6:13

      На перроне непривычно пусто. В выходные дни так всегда, потому что людям никуда не нужно, и они могут спокойно заниматься своими делами дома или ещё где-то. Электрички ходят реже, да их никто и не ждёт, по правде говоря.       Чонгуку думается, что это весьма иронично — его ведь тоже никто не ждёт. Маленькая квартира, принадлежащая ему, обжигает холодной пустотой. Все его мнимые друзья остались в прошлой жизни — в той, где считалось нормальным завтракать порошком или наспех забитым косяком. Коллег по работе у него тоже нет, потому что с его послужным списком он едва-едва сумел найти работу на дому. Так что дома его ждёт разве что пустой холодильник, бутылка пива где-то на дальней полке и пепельница — вот и все друзья.       Здесь, правда, на перроне, его ждёт ещё кое-кто, и это, наверное, можно считать успехом.       Тэхён в белом худи и на этот раз капюшон почему-то не на его голове, а за спиной. Он изучает взглядом рельсы, задумчивый и привычно меланхоличный. Лицо, словно фарфоровое, абсолютно непроницаемое, и Чонгук сознаётся самому себе, что у этого парня оно кукольно красивое, с аккуратными родинками и пухлыми губами. Голубые линзы в глазах добавляют лицу едва заметной непосредственности и лёгкости, но вряд ли эти два понятия вообще могут быть привязаны к кому-то, кто наблюдается в реабилитационном центре и у кого на запястьях узоры из белых шрамов, которые никогда, наверное, не исчезнут. Впрочем, ещё страшнее шрамы те, что опоясывают что-то внутри. Те не зашьёшь и не излечишь, иголкой к сердцу не проберешься, а время не поможет тоже. Такое остаётся навсегда, пусть со временем, конечно, и притупляется.       Чонгук часто думает: а есть ли у таких, как он или как Тэхён, право на нормальную жизнь? Такую, как у миллионов людей — с рутинной работой, простыми заботами, может быть, даже с семьей и когда-нибудь детьми. Чонгуку вот всего двадцать два, Тэхён старше на год или два, и им, вероятно, рано ещё об этом думать, но Чонгук всё равно думает. Он думает об этом, потому что боится осознать простую истину — ему подобное не светит, он себя сам этого лишил. Впрочем, может быть, есть шанс на исправление? Чонгук честно старается стать нормальным — в том самом смысле нормальности, который привычен. Может, ему всё же удастся однажды, и эта надежда где-то глубоко внутри теплится, не даёт опустить руки даже в самые тяжёлые моменты.       Сегодня у Чонгука чуть больше времени, чтобы побыть с Тэхёном. Его электричка вместо привычных двадцати минут прибудет только через сорок. В кармане — почти полная пачка сигарет. Подготовился, потому что ждать придется достаточно долго и говорить много.       Чонгук утром решил, что ему пора научиться быть открытым. У него никого нет и открываться тоже некому — врачи и так в курсе всей его подноготной. Единственный, кому это правда может быть интересно, парень в голубых линзах, привычно ждущий его всё на той же скамейке в центре пустующего перрона.       И почему он вообще его ждёт? Электричка Тэхёна ушла, вероятно, не так давно, и он мог бы на ней уехать. Но он здесь, ждёт Чонгука, улыбается уголками губ и слабо машет рукой, приглашая сесть. Почему не едет домой? Почему ждёт Чонгука?       «Из-за тебя», — ответил Тэхён на вопрос о причине его пребывания на перроне, и Чонгук всё ещё думает об этом, из головы выбросить никак не может. Почему из-за него?       Возможно, Тэхён тоже одинок. Ему, наверное, не с кем поговорить, поэтому ждёт Чонгука каждый раз, но… Они говорят так мало, что это даже глупо — сидеть на скамейке в ожидании малознакомого парня, с которым почти ничего не связывает, кроме, разве что, посещения одного реабилитационного центра. Но Тэхён ждёт, а Чонгук слишком много думает — о нём, о них, об их разговорах и этих голубых линзах, через которые всё равно виднеется глухая тоска и, вероятно, уже привычная боль.       — Наркотическая зависимость, — выдыхает Чонгук, опускаясь на скамейку. Вытаскивает из кармана пачку сигарет, делится с Тэхёном, и они привычно закуривают, чиркая зажигалками.       Слова слетают с чонгуковых губ быстро и, казалось бы, ему смелости прямо сейчас не занимать, но, если честно, у него сердце так яростно колотится, а в горле встаёт ком. Страх липко опутывает запястья и ползёт по позвоночнику, но отступать уже некуда. Чонгук сам это затеял, так что придётся идти до конца.       Он никому ещё вот так об этом не рассказывал. Просто по собственному желанию, а не по велению врачей или под давлением собственного желания вылечиться. Просто потому что сам так решил, и это да, страшно, но терпимо, так что он стискивает зубы на пару секунд.       Тэхён же смотрит на него вопросительно, перекатывая между губ сигарету.       — Ты о чём? — спрашивает, убирая сигарету изо рта.       — О том, почему я хожу в центр, — отвечает Чонгук с напускным спокойствием. — Я два года лечусь от наркотической зависимости после передоза. В комплекте бонусы: агрессия, депрессия, вспышки гнева и нарушение работы нервной системы. Внушительный букет, скажи?       Чонгук звучит наигранно весело, но у него в глазах, говоря честно, вселенская усталость и боль, которую уже прятать некуда. Её так много, что она выплёскивается через края, потому что, даже если ты очень сильно хочешь собственного выздоровления, морально тяжело собрать себя по тем кусочкам, на которые ты раскрошился. Больно сейчас трогать эти едва зажившие раны, которые кое-где всё ещё кровоточат и никогда не перестанут. Страшно тянуть за эти криво наложенные швы, распутывая их, чтобы рассказать кому-то о том, что прячется внутри.       Пусть Чонгук и не говорит много, не вдаётся в подробности и не пересказывает свою жизнь с шестнадцати до двадцати, где наркотики и кайф — его лучшие друзья, а зависимость — привычка, это всё равно сложно и больно. Но чему Чонгук и научился за эти годы — терпению. Ему приходилось терпеть дичайшие ломки, которые раздирали и внутри, и снаружи, а он терпел и не шёл на поводу у этого чувства. Он не просил дозу и не пытался её достать. Он царапал ногтями стены, кричал и плакал, сорвался всего дважды, но научился терпеть.       Терпит и сейчас, пусть и больно почти невыносимо. Но терпит. А ради чего? Ради парня с перрона железнодорожной станции, который, вероятно, никогда не откроется в ответ.       Глупый Чонгук, так он про себя думает, сжимая руку в кулак и напрягая челюсть, выдавливая измученную улыбку. Глупый и наивный бывший наркоман, решивший покаяться почти незнакомому парню.       — Почему ты говоришь это мне? — спрашивает Тэхён, и в его голосе неподдельное удивление. — Я думал, ты не хотел рассказывать.       — Я тоже думал так, но людям свойственно меняться, — пожимает плечами младший, делая ещё одну затяжку, прежде чем выбросить окурок.       — Это тяжело?       — Что?       Тэхён молчит несколько секунд, пристально разглядывая Чонгука из-под серебристой чёлки, упавшей на глаза. Он словно в замешательстве, и младший может это понять, потому что буквально два дня назад он ещё не был готов открыться, а сегодня выложил свою подноготную, как на духу, без какой-либо причины или вопросов. Ему это несвойственно, а Тэхён не то чтобы хорошо осведомлён о характере своего знакомого, но некоторые вещи, в том числе и эту, всё же понимает.       Можно было бы подумать, что Чонгук поступает так из чистого эгоизма и любопытства — хочет узнать, что случилось с Тэхёном и поэтому взамен рассказывает свою историю. Да только правда в том, что сейчас ему это не нужно. Тэхён расскажет сам, когда почувствует себя достаточно комфортно для этого, а если такой момент не наступит, то так тому и быть. Он не станет давить и наседать, потому что меньше всего ему хочется сделать больно человеку, который и без того уже сломан. И это не от каких-то высоких чувств, вовсе нет, просто Чонгук его понимает — слишком хорошо, к сожалению, а потому доламывать не собирается.       