне все равно. Просто не отвлекайся, — он вытащил сигарету из кармана плаща, который по-прежнему валялся на полу, и, к большому неудовольствию Томуры, зажег ее искрой пальцев. После первой затяжки дым поднялся в воздух. — Я не собираюсь смотреть на то, как все наши усилия рушатся, потому что ты захотел разыграть Ромео и Джульетту с какой-то безмозглой мелкой героиней.       Вот тогда Томура вцепился в кожу на шее, хотя намного больше ему хотелось бы вцепиться в тебя.       — Бурные чувства, плохие концовки и прочее дерьмо, — сказал тогда Даби, его улыбка представляла из себя просто изогнутый шов, а из его губ валил дым. Похоже, он забавлялся сам с собой.       Но Томура никогда не читал эту пьесу, и он ничего не знал о поэзии, точно так же, как ничего не знал об искусстве или красоте. Просто ты была единственной, кого он потрудился сравнить с картиной.

***

      Ты записала Томуру как Шинту в списке контактов, и когда ты была слишком занята, чтобы навещать его между миссиями и тренировками, ты писала ему сообщения. Несмотря на свою немногословность, он был удивительно остроумным в своих ответах, что заставляло тебя сдерживать ухмылки и отвлекаться, чувствуя себя школьницей, которая пытается скрыть экран своего телефона от остального мира.       Ты отвлекалась от геройской работы, от Шоты. Ты уделяла меньше внимания своей жизни в UA и не так часто посещала Шоту во время обеденного перерыва. Ты уже несколько недель не проводила с ним спокойных ночей. Ты говорила себе, что тебе все равно.       Так было лучше, чем постоянно ссориться с ним. Так было лучше, чем вымаливать у него любовь и привязанность.       Ранним утром ты должна была сопровождать его на коротком задании. Комиссия Героев пыталась обучить тебя шпионажу и подпольной работе, пыталась придать тебе форму Шоты. Но по ночам, когда ты оставалась одна в своей спальне, запертая в своей собственной квартире, Томура звонил тебе, и ты позволяла себе тихо и взволнованно произносить его имя в трубку телефона.       Он не говорил "я скучаю по тебе" или "когда мы увидимся снова?"       Он говорил:       — Потрогай себя.       И ты не говорила "я тоже скучаю по тебе" или "надеюсь, что скоро".       Ты делала то, что он говорил, твои пальцы блуждали по животу, как будто они принадлежали ему. Ты слышала, как его дыхание становилось прерывистым и тихо стонала для него.       Ты делала то, что он говорил в темно-синем цвете ночи, сдерживала разочарованные стоны, потому что ты слишком привыкла к его прикосновениям.       – Хотелось бы мне, чтобы это был ты, черт возьми, это так несправедливо, — выдыхала ты, отчаянно двигая бедрами навстречу пальцам.       Ты слышала, как он с шипением процедил:       — Я испортил тебя? — его голос проник в тебя, заставил твои бедра сжаться, — Теперь ты не можешь даже потрогать себя без моей помощи?       Ты издала высокий и отчаянный стон, пока твои пальцы скользили по твоему телу. Ты страдала, ты была опустошена и чувствовала себя обделенной без него:       — Да, да...       Он бессвязно бормотал о том, что он сделал с тобой, под конец почти закипая от злости, и потребовал, чтобы ты сказала ему, что ты его, что он тот, кто сделал тебя такой. Он единственный, кто мог успокоить тебя, что он тебе нужен.       Ты понимала, что он был прав, потому что ты все еще не чувствовала себя удовлетворенной после оргазма. Потому что одной тебе было не так приятно, как с ним. Ты поняла, что теперь ты ненавидела спать в одиночестве. Ты скучала по прикосновению твоего тела к его. Ты прижимала ухо к телефону и ворковала ему об этом в трубку, пока лежала на животе, обхватив руками подушку.       Но ты никогда не становилась чрезмерно сентиментальной. Тебе не хотелось пугать его, особенно когда ты и сама начинала бояться собственных чувств. Ты понимала, что происходящее больше не было забавным, потому что твое влечение к Шигараки стало серьезным. У твоей влюбленности выросли зубы и когти, готовые разорвать на части все самые уязвимые и мясистые части твоего тела.       Но Томура продолжал говорить с тобой, пока ты не засыпала с телефоном в руке.

