6:13

      Спешка. Вечная спешка. Погоня за временем, которого никогда не будет достаточно, чтобы успеть абсолютно всё.       Люди всегда спешат и торопятся. Им страшно, наверное, не успеть пожить, не успеть насладиться временем, отведённым для них. У всего есть срок годности. У людей — в первую очередь. Когда он истечёт, бежать будет некуда, торопиться — незачем.       Чонгуку кажется, что в этой спешке жизнь проносится мимо ещё быстрее, потому что, не наслаждаясь тем, что есть, упускаешь вообще всё. Он знает, что время и жизнь нужно ценить, пройдёт — не заметишь. В спешке не успеешь оглянуться, как время выйдет и всё, ради чего так стараешься, просто канет в лету. Зачем столько усилий, если в итоге всё обернётся прахом?       Кажется, он начинает думать, как Тэхён.       Этот парень, как и всегда, ждёт на той же скамейке. Сидит, поджав ноги под неё, руками упёрся в сиденье и о чём-то думает. Он думает так много, а Чонгук даже представить не может, о чём именно. Пока мимо него проносятся торопливые люди, он замедляется, рассматривая Тэхёна.       Всё-таки он очень красивый. Красота тоже бывает разная, думает Чонгук. От красоты можно устать, потому что начинает мозолить глаза и раздражать совершенством; красотой можно наслаждаться, получая удовольствие и повышая в себе чувство прекрасного; красота может быть непонятной и непривычной, незнакомой, а от того странной.       Красота Тэхёна, считает Чонгук, ни на что не похожа. Она утонченная, лёгкая, но местами с трещинами и повреждениями, что добавляет реализма. Эта красота не идеальная, она без лоска и пафоса. Она реальная, а потому прекрасная. И даже эти искусственные голубые глаза, пусть не настоящие, всё равно красивые, даже с пеленой боли и тоски.       — Призрака увидел? — хмыкает Тэхён, глядя на застывшего Чонгука перед собой. — Садись.       Запоздало, но младший кивает, и опускается на скамейку. Дальше — привычный сценарий: пачка сигарет, чиркание зажигалок, затяжка, выдох, серый дым, отвратительный вкус на языке. Молчание.       Чонгук помнит, что Тэхён говорил в прошлый раз, но не спрашивает — давить всё ещё не хочет. Ему да, любопытно, Тэхёна хочется узнать, и он не знает, по какой причине.       На самом деле, Чонгук просто теряется, потому что он каждой встречи ждёт отчего-то с нетерпением, такого у него давно уже не было. Последний раз он не мог терпеть, когда организм ломало от желания принять дозу и облегчить мучения. Теперь Чонгуку не терпится встретиться с Тэхёном, и это уже похоже на привычку, без которой не получается. Ждать с каждым разом всё сложнее.       Люди тоже вызывают зависимость.       Чонгук раньше об этом не знал, а теперь, кажется, чувствует на себе и не понимает, как реагировать. Всё, что касается зависимостей, теперь его пугает. Наркотики убивают, зависимость вызывает привыкание, а привыкание — зависимость. Тэхён вызывает у Чонгука тёплые чувства, которые хочется лелеять внутри и испытывать как можно дольше, и это тоже похоже на действие наркотика. Только от него не ломает, наизнанку не выворачивает и на стены лезть не хочется. От этого наркотика голову кружит приятно и захлёстывает предвкушением перед каждой встречей. Но, как и с наркотиком, хочется ещё и ещё. Остановиться будет невозможно.       Может быть, и не стоит?       — Как дела? — буднично интересуется Чонгук, будто бы они — просто знакомые, встретившиеся на перроне.       И да, технически так и есть, только всё совсем не просто. Чонгук — бывший наркоман, Тэхён тоже с чем-то борется. Оба ведут войну против самих себя же и неизвестно, каким будет исход, так что такие обычные разговоры для них являются странными, и это нормально, как бы абсурдно всё это ни звучало.       — Сегодня спросил у врача, что делать, если мне хочется рассказать о себе человеку впервые в жизни, — рассказывает Тэхён, а чонгуковы глаза становятся похожими на маленькие блюдца. Чонгук не дурак, понимает — речь о нём. — А он ответил, что я делаю успехи и если так пойдёт дальше, то у меня есть все шансы стать… нормальным. А я даже не помню и не знаю, каково это, быть нормальным. Для меня это странно.       Чонгук, честное слово, понимает. Тоже не знает, что такое «нормальный» и как им быть. Как живут миллионы людей? Ему нормально быть странным, больным, сломанным. Ему странно быть нормальным.       — Быть нормальным скучно, — слабо улыбается в ответ. — Тупая фраза из интернета, я знаю, но зато какой смысл.       — Гораздо веселее, когда тебя привязывают к кровати и колют успокоительные двадцать четыре часа в сутки, — усмехается старший, и Чонгук эту усмешку подхватывает.       Ну да, это звучит вовсе не смешно и забавно. Но кто им судья?       — Чонгук, — Тэхён вновь подаёт голос, — тебе стало легче? Ну, после того, как ты рассказал мне. Врач говорит, что, если поделиться, то станет легче, но в это почему-то никогда не верится. И я не хочу, знаешь, вешать всё это на тебя, потому что тогда мне станет только тяжелее.       — Стало, — звучит честный ответ. Вторая сигарета отправляется в рот следом за первой. — Но ты не должен рассказывать, если не хочешь или чувствуешь себя некомфортно. Чёрт, тебе вообще не нужны причины, чтобы не рассказывать.       — Мне кажется, что я хочу…       »…сблизиться с тобой», — повисает в воздухе, и Чонгук, кажется, ловит это подкоркой сознания. Это приятное чувство расползается где-то в груди, согревая. В нём загорается надежда, кажется, потому что Чонгук впервые за долгие годы чувствует что-то к человеку, а не к таблетке, от которой всё плывет перед глазами и наступает кайф. Это не кайф теперь, это нечто большее и важное, кажется.       — Поделись тогда, — пожимает он плечами и бросает взгляд на экран, где расположены часы. — Времени осталось мало, — звучит досадно. Выслушать не успеет, ответить — тем более.       И Тэхён следит за его взглядом, смотрит сначала на часы, а потом на него, Чонгука, и хмурится, отчего между бровей залегает морщинка. Чонгук ловит себя на мысли, что очень хочется коснуться её пальцем, разгладить, приподнять уголки губ — заставить Тэхёна улыбнуться. Это, правда, как наркотик. Он ползёт по венам ласково, даже нежно, не бьёт по голове и не заставляет терять остатки разума. Наоборот — словно наполняет изнутри чем-то необъяснимым, что ощущается, как солнечное тепло или ласковый ветер. Это в разы приятнее, чем тот кайф, что от наркотиков. Это легче, проще, необычнее.       — А можно, — Тэхён запинается и, закашлявшись от дыма попавшего не в то горло, выкидывает остаток недокуренной сигареты, — можно мне поехать с тобой? Не хочу домой.       Чонгук молчит. Он ошарашен и удивлён, и это, вероятно, вполне нормальная реакция, потому что они с Тэхёном никогда не заходили дальше встреч на перроне и ничего не значащих разговоров. Теперь же происходящее ощущается чем-то нереальным, потому что, спустя пару месяцев, они, кажется, действительно, начинают сближаться. Чувствовать это странно — оба считали, что ни к чему подобному не готовы.       Может быть, они просто не готовы были к этому с кем-то другим.       Кивок головой означает одно: Чонгук сегодня сядет в поезд не один.