Люди — такие, как они — тратят слишком много сил, времени и энергии на то, чтобы собирать себя заново из тех крох, что остались от них прежних. И по правде, они никогда прежними не станут, но в перспективе есть возможность стать кем-то новым, может быть, лучшей версией себя, а, возможно, худшей. Может быть, просто другой, и всё это имеет смысл, потому что тогда люди начинают снова жить. Жизнь — великая ценность, и у таких, как Чонгук и Тэхён, нет никакого права разбрасываться этой ценностью во второй раз.       Не все справляются. Люди сдаются, большинство людей сдаётся, говоря по правде, а Чонгук просто радуется, что он — не из числа этого большинства. Он, оказывается, сильнее, чем думал и сможет справиться с этим когда-нибудь. Однажды сможет стать другим и обязательно лучше. Тэхён, он надеется, сильный тоже, раз сидит здесь, на скамейке, и внимательно слушает, отвечает и идёт на контакт. Они были слабыми, а теперь вынуждены стать сильнее, потому что сдаваться не хочется.       Жить хочется.       Элементарно.       — Рассказывать мне это, — говорит Тэхен, спустя несколько секунд молчания. — Справляться с этим. Что ты чувствуешь?       — Безысходность, — отвечает честно, вертя в пальцах пачку дешёвых сигарет, омерзительных, на самом деле, на вкус. — В обоих случаях. Думал, умру в двадцать, в самом расцвете лет, когда меня откачивали врачи несколько часов. Потом думал, что умру в двадцать один от ломки. Сейчас боюсь умереть в двадцать два, нечаянно сорвавшись. Врач говорит, это пройдёт, если поработать над собой. Я и работаю.       — Хочешь жить?       — Хочу.       — А зачем?       Чонгук подвисает от этого вопроса. Тэхён же смотрит так, словно ждёт ответ, и он да, действительно его ждёт. Младший понимает — вопрос не риторический. Парень в голубых линзах правда хочет знать ответ.       Маленькая проблема — Чонгук и сам не знает.       — Ну, — он немного жмётся, вытаскивая из пачки ещё одну сигарету. Прежде чем он протягивает её Тэхёну, тот сам тянется пальцами к пачке.       — Ты же знаешь, что курение убивает? — Тэхён немного улыбается — подловил.       — Да, а ещё убивают наркотики, — усмехается Чонгук. — Но я всё ещё жив и хочу жить. Жизнь может быть полным дерьмом, знаешь, но, по крайней мере, ты не гниёшь закопанным в земле, дышишь и иногда даже чему-то радуешься, — размышляет он, выпуская изо рта дым. — У людей простые желания — престижная работа, чистый дом, семья, дети и собаки. У меня куда проще — просто жить. Ну, знаешь, без причины. Просто потому что я знаю, что такое умирать — это страшнее.       — Ты прав в одном, — Тэхен глубоко затягивается, — жизнь — полное дерьмо.       Оба усмехаются, почти синхронно выдыхая сигаретный дым.       — Поэтому ты куришь? — кивает Чонгук на сигарету в пальцах старшего.       — Я не боюсь смерти, если ты об этом, — звучит в ответ. — И не боюсь жизни. Мне всё равно, жить или умереть, поэтому не понимаю, почему люди так цепляются за жизнь. Знаешь, после смерти, всё, что от тебя останется — это черта между двумя датами, просто маленький дефис, — рассуждает Тэхён, разглядывая рельсы перед собой. — Даже если ты спасёшь мир или, не знаю, остановишь войну, эта маленькая чёрточка — всё равно единственное, что будет, когда ты умрешь. Какой тогда смысл цепляться за жизнь, возносить её и считать такой ценной, если в итоге ты — это просто чёрточка на могильной плите и повезёт, если портрет с именем?       — Всегда есть, кому тебя помнить, — слабо возражает Чонгук, понимая, впрочем, что Тэхён мыслит именно так неспроста.       — Хорошо, если так, — пожимает плечами парень рядом, и это звучит так, будто бы: «У меня нет».       