***

      Недалеко от квартиры Томуры бродил бездомный котенок — ему казалось, что в этом районе сновала целая колония бездомных животных, потому что этот котенок был не единственным. Но он был тощим и грязным клочком серого меха. Он мог бы быть гладким и красивым, если бы не его истощенный вид, если бы не шрамы и царапины по всему телу и если бы не вырванные клочки шерсти.       Котенку почему-то очень понравился Томура. Он терся о его ноги и ходил за ним хвостиком за пределами квартиры, а ты ворковала с ним, брала его на руки и подносила к лицу Томуры.       Томура ненавидел то, как относилась к нему ты; и то, как относился к нему котенок. Его раздражало, что уголки его губ приподнимались.       — Он такой милый, — вздыхала ты, и он услышал, как маленький комок яростно замурлыкал у тебя на руках. Ты немного покачала кошку перед лицом Томуры, и он наконец протянул руку, чтобы погладить котенка по голове и просто тебя успокоить.       Твои губы изогнулись в кривой улыбке, а глаза загорелись. Ты всегда была очень экспрессивной. Раньше Шигараки был в ярости из-за этого, он хотел преподать тебе урок наихудшим из возможных способов. Но теперь он хотел, чтобы ты никогда его не усвоила.       При этой мысли ему пришлось отвернуться от тебя, и он направился к двери жилого дома. Ты послушно последовала за ним, подошла к нему и толкнула в бок. Ему стало слишком комфортно рядом с тобой, когда ты уперлась ему в локоть.       Ты все еще улыбалась котенку, который сидел у тебя на руках. Томура хотел отвести взгляд, потому что какая-то его часть начинала жалить.       Котенок взволнованно огляделся по сторонам, его зеленые глаза были круглыми и яркими. Он радостно мурлыкал.       — Положи его, он не пойдет с нами, — сказал тебе Томура, его голос был одновременно грубым и мягким.       Ты остановилась перед дверью рядом с ним. Твоя нижняя губа выпятилась и на лице появилась надутая гримаса. Твои глаза стали круглыми, как у котенка. Шигараки бросил на тебя холодный взгляд.       Ты еще крепче прижала котенка к себе:       — Давай, — заныла ты. — Это всего лишь ребенок.       — Я не собираюсь ухаживать за котом.       — Я буду за ним ухаживать!       — Нет, — ответил он чуть более грубо, его голос прозвучал еще резче.       Может быть, в начале вашего маленького романа ты бы уловила предупредительные нотки в его тоне, но сейчас ты даже виду не подала.       — Да, — возмущенно ответила ты.       Вы оба пристально посмотрели друг на друга, а котенок все еще продолжал мурлыкать.       Томура был уверен, что ты не сдашься. Это было видно по тому, как ты сжала зубы, по тому, как ты вцепилась в это маленькое существо. На твоем лице появился решительный румянец. В твоих ярких глазах загорелся огонь.       — Ты испорченный ребенок, — только и ответил Томура, и ты восприняла его ответ как собственную победу, потому что твое лицо немедленно изменилось и полностью преобразилось. Ты занырнула в многоквартирный дом с котенком на руках.       Он глубоко вздохнул и пошел вслед за тобой.       — Я вышвырну его, когда ты уйдешь.       — Не будь таким злым, — ответила ты, ожидая его у двери, и твоя ирония не ускользнула от него. Он подошел к тебе сзади и прижался грудью к твоей спине, прислоняя тебя к двери.       — Думаю, тебе не стоит забывать, с кем ты разговариваешь, — сказал он, прохрипев тебе в ухо. Возможно, в какой-то момент его слова прозвучали бы угрожающе, но теперь ты просто прижалась к его груди в ответ и почувствовала его сердцебиение на своей спине.       Между вами двумя прорастало что-то очень мягкое, и он это чувствовал. Однако ему не было места здесь, в этом мире. И в вас двоих. Его уродливая влюбленность в тебя, весь этот гнев и язвительность, которые он испытывал, растаяли, сменились мягкой весной, пришедшей после неумолимой зимы.       