6:13

      Говорят, привычка вырабатывается за двадцать один день.       Чонгук привык к встречам с Тэхёном за месяц.       К Тэхёну, лежащему на кровати в своей квартире, Чонгук привык за один день — предыдущий вторник, когда они долго говорили короткими фразами, выкуривая сигарету за сигаретой прямо в постели. Кажется, было уютно. Кажется, Тэхёну было легче, потому что он, наконец-то, позволил кому-то протянуть ему руку. Более того — он протянул руку и Чонгуку.       Почему так легко не бывает после терапии? Почему лёгкость дарит просто человек — такой же, как и ты?       Жизнь — слишком сложная штука, а Чонгук не хочет в ней разбираться, теряя время на это. У него другие интересы, ему нравится просто жить, пусть Тэхён не разделяет этого. Однако, он всё ещё жив, пусть не боится умереть. Он дышит — в данный момент сигаретным дымом, выпуская его изо рта кольцами.       За окном шумит дождь, створка немного приоткрыта, заставляя трепыхаться от ветра старую занавеску и впуская в комнату запах озона и мокрого асфальта. Тэхён лежит на чонгуковой кровати поперёк, внимательно изучая лицо младшего, расположившегося в кресле напротив. Они ничего не говорят друг другу, просто смотрят, словно изучая лица заново, узнавая друг друга ещё раз, будто бы встреч до этого было мало.       Может быть, думает Чонгук, ему было мало. Может быть, думает он, ему всегда будет мало.       Соскочив с одной зависимости, Чонгуку необходима вторая — не такая болезненная и ломающая пока что, и он надеется, что эта зависимость, у которой серебристые волосы, длинная серьга в ухе и голубые линзы, такой не станет. Чонгук и не помнит, когда последний раз испытывал к людям такую привязанность. Кажется, это было в прошлой жизни, до шестнадцати лет, к парню, который был старше. К парню, который забил ему первый косяк, ещё не зная тогда, что это первый гвоздь, забитый в чонгуков гроб. Благо, что гвозди из гроба удалось вытащить, а следом достать Чонгука. Он и правда сейчас мог быть простой чертой на могильной плите.       Та привязанность была, вероятно, детской и необдуманной. Этот хён был старше, круче, авторитетнее, следовать за ним казалось разумной идеей, чтобы поднять и собственный статус. С Тэхёном всё иначе. С Тэхёном они на равных, одинаково разбитые, желающие просто обрести кого-то, кто будет понимать их. Это желание неочевидное, оно не на поверхности и никогда там не было, это спрятано глубоко внутри, куда не дотянуться. Но друг в друге они это желание чувствуют.       Друг в друге, кажется, они нуждаются.       — Тётя не потеряет тебя? — спрашивает Чонгук, затягиваясь сигаретой. Тэхён бросает на него взгляд, отчего-то полный тревоги, и он тут же спешит объясниться. — Я не выгоняю, не подумай. Наоборот — мне… ну, знаешь, нравится проводить с тобой время.       Парень слабо улыбается и качает головой, отчего серёжка в его ухе цепляется за волосы, слегка покачиваясь.       — Она не будет меня искать, — тихо отзывается, — не думаю, что ей есть дело до этого.       В голосе звучит глухая тоска, и Чонгук кивает понимающе, поджав губы. Тэхён не любит проводить много времени дома, хотя его, конечно, никто оттуда не выгоняет. Из рассказов старшего Чонгук понимает, что тётя всё ещё заботится о нём и всегда будет, но не с тем теплом и желанием, какое этому парню нужно. Он одинокий, и дело здесь не в том, что у него никого нет, хотя и это, конечно, играет роль. Дело здесь в том, что он никогда не получал достаточной любви и заботы, элементарного тепла и участия в его жизни, а потому оказался в таком положении.       