Чонгук не лезет. Расспрашивать не хочет, потому что Тэхён отворачивается и смотрит куда-то в бок, пытаясь спрятать глаза с этими своими голубыми линзами. Да, любопытно, но из этого праздного любопытства Чонгук спрашивать не станет. Мог бы помочь, тогда бы ещё попробовал, но ему самому нужна помощь, так что и смысла ворошить чужую душу не видит.       Они сидят какое-то время молча. Тэхён докуривает, всё так же отвернувшись, Чонгук разглядывает перрон напротив. Людей всё ещё совсем мало, всего пара человек — обычных на вид, ничем не примечательных. Сколько у таких вот обычных людей шрамов на сердцах? Чонгук и Тэхён тоже выглядят довольно просто и неприметно, но у обоих внутри слишком много всего, что не даёт нормально жить. Да, взять Чонгука, он сам виновник и сам же себе судья.       Сколько ещё людей разбитых внутри, но выглядящих целостными снаружи? Смотришь на девчонку семнадцати лет и, казалось бы, впереди вся жизнь, живи и радуйся — заботливая семья, друзья, все прелести и вроде бы всё отлично. Это с виду. А внутри всё крошится по известным только ей причинам, и помочь никто не может, пока она сама не позволит. Несмотря на то, что у неё всё хорошо с виду, счастливая семья и куча друзей, она всё равно вредит себе сама, делая неправильные выборы.       И это да, не зависит ни от степени благополучия семьи, ни от наличия друзей или их недостатка, ни от денег или других факторов. Это зависит от человека. Всегда.       У Чонгука было всё — семья, которая его действительно любила и любит сейчас, вероятно; друзья, деньги, внешность, положение в обществе. Чонгук в семнадцать с травки переходил на таблетки, думая, что ничего страшного не произойдёт, и он скоро соскочит.       Соскочил. На тот свет.       Любой может оступиться.       Каждый человек может упасть.       И встать он сможет только по своему желанию. Насильно поднимать никто не станет.       — Хочешь знать, что со мной? — отмирает первым Тэхён. Он поворачивается к Чонгуку и вновь пронзительно смотрит.       — Если только ты готов рассказать, — отвечает он, слабо улыбаясь в желании оказать поддержку.       — Не готов, — признается честно.       — Тогда не надо, — третья сигарета оказывается во рту, пачка вновь протянута старшему. — В прошлый раз ты не дал чёткий ответ, и если вдруг тебе хочется отплатить чем-то за мою откровенность, можешь ответить сейчас. Что значит «из-за тебя»? Почему ты здесь из-за меня, если твоя электричка уходит раньше моей?       — Думаю, с этим признанием я справлюсь, — улыбается Тэхён, закуривая уже третью сигарету. Он слабо морщится от неприятного вкуса — к третьей это уже начинает надоедать. — Мне нравится проводить с тобой время. С тобой легко.       — И всё?       — А ты что думал? Что я буду петь тебе любовные оды и слагать дифирамбы?       — Нет, конечно, я просто…       — Не думай об этом много, Чонгук. У меня полно свободного времени, а с тобой правда легко, я… У меня давно ни с кем такого не было, — Тэхён улыбается уголками губ, вводя младшего ещё в большее замешательство, а потом, будто бы в желании добить, добавляет: — Никогда. Я попробую набраться смелости к нашей следующей встрече, чтобы быть с тобой более откровенным.       Чонгук думает, что сближаться — не так страшно, когда человек тебя понимает. Когда у вас на двоих — одно общее, пусть это и внутренняя неисправность.       У него внутри сегодня, кажется, что-то срослось — просто из-за того, что он поделился тем, что скрывал ото всех так долго. Он надеется, что раны Тэхёна однажды затянутся тоже.       Чонгук надеется, что он сможет Тэхёну с этим помочь, так же, как помог он, даже не осознавая этого.       Электричка уносит Чонгука к черте города. Тэхён остаётся на скамейке, провожая поезд глазами. Пачку сигарет с наспех надписанным «спасибо» сверху завалявшимся в кармане маркером он сжимает в тонких пальцах, впервые в жизни ощущая, как в груди теплится что-то, доселе ему незнакомое.       Надежда.