Томура открыл дверь и впустил тебя внутрь.       Котенок в конце концов приходил к вам и уходил. Томура открывал окно, чтобы впустить его или выпустить, позволял тебе его кормить. Ты назвала кота Рюдзи. Иногда он жил в новом маленьком мире, который вы построили вдвоем.       Он думал об этом мире как о паузе, на которую можно было поставить видеоигру, если он был слишком расстроенным, уставшим или если ему все надоело. Не больше, чем играющая тихая музыка и остановка картинки на экране. Мгновение, которое можно провести вдали от игровой суматохи и боев.       Но в конце концов ему придется продолжить.       Он не мог оставаться здесь вечно, он это знал. Он просто должен быть уверен, что он играл правильно — ему не казалось, что он сможет начать все сначала вместе с тобой.       И он хотел, чтобы ты была там, в конце, рядом с ним, как в его снах. В тех, в которых весь мир был в руинах, в котором не было ничего, кроме него. Но он протянул бы тебе свою руку, а ты бы взяла ее.

***

      Дистанция между тобой и Шотой росла, пока не произошел щелчок в виде громкого спора. Спора, в котором кричала и яростно плакала только ты, а Шота стоял с каменным лицом и сохранял хладнокровие.       Все началось с его неаккуратного комментария о том, что ты больше не была сосредоточенной. Ты стала небрежной, ты стала отвлекаться. Обычно ты принимала его критику с плотно сжатыми губами и решительным взглядом. Но ты и Шота стали совсем другими после того, как ты попыталась его поцеловать.       Возможно, ты винила себя в этом, но другая часть тебя все еще злилась на него. Очень горько. До этого тебе казалось, что он каким-то образом отвечал взаимностью на твои чувства (он вел себя именно так), но когда он отверг тебя, он отстранился и стал с тобой более осторожным.       Может быть, и твоя ложь начала разъедать тебя, загнивая глубоко внутри. Если бы ты слишком сильно сосредоточилась на всем, что для тебя сделал Шота, ты бы начинала плакать каждый раз, когда ты смотрела на него.       Но Томура поставил под сомнение все, что ты знала. И ты уже во всю критиковала ту жизнь, которую ты получила, когда стала героем.       Ты смотрела на учеников Шоты и просто злилась. Ты смотрела на Шинсо, который решительно доказывал, что он мог быть героем, что он был хорошим, и ты просто приходила в ярость. Ты смотрела на Тогу с ее злодейской причудой: она была почти ровесницей Шинсо, и это делало тебе больно, тебя от этого тошнило.       Ты смотрела на нее и видела, кем она могла бы стать, будь она героем — тебе становилось интересно, отправили бы ее в шпионаж вместе с тобой и Шотой? Тебе становилось интересно, стала ли бы она поступать в UA? Что смогло бы изменить ее судьбу?       Даже Томура — ты смотрела на него и в глубине души осмеливалась задаться вопросом, каким бы он был, если бы не был злодеем.       (Тебе казалось, что он мог бы стать героем-спасателем, он бы уничтожал обломки, чтобы спасти людей. Эта его версия жила в тихих и неуверенных частях тебя. Она росла мягкой и скрытой от глаз, словно саженец, проросший внутри твоей груди, и однажды твоя маленькая мечта вырастет настолько огромной, что пробьет кожу и покажет миру все свое уродство)       Это было все равно что подбросить монетку. Как будто разница между героем и злодеем находилась всего в одном броске от изменения.       Ты не утруждала себя размышлениями о том, что случилось бы, если бы тебя нашел не Шота, а кто-то вроде Томуры. Или Все-За-Одного. Ты знала, что если бы тебе предложили ночлег и теплую еду, ты бы сделала все, что бы тебе приказали.       Тебе хотелось бы сказать, что ты была благородным, голодающим человеком, что внутри тебя было сияющее золото. Но из всего этого ты была только голодающей.       