Чонгуку любви и заботы всегда дарили достаточно, только и это не гарантия того, что всё в жизни будет хорошо. Он не чувствовал себя одиноким раньше, а теперь одиночество — постоянный спутник и только его, Чонгука, в этом вина. Тэхён же ни в чём не виноват, у него изначально всё шло наперекосяк, и в этом его вины нет ни на грамм.       Чонгуку впервые в жизни хочется тепло не забирать, а отдавать — этому вот парню, развалившемуся на его кровати. Тэхён подпирает голову ладонью и смотрит, будто бы ждёт чего-то.       — Хочешь остаться? — предлагает вдруг Чонгук без какой-либо задней мысли, действуя по наитию.       Тэхён удивлённо приоткрывает рот. Не ожидал. Чонгук не ожидал тоже, хотя удивления не испытывает.       — В смысле, на ночь? — уточняет он, туша сигарету о дно пепельницы, стоящей на полу.       «Можешь и навсегда», — проносится у Чонгука в голове, но вместо этого он только кивает.       Боится привязываться, хотя уже привязался, и страх этот ему руки сковывает. Чувствует ли то же самое Тэхён? Что между ними происходит? Они два месяца просто встречались на перроне, а теперь всё переходит во что-то новое, это волнительно.       Это страшно — снова испытывать желание, нуждаться в чём-то. В ком-то.       Что хуже: зависимость от наркотиков или от человека?       — Почему? — задаёт вопрос Тэхён, опираясь на локти, чтобы приподняться и заглянуть в глаза напротив — в самую душу, запечатанную семью замками, которые падают один за одним.       — Почему что? — вопросом на вопрос, вздергивая бровь, отвечает Чонгук.       — Почему предлагаешь остаться?       «Потому что хочу побыть с тобой ещё. Потому что мне впервые комфортно не в одиночестве. Потому что ты понимаешь меня».       Причин множество. Но Чонгук озвучивает самую простую:       — Потому что хочу.       Вот и всё.       Это просто желание, но такое сильное, что ему нельзя противостоять. Может быть, он сумасшедший, раз так торопится. Может быть, у него что-то не в порядке с головой, если так хочется продлить эти моменты с Тэхёном. Просто побыть с ним, поговорить ещё, помолчать. Что угодно. Просто чтобы этот парень был рядом и не важно, что они будут делать.       Чонгук привык к одиночеству, к пустой квартире, тишине и мраку. Чонгук привык к жизни, в которой никого нет, но этого парня в голубых линзах хочется пустить — в квартиру, в жизнь, даже в душу.       Может быть, в самое сердце, что глухо бьется под рёбрами.       — Ты один живешь? — интересуется Тэхён, всё ещё не ответив ни согласием, ни отказом.       Чонгук терпеть не может неопределённость. Это напоминает о тех часах ожидания друга, который должен был вернуться с дозой, чтобы унять очередную ломку, от которой тошнило часы напролёт. Чонгук не знал, достанет тот хён эту дозу или вернётся ни с чем, а потому едва ли не рвал волосы на голове от безысходности, покрываясь липким потом.       Сейчас ощущения другие. Его не ломает, не крошит изнутри. Он просто волнуется и сцепляет руки в замок, складывая их на животе, чтобы не перебирать нервно пальцами, раздражая себя самого. Давить не будет. Если Тэхён захочет — останется, если нет — так тому и быть.       — Один, — отвечает сдержанно.       — А твои родители?       Чонгук слышит, как с хрустом ломается ещё один замок внутри него. Ещё одна тема, болезненная для него, оказывается вскрыта всего одним вопросом.       — Не общаются со мной.       — Поделишься? — Тэхён склоняет голову в бок, смотрит вопросительно, а Чонгук едва слышно вздыхает, прикрывая глаза. — Это необязательно, но вроде должно стать легче, да?       Слабая улыбка трогает пухлые губы Тэхёна, и это видит Чонгук, открывая глаза. Кивает и улыбается тоже — только уголками губ. Последний раз он широко улыбался на старой фотографии, за плечи обнимая одного хрупкого мальчика из далекого прошлого.       — Хочешь выпить? — вместо ответа спрашивает Чонгук, поднимаясь с кресла. Он вспоминает, что где-то на нижней полке холодильника должна быть бутылка дешёвого виски и горький шоколад, неизвестно как попавший туда.       — А тебе можно?       Чонгук идёт на кухню. Тэхён встаёт с кровати и почти бесшумно идёт за ним.       — Прямого запрета нет, — пожимает плечами младший, вытаскивая бутылку и открытую шоколадку на свет. — Садись, — кивает на табуретку, уступая её Тэхёну. Табуретка здесь одна.       Старший послушно опускается на неё, вновь упирая голову в ладони, и продолжает рассматривать Чонгука. Тот не спеша наливает коричневую жидкость в стакан, ломает шоколадку на дольки и ставит всё это на стол, забирая свой стакан. Он садится прямо на подоконник, берет оттуда ещё одну пачку сигарет — здесь они, кажется, по всем углам рассованы. Облокачивается на стекло и закуривает.       Тэхён смотрит, не отрываясь. Чонгук знает, что он ждёт рассказа или ответа.       — Они мне прямо сказали, что не хотят иметь ничего общего с сыном-наркоманом, — говорит Чонгук, перекатывая сигарету между пальцев. Делает глоток виски и морщится — на вкус отвратительно, но лучшего нет. Элитный алкоголь остался в прошлом. — Они оплачивают моё лечение и присылают иногда деньги. Я не пользуюсь ими, и так чувствую себя должным за оплату центра. Я знаю, что они регулярно узнают у моего врача о моём состоянии, но я не общался с ними уже давно. Каждое моё сообщение, звонок, попытка наладить контакт — всё осталось без ответа. Мой младший брат заменяет им обоих сыновей.       Горькая усмешка срывается с губ сама по себе, и Чонгук спешит приложиться губами к стакану, делая слишком большой глоток. Отвратительно.       — Они тебя любят, — утверждает Тэхён, не сводя с Чонгука пронзительного взгляда.       — Мне хочется так думать.       — Они не платили бы за центр и не интересовались бы твоим состоянием, если бы им было плевать. Я знаю, о чём говорю.       Теперь горько улыбается Тэхён, скрывая эту улыбку за прозрачным стаканом — изначально глупая идея, но кому судить? Он часто моргает и морщится, глотая виски, а потом спешит закусить жидкость шоколадкой.       — Мерзость, — фыркает он, отставляя стакан подальше от себя.       Со стороны Чонгука слышится тихий смех. Когда он смеялся последний раз?       — Ничего лучше у меня нет, прости, — склоняет голову на бок, перекатывая сигарету между губ. — Могу предложить чай или кофе. Чай в пакетиках, кофе растворимый.       — Ты не часто принимаешь гостей, да?       — Ты — мой первый гость.       «И единственный».       — Я польщен.       Почему с ним так, чёрт возьми, легко? Сначала признаться в чём-то, что так долго тяготит, а потом разговаривать на совершенно отвлечённую тему. Просто курить, сидя на подоконнике, делить виски и сигареты, наблюдать, как качается серёжка в его ухе и серебристая чёлка лезет в глаза.       Почему с ним так комфортно? Сидеть в тишине и слушать звук дождя за окном, просто смотреть друг на друга, посылая слабые улыбки уголками губ. Рассматривать, изучать глазами, исследовать смуглую кожу, тонкие пальцы, которые едва выглядывают из-под рукавов худи. Находиться рядом.       Почему так хочется, чтобы он остался?       — Одеяло и подушка у тебя тоже в количестве одной штуки? — интересуется Тэхён, подцепляя пальцем ещё одну дольку шоколада.       — Кровать у меня тоже одна, а в диване пружины выскакивают, — отзывается Чонгук. — Это проблема?       — У меня есть проблемы поважнее, чем тот факт, что мне придётся разделить с тобой постель.       Щёки Чонгука отчего-то вспыхивают.       Тэхён останется.