6:58PM

      Прежде чем занять места в вагоне, Чонгук и Тэхён заморачиваются и отыскивают самый пустующий из них. Здесь всего три человека — пожилая пара и молодая девушка в наушниках и вряд ли хоть кто-то из них услышит разговор, который вряд ли будет лёгким, как минимум, для одного человека.       Говоря по правде, для Чонгука это тоже не будет лёгким, потому что он к Тэхёну проникся вроде как и даже, можно сказать, привязался. Не знает, как так вышло и когда именно, но факт остаётся фактом. Он собственной кожей ощущает волнение старшего, и у него мурашки, честное слово, бегут по позвоночнику беспрерывно, добегают до затылка и разбегаются там, чтобы вновь начать свой путь с самого низа. Ощущения странные, отдают холодом по коже и почему-то осознание, что человек готов ему открыться ударяет гораздо сильнее, чем когда он открывался сам. Чувство, словно это огромная ответственность — вынести чужое откровение.       Они занимают сиденья в конце вагона. Тэхён отказывается сесть напротив и занимает место рядом — смотреть в глаза, вероятно, страшно или неловко. Чонгук не знает точных причин, но понимает этого парня — ему и самому смотреть в глаза неуютно. Чувство, будто бы ты голый и опозоренный стоишь перед толпой людей, пока тебя готовятся закидать помидорами, хотя, конечно, всё это слишком преувеличено. Но Чонгук понимает, а потому не возражает, когда Тэхён садится рядом, цепляясь пальцами за сиденье.       Чонгук с рассказом не торопит, терпеливо ждёт. Он не смотрит на Тэхёна, считает деревья за окном и разглядывает мрачные облака, нависшие с явным намерением чуть позже обрушиться на землю дождем. Чонгуку дождь нравится, а вот Тэхён его не очень любит — одна из мелочей, которую запомнил младший.       Они сидят в молчании какое-то время, а потом Тэхён начинает говорить: медленно и монотонно, в своей привычной манере, но, что примечательно — делает это совершенно без эмоций. И это Чонгук тоже понимает: эмоциональность у таких, как они, явление из разряда «из крайности в крайность» — либо её нет совсем, либо слишком много. Чонгук и Тэхён из первой категории.       — Мой отец умер, когда мне было года два или около того, я точно не знаю. Тогда моя мама заболела, это была депрессия. Она очень любила моего отца, сбежала из семьи и прочее драматическое дерьмо, знаешь. Я ни бабушку, ни дедушку по линии матери в глаза ни разу не видел и не знаю даже, живы ли они, — Тэхён делает паузу, хватая ртом воздух, чтобы продолжить говорить. — Мама не справлялась с болезнью. Я помню, она лежала в больнице, а я тогда жил с тётей — папиной сестрой — и мне говорили, что мама просто простудилась или вроде того. Ребёнок же, не понимал. Потом я стал замечать, что что-то не так, потому что начал взрослеть: она большую часть времени была грустная, почти не улыбалась, работала мало и очень много спала. Её невозможно было порадовать, и она мало разговаривала, только обнимала меня всё время и беззвучно иногда плакала. Я не понимал, что с ней и, разумеется, ничем не мог помочь, хотя мне так хотелось. Безумно сильно. Я бы… я бы всё сделал, Чонгук, чтобы ей помочь, понимаешь? Это же мама, да? Самый важный человек, который… никто не будет тебя так любить, как она, — шепчет дрожащим голосом, сбивая дыхание. — Мне было тринадцать, когда её не стало. Она… она просто вскрыла себе вены отцовским лезвием. В нашей ванной. Она была ещё жива, когда я нашёл её, но я… я ничего не смог сделать. Стоял и смотрел, как она истекает кровью и перестаёт дышать. Меня парализовало, а теперь я не могу спать, потому что каждую ночь вижу один и тот же сон. Этот день повторяется и повторяется, снова и снова, и мне кажется, я скоро сойду с ума, хотя я заболел ещё в тот момент, когда увидел ее. Или после похорон, я не знаю. Не помню.       Рука Тэхёна, лежащая на сиденье, начинает дрожать. Чонгук замечает это, опустив взгляд, а потому замирает в нерешительности. Должен ли он что-то сделать? Сейчас хочется протянуть свою руку, дать её Тэхёну, поделиться теплом и выразить хотя бы какую-то поддержку, но будет ли это уместным? То есть, как вообще поддержать человека в такой ситуации?       Они с Тэхёном так похожи, но в то же время такие разные. Каждый с собственными ранами, шрамами. Один оставил их себе сам, второму — родная мать. И неизвестно, что из этого хуже, потому что исход один — всё катится к чертям, и это нельзя остановить.       А Тэхён продолжает говорить и, кажется, перестать не может, пока всё не расскажет, но Чонгук не возражает. Когда долго копишь в себе, а потом начинаешь от этого избавляться, остановиться сложно. Откровения с докторами ни в какое сравнение не идут с тем, когда открываешься кому-то, кто понимает тебя не из-за огромной базы знаний и медицинских терминов в голове, а просто по той причине, что это такой же человек, как и ты — с историей болезни, историей жизни, если уж на то пошло. Человек с чувствами и эмоциями, который действительно понимает, а не мыслит строчками из медицинского справочника.       