Шота говорил, что в последнее время ты плохо справлялась. Он говорил, что подумывал об ограничении твоих ночных патрулей, пока ты не соберешься с силами.       Комиссия Героев должна была прийти и понаблюдать за тобой, чтобы проверить, достаточно ли ты продвинулась, чтобы выходить на собственные миссии. Шота говорил, что им не следует приходить. Он как будто делал тебе выговор. И ты огрызалась:       — Ну, может быть, я и не очень-то хотела, чтобы они наблюдали за мной!       На мгновение Шота показался озадаченным, но потом спросил:       — Что это должно значить?       — Я не знаю! Может быть, я устала от того, что за мной вечно наблюдают и используют. Устала смотреть на то, как за всеми этими детьми наблюдают и как они всем нужны и...       — Хорошо, — вздохнул Шота, и это заставило тебя стиснуть зубы, потому что он звучал так, будто он пытался тебя воспитывать. — Одно дело расстраиваться самой, но я не понимаю, какое это имеет отношение к детям.       Ты вонзила ногти в ладони, когда пыталась найти слова, которые помогли бы ему понять тебя. Но он начал говорить до того, как ты успела это сделать:       — Похоже, сейчас ты с чем-то борешься, так что, наверное, хорошо, что мы отложили это дело.       Слезы потекли тяжело и быстро. Больно, когда тебя вот так отвергают. Больно смотреть на него, думать, что он часть постоянно растущей проблемы, которая зудела у тебя под кожей. Ты тоже ее часть, но у тебя внезапно возникло желание убежать. Выбраться отсюда.       И все же ты проглотила весь этот хаос и сказала:       — Я толком не знаю, чего я хочу сейчас, так как же дети поймут, хотят ли они быть героями?       — Что все это значит? — спросил Шота.       — Я о Комиссии Героев, UA и обо всей этой гребаной системе. В этом все дело, — ты кипела, глядя ему в глаза, как будто ты пыталась что-то там найти.       — То есть дело не только в тебе? — невозмутимо спросил он.       — Почему не может быть и того, и другого? — ответила ты, сдерживаясь, чтобы твой голос не стал высоким и истеричным. Ты так много хотела ему сказать, так много, что тебя от этого тошнило и сводило живот, — Я ... я едва старше их! — сказала ты, потому что ты все еще продолжала думать о том, что они были всего лишь детьми. И ты тоже была всего лишь ребенком. И в каком-то смысле Томура тоже был всего лишь ребенком.       Он был едва ли старше тебя. Ближе по возрасту к ученикам Шоты, чем к нему.       — Не я изобрел эту систему, — ответил Шота, и его голос прозвучал устало. — Я просто пытаюсь дать своим ученикам наилучшую возможность выжить, будучи героями. Я стараюсь научить их всему, чтобы сохранить им жизнь.       "Они же просто дети!", хотела крикнуть ты, "дети, которых выбрали или забыли, приняли или оставили в стороне".       Глядя в лицо системе, ты понимала, настолько все это было безнадежно. Системе, которая превращала в блестящих героев детей с идеальными и приемлемыми причудами и отбрасывала в сторону всех остальных. Даже ваши с Шотой Причуды, которые не так бросались в глаза, были оттеснены в тень, чтобы вы занимались теми делами, которые вам поручала Комиссия Героев. И что это за дела такие? Ты должна была поинтересоваться их намерениями, учитывая то, сколько денег было вложено в эти миссии. Во всех этих героев. Эта система забывала любого, кто не вписывался в ее идеальную форму.       — Но ты же видишь, что это неправильно, правда? И то, что не ты изобрел систему, не значит, что нужно сдаваться! — сказала ты, повышая голос.       Шота остудил твой пыл своим холодным взглядом. Он испустил глубокий вздох:       — Что, по-твоему, я должен сделать?       Ты не знала, что ответить, это был слишком сложный вопрос.       (Внезапно ты увидела нечто привлекательное в желании избавиться от устоявшейся системы, уничтожить ее, потому что она была настолько беспорядочной)       Но тебя бесила его отчужденность, тебя бесило, что ему было все равно. Тебя бесило, что ты чувствовала себя сумасшедшей.       — Я не знаю! — закричала ты, и слезы наконец-то потекли по твоему сердитому и раскрасневшемуся лицу, — Я не знаю!       — Ты закончила? — спросил Шота, и от этого тебе захотелось кричать еще сильнее. Тебе просто нужна была его реакция, ты понимала, что тебе нужно было нечто большее, чем его невозмутимость. Тебе хотелось закричать еще громче, сказать что-нибудь резкое или достаточно убедительное, что заставило бы его поморщиться.       Но ничего не пришло тебе в голову, и ты просто упрямо пыталась сдержать рыдания. Ты протиснулась мимо него, выбежала из его квартиры, потирая щеки и пытаясь сдержать свои истерические вопли.       У тебя было твердое намерение пойти к Томуре. Но когда ты почти добралась до его двери, ты поняла, что было бы глупо идти к кому-то вроде Томуры со слезами на глазах. Что бы стал делать лидер Лиги злодеев? Тебе казалось, что так ты еще сильнее задела бы свои чувства.       Поэтому ты сделала паузу и снова протерла глаза, пытаясь развеять смятение внутри себя. Это не сработало, поэтому ты отвернулась и от него тоже и пошла прочь.       Твои ноги понесли тебя на вокзал, пронесли через весь город, на склад, который ты громила и на котором пряталась, когда была одиноким подростком.       Ты не была здесь на протяжении многих лет. Теперь тебе казалось странным бегать вприпрыжку вокруг здания. Переулки были залиты гранатовым светом заходящего солнца. Оно делало склад намного красивее, чем он был на самом деле. Ты вошла через ту же дыру в стене, что и раньше, когда ты была ребенком. Но теперь ты была выше, и тебе пришлось пригнуться, чтобы протиснуться через нее.       Ты знала все входы и выходы из этого полуразрушенного здания настолько хорошо, как большинство детей знали свой отчий дом.       Было странно возвращаться в то место, в котором тебя не было уже много лет. Ты знала, что оно должно было измениться: оно еще больше развалилось, в потолке появились большие дыры, которые пропускали темно-рыжий свет, от которого все помещение сияло. Внутри было много мусора: от разорванных палаток до выброшенных спальных мешков и ненужного хлама, и все это было разбросано по полу. Каждый уголок стен был покрыт граффити. Раньше ты искала лицо, выкрашенное в розовый цвет, чьи глаза стекали в дальнем углу стены. Твой взгляд прошелся по всем изображениям, но ему так и не удалось его найти. Не было сомнений в том, что за все эти годы его успели закрасить, но ты знала, что оно было там, под всеми этими цветами и красками.       Вокруг валялись пустые бутылки и осколки стекла, которые хрустели под твоими ботинками.       Ты взяла осколок бутылки за его горлышко и посмотрела на то, как он блестел на свету — мутно-золотой и поцелованный солнцем.       Ты снова почувствовала себя маленькой и хрупкой, как кусок бутылки в твоей руке. По крайней мере, ты перестала плакать, хотя послевкусие по-прежнему оставалось. Это было просто затянувшееся разочарование и горькое одиночество, которое обдавало тебя тем же холодом, что и взгляд Шоты.       Твои пальцы сжали осколок, крепко обвились вокруг него, прежде чем ты с силой швырнула его в стену.       От удара бутылка разбилась вдребезги, распалась на тысячи сверкающих и переливающихся осколков, которые искрились на солнце.       Тебе стало приятно, поэтому ты взяла еще один стеклянный бокал. Он был мятно-зеленого цвета, красивый, словно море, он напомнил тебе весну и стебли цветов.       