00:37AM

      Чонгук возвращается в комнату, переодевшись в домашнее — серые штаны и чёрную футболку. Тэхён скользит взглядом по неаккуратным татуировкам, сидя в том кресле, где несколько часов назад сидел Чонгук.       — В них есть смысл? — спрашивает он.       — Нет, просто тату.       Тэхён понимающе кивает и продолжает наблюдать за Чонгуком. Тот расстилает постель неторопливо, поправляет подушки, которых всё же две, и оставляет плед вместе с одеялом — помнит, что Тэхён мёрзнет. Чонгук закрывает окно, так что комната погружается в тишину.       Ложиться никто из них не спешит. Тэхён всё ещё полностью одетый, а ещё по-прежнему в линзах, и Чонгук понятия не имеет, как он собирается в них спать. Почему-то кажется, что за голубыми линзами он тоже что-то прячет, так же, как Чонгук — за своими татуировками.       Сколько всего может скрывать человеческая сущность? Косметика, тату, линзы, одежда — привычные вещи, но сколько всего они скрывают на самом деле. Чонгук за татуировками прячет шрамы и самого себя. Что прячет Тэхён за линзами?       Чонгуку очень хочется увидеть его глаза.       — Ложись ближе к двери, от окна может дуть, — предлагает Чонгук, обходя небольшую кровать.       — Хорошо.       Тэхён встаёт с кресла и направляется к своей стороне постели. Чонгук наблюдает недоумевающе.       — Тэхён?       — Что?       — Линзы не снимешь? В них вредно спать.       Чонгук спрашивает не из собственного эгоизма, не из-за своего желания увидеть настоящий цвет глаз Тэхёна. Забота рвётся откуда-то изнутри, это необъяснимое чувство, и, впрочем, его не нужно объяснять.       — Всё время про них забываю, — отвечает Тэхён и роется в кармане своего рюкзака, вытаскивая оттуда небольшой кейс. — Я воспользуюсь ванной?       — Конечно.       — Спасибо.       — Тэхён, — окликает его Чонгук, прежде чем тот выйдет из комнаты. Старший оборачивается, положив ладонь на дверную ручку. — Ты можешь чувствовать себя здесь, как дома.       Чонгук ловит слабую улыбку — благодарную, кажется, а потом дверь за старшим закрывается.       Знает ли Тэхён, что это такое — как дома? Чувствовал ли он себя когда-то так?       Чонгук тоже этого чувства не помнит. Для него дом — это не место. Раньше домом была его семья, а потом это исчезло. Получается, и дома у него нет, хотя, если и считать дом стенами, то это, несомненно, реабилитационный центр и вот эта квартира на окраине города.       Был ли дом у Тэхёна? Или он потерял его вместе с мамой, которая не смогла выдержать депрессию и не справилась с собой?       Чонгуку очень хочется, чтобы Тэхён хотя бы представил, как это — быть дома. Пусть это не настоящее, и Чонгук, вероятно, не станет домом для него, пусть хотя бы пространство его маленькой квартиры подарит ощущение комфорта и защищенности, ведь это именно то, что люди ощущают, говоря «я дома».       Говорят, что дома и стены лечат. Чонгук думает, что лечат не стены, а люди.       Их с Тэхёном лечить, конечно же, некому.       — О чём думаешь? — раздаётся голос рядом с дверью, и Чонгук вздрагивает.       Так задумался, что совсем не заметил, как вернулся Тэхён.       Старший тихо ступает по полу, убирая кейс обратно в рюкзак, а затем, откинув со лба челку, смотрит на Чонгука.       — Зачем ты носишь линзы? У тебя очень красивые глаза, — вырывается само по себе, и Чонгук смыкает губы, прежде чем скажет что-то ещё.       Тэхён улыбается и пожимает плечами.       Глаза у него, действительно, красивые. Невероятные. Янтарного цвета с тёмными вкраплениями и такой же темной радужкой. Он выглядит иначе с родным цветом, но по-прежнему красиво. Или по-другому красиво. Мысли путаются.       — Глаза, как у матери, — поясняет Тэхён, опускаясь на кровать, и Чонгук кивает — понимает, для чего линзы. — Я… эм… я даже врачам этого не говорил, поэтому… Не понимаю, что со мной происходит. Непривычно быть таким откровенным с кем-то.       — Я понимаю, — звучит почти шёпотом. — Всё в порядке. Главное, чтобы ты чувствовал себя комфортно.