Пальцы Тэхёна, всё ещё дрожащие, Чонгук всё же накрывает своими — осторожно и аккуратно, чтобы не напугать, сжимает едва заметно, но надеется, что это поможет хотя бы немного. А если нет, то это всё равно стоит сделать — просто так.       — Я остался с тётей, но ей всегда было на меня глубоко плевать, знаешь. Она одевала меня, кормила, дала образование и дом, но не любовь, не поддержку. Она заботилась, потому что должна была, потому что больше некому, а не потому что хотела, — голос Тэхёна немного выравнивается, но дрожь всё ещё едва заметна. — В четырнадцать я сделал первый порез. А потом, год за годом, их становилось больше. Я просто не мог остановиться. Я не пытался убить себя, я не самоубийца, понимаешь? Я не такой, как моя мать. Мне хочется думать, что я сильнее, — Чонгук кивает, хотя Тэхён наверное этого даже не увидит, и тогда он сжимает тонкие пальцы своими, давая понять, что да, понимает. — Но я продолжал себя резать в точности так же, как это делала моя мать, вспарывая вены. Не знаю, зачем, я… мне будто было интересно, что она чувствовала тогда. Сумасшествие. От этого нельзя было избавиться.       Сильные не рождаются такими. Нельзя родиться с установкой быть сильным. Все мы слабые по природе своей, и силу в себе нужно воспитывать вместе с волей. Слабость можно искоренить, но никогда не получится избавиться от неё навсегда. Это то, что всегда будет.       Слабые становятся сильными, когда приходит время или момент, заставляющий сжать кулаки и стиснуть зубы. Тэхёну было некогда воспитывать в себе силу, никто не научил его этому, и он справлялся со слабостью так, как умел — выпускал её через боль, вымывая вместе с собственной кровью. Слабость — не болезнь и вылечить её нельзя. Что тогда должен делать один слабый человек? Тэхён не знал. Рассказать было некому.       Чонгук тоже не знал. Ему обеспечили идеальные условия для комфортной жизни, но они не приносили удовольствия. Свою слабость Чонгук душил наркотиками, заставляя вместо неё бежать по венам кайф. Испытывал эйфорию снова и снова, не подозревая, что это медленно его убивает, делая ещё более слабым, чем прежде.       Не рождаются сильными. Рождаются слабыми и беззащитными и благо, если есть кому рассказать о силе.       — Три года назад я перестарался, — вновь прерывает тишину Тэхён. — Не знаю, как так вышло, видимо, потерял контроль. Меня увезли в больницу, а оттуда, ты знаешь, прямая дорога в психушку, потому что это не что иное, как попытка самоубийства. И как бы я ни пытался доказать, что не хотел умирать, мне никто не поверил. Я лежал в центре год, теперь просто хожу туда, как и ты. Первое время меня привязывали к кровати, потому что я постоянно пытался себе навредить. Я не мог жить, не чувствуя боль, это вроде как всё, что осталось мне от матери. Потом стало легче. Я… наверное, я отпустил её, но иногда случаются срывы, так что… Не знаю, есть ли шанс на полное выздоровление.       Шанс, думает Чонгук, есть у всех. Он свои мысли не озвучивает, потому что элементарно не знает, что сказать. Это тяжело, думается ему, тяжело, больно и наверняка страшно. Не хочется сделать хуже своими словами, а произнести избитое «мне жаль» кажется верхом глупости. Эти слова, считает он, придумали для тех, кому не жаль. Глупая вежливость, от которой за километры разит безразличием.       Чонгук не безразличен, поэтому крепче сжимает холодные тэхёновы пальцы в своей руке, надеясь в этом жесте выразить всё, что чувствует.       — Я не пытаюсь умереть, — снова говорит Тэхён после небольшой паузы, — но и жизнь не кажется чем-то ценным, поэтому я так сказал тебе тогда. Если даже моя мать лишила себя её, несмотря на то, что у неё всё ещё был я, то как мне считать жизнь чем-то ценным?       В чем измеряется сила? В поступках или стремлении всё изменить? В желании жить или бесстрашии перед смертью? В стальном характере или умении принимать всё так, как есть? В безразличии?       Сильный человек — набор слабостей по своей сути, через которые он может переступить. Сила не в отсутствии слабостей, а в их наличии и умении с ними справляться. Сила не в непоколебимости, а в умении собрать себя даже если кажется, что ничего уже не осталось.       Так кто же сильнее: человек, который собирает себя сам с чьей-то помощью или человек, которого собирает кто-то, а помогает он?       А кто слабее: человек, который сломал себя сам или человек, которого сломали?       Уравнение с двумя неизвестными.