Он разбился так же красиво, и звук битого стекла резко прозвучал в твоих ушах, а твои глаза попытались охватить все маленькие осколки, которые рассыпались на свету. С каждым ударом ты чувствовала очищение, словно они выпускали всё твое болезненное разочарование и боль наружу.       Ты не успела далеко продвинуться, прежде чем услышала позади себя шаги.       Ты не удивилась, когда увидела Томуру, но ты и не ожидала его появления. Ты быстро отвернулась, стараясь придать чертам лица более строгий вид. Ты снова потерла глаза, как будто так ты смогла бы скрыть влажные ресницы и пятна на щеках.       — Ты следил за мной? — спросила ты, но когда он подошел и встал рядом с тобой, ты потеряла интерес к своему вопросу.       Он ничего не ответил. Ты думала, что он мог следить за тобой, но ты не нашла в себе сил, чтобы беспокоиться об этом.       Звуки далекого города стали просто гулом, который звучал между вами. Стекло засверкало на полу, словно звезды в угасающем рубиновом свете.       Ты повернулась к Томуре и, не утруждая себя попытками заглянуть ему в лицо, просто прижалась к его груди. Ты зарылась лицом в его толстовку и потерлась щекой о его грудь.       — Урод, — пробормотала ты. — Что ты здесь делаешь?       Одна его рука переместилась на твой затылок, а вторая приобняла тебя за спину. На нем были перчатки, но не то чтобы это имело значение.       — Я шел за тобой от самой квартиры, — признался он.       Его голос был очень тихим, и все же он эхом отдавался в открытом помещении. Он продолжил:       — Лучше бы тебе быть более бдительной.       — Не начинай, — проворчала ты, цепляясь пальцами за его куртку. — Сегодня меня и так слишком много ругали.       Рука на твоем затылке слегка дернула тебя за волосы и вынула твою голову из укрытия на груди Томуры, чтобы он смог внимательно посмотреть на тебя.       Свет окрасил его в темно-бордовый и красновато-коричневый цвета, на фоне которых его темнота резко выделялась. В таком свете его серебряные волосы казались персиковыми, а сам он стоял во всей красе цвета солнечного меда и виски.       Его глаза были яркими. Наверное, это был самый настоящий оттенок красного, который ты когда-либо видела в своей жизни.       Он вгляделся в твое лицо, в твои налитые кровью глаза, в твои влажные ресницы. Ты не была дурочкой, ты знала — он понял, что ты плакала. Тебе хотелось отпрянуть от него, попытаться спрятаться от его пристального взгляда.       Но он только спросил на удивление мягким тоном:       — Что случилось?       Ты слегка покачала головой:       — Ничего. Немного поссорились, вот и все.       Он промычал в ответ, глядя на выражение твоего лица. Тебе хотелось отвести от него взгляд, но он еще какое-то время удерживал твою голову.       Но ты больше не могла вынести его пристального внимания и спросила:       — Не хочешь пошвырять мусор вместе со мной?       Наконец он выпустил тебя из своих объятий, даже не ответив. Ты взяла еще один бокал, на этот раз холодно-голубого цвета. Бокал отражал свет, который напоминал цвет утреннего неба.       Ты проследила за тем, как он разбился о стену, вспыхнув, словно маленький фейерверк. Стекло дождем обрушилось на землю, но некоторые осколки взлетели в воздух или вернулись к тебе. Томура оттолкнул тебя за куртку и прижал к своей груди, пока мимо тебя пролетали стеклянные осколки.       Он пристально посмотрел на тебя. Ты была уверена, что он хотел тебя отругать, но он не сделал этого. Ты вырвалась из его объятий, чтобы разбить что-нибудь еще.       Стекло посыпалось снова, когда ты разбила еще одну бутылку. Пошел дождь из осколков мандаринового и бледно-желтого цвета, из ярких вишневых хлопьев, сияющих на свету. Приятно было смотреть, как все это распадалось на части в солнечном свете, как будто маленькие звезды вспыхивали и взрывались в твоих руках. Это было слишком красиво для таких жестоких действий.       Ты вручила бутылку Томуре и предложила ему присоединиться к твоему развлечению. Но вместо этого он снял с руки одну из своих перчаток — стянул ее зубами, которые выглядели словно отблеск контрастного белого на фоне его розовой кожи. Мгновение ты зачарованно смотрела на него и поймала его сверкающий и колючий взгляд.       Когда он взял бутылку всеми пятью пальцами, она сначала потрескалась в твоей ладони, а затем разлетелась в пыль. Превратилась в ничто.       Ты скорчила рожицу:       — Разбивать их намного приятнее.       Томура закатил глаза, но ты заметила, как приподнялись уголки его губ. Он взял еще один осколок, на этот раз цвета ледяного серебра, хотя в медовом свете он тоже казался персиковым. Он деликатно отвел палец в сторону, приподнимая его к лучам алого солнца, которые пробивались сквозь балки.       В огненном пятне сумерек стекло отражало радужные переливы на угловатой поверхности лица Шигараки, и твое сердце так сильно заколотилось, как будто оно пыталось вырваться из груди.       Кажется, я люблю тебя, подумала ты. Так внезапно, что начало казаться, будто эта мысль врезалась в тебя, словно тело, упавшее с карниза крыши.       Кажется, я люблю тебя, снова подумала ты, потому что ты не могла до конца в это поверить. Он швырнул очередную бутылку в стену. Она разлетелась на тысячи маленьких лучиков стекла и света, словно взрывающаяся комета. Ты чувствовала себя такой хрупкой, как будто он делал то же самое и с тобой. Может быть, к концу вечера ты станешь просто кучей осколков, просто пылью, которая сыпалась сквозь его пальцы.       Он повернулся к тебе, чтобы что-то съязвить, но ты уже быстро шла навстречу к нему. У него не было шанса заговорить, когда ты жестко и безрассудно бросилась на него, приподнимаясь на цыпочки, чтобы поцеловать его с новой силой.       Он удивился и издал тихий вздох, но все равно поймал тебя. Его рука уже пробиралась под твою одежду, чтобы прижать холодные пальцы к обнаженной коже твоей талии. Ему нравилось, как ты шипела ему в рот, а тебе нравилось, как его пальцы грубо в тебя вонзались. Он прижал тебя сильнее, и его грубые по краям губы слились с твоими, влажными и теплыми. Они становились все теплее, пока поцелуй медленно расцветал в кипящий жар.       Под конец вечера, когда свет уступил место фиолетовой тьме и теням цвета индиго, которые вытянулись на заброшенном складе, на полу уже было слишком много стекла. Все вокруг было разбито или разрушено. Твои губы горели от поцелуев, от острых зубов и отчаянного прижатия его рта к твоему. Ты плавилась, разваливаясь на части, как стекло.       Взявшись за руки, вы пошли домой вместе.       Твои глаза порозовели от твоей Причуды и стали светлее в воцарившейся темноте.       Ты толкнула его в бок, как ребенок, пока нетерпеливо плелась рядом с ним. Томура поднял капюшон толстовки, чтобы спрятать лицо, когда вы бросились на последний поезд обратно, в ту часть города, в которой находился маленький далекий мир его квартиры.       Вы сидели в вагоне рядом и прижимались друг к другу коленками. Он наклонился, чтобы прижать тебя к прохладному стеклу, пока в потоке темноты мир проносился мимо вас. Он приблизился своим лицом к твоему, и его капюшон скрыл вас от посторонних, и ваши губы снова прижались друг к другу.       Ты чувствовала себя подростком, который целовался на глазах у незнакомых людей, под мерцающим светом вагона поезда. Ты чувствовала себя юной и безрассудной и позволяла ему овладевать тобой, в то время как город горел позади тебя размытым ореолом. Но в то же время ты чувствовала себя взрослой. Взрослой и влюбленной, как будто ты наконец-то познала тайну Вселенной — ту самую, которую знал каждый взрослый и которая передавалась только через обжигающие поцелуи и через беспорядочное сжатие сердца.       Он медленно облизал твой рот, а ты спрятала свою маленькую руку в его поношенной толстовке. Ты не знала, смотрели ли на вас люди, но тебе было все равно.       Томура отодвинулся от тебя и заставил тебя встать, когда объявили вашу станцию. Ты почувствовала себя немного ошеломленной, но с нетерпением последовала за ним. Твои руки вцепились в его джинсовую куртку, ты немного спотыкалась, пока шла за ним, а твои ноги переплетались с его ногами, так что ты нырнула под его руку, чтобы пойти рядом.       Рюдзи встретил вас по дороге домой и пошел вместе с вами внутрь, радостно мурча под ваше воркование. После того, как ты его накормила, он зацарапал лапами окно, чтобы ты снова выпустила его наружу. Томура выпустил котенка, но перед этим потерся костяшками пальцев о его пушистую мордочку — недолго, но очень нежно.       Тебе показалось, что Рюдзи нравится Томуре сильнее, чем он готов был продемонстрировать. Тебе казалось, что он любил вашу жизнь сильнее, чем он готов был продемонстрировать.       Томура в ту ночь был не слишком-то тороплив. Он был на удивление вялым, как будто впереди у вас было еще много времени. Как будто это была совершенно другая планета и новая версия вас двоих, которая никак не была связана ни с прошлым, ни с ожиданиями от будущего. Как будто не было никаких ниточек, за которые вас дергали, не было невидимых рук, которые вас удерживали.       Он посадил тебя к себе на колени, чтобы ты наполняла себя им так, как тебе заблагорассудится. Ты обвила руками его тонкую шею, чтобы прижаться к нему еще сильнее. Твои глаза были наполовину прикрыты, они сияли пылающим розовым цветом, огненным и мягким одновременно, когда твоя Причуда реагировала на его. Она всегда гудела где-то внутри тебя, касалась его Причуды до тех пор, пока она не затихала, а он не успокаивался и не расслаблялся.       — Ты чувствуешь себя сильной? — пробормотал он тебе в губы, его глаза посмотрели вверх, чтобы встретиться с твоими.       Вопрос Томуры на мгновение застал тебя врасплох, и ты слегка оторвалась от его приоткрытых губ. Твое сердце сжималось в груди, когда ты смотрела на него вот так, и тебе хотелось сказать «нет, я чувствую ужас и отчаяние».       Но он провел ногтями по твоей спине, отчего ты тяжело выдохнула и прижалась к нему бедрами, заставив его застонать. От его стонов у тебя скрутило желудок, так приятно и отвратительно одновременно. Ты вся покраснела и стала извиваться, пытаясь опуститься на него еще глубже. Ты жадно и отчаянно покачивала бедрами, и его дыхание стало прерывистым.       В этот момент тебе пришлось осознать, что под тобой был один из самых опасных злодеев, такой же отчаянный, как и ты сама.       Ты снова медленно задвигала бедрами, чтобы взять от него все, чего тебе хотелось. Ты запустила руку в его волосы и откинула его голову назад, чтобы посмотреть на то, как сияли его глаза и пылали его щеки.       Он милый, подумала ты.       — Да, — вздохнула ты, скользнув своими губами по его. Сердце бешено колотилось у тебя в груди, когда он смотрел на тебя вот так. — Чувствую.       Его губы изогнулись в острой, словно нож, улыбке, которой было бы достаточно, чтобы тебя выпотрошить.       Он позволил тебе брать от него все, что тебе в эту ночь только могло заблагорассудиться. И как истинный вор, ты брала, и брала, и снова брала. Своими ловкими руками и улыбкой, за которую он уничтожил бы весь мир, ты забирала у него все. Ты забирала у него всю любовь, которую ты так хотела. Ты поглощала ее до тех пор, пока тебе не стало плохо.       До тех пор, пока ты не почувствовала, что ты можешь сгнить вместе с ней, неся свою любовь к нему в глубине своего сердца и пряча ее ото всех, чтобы никто не смог ее найти.              Только ты и он, вот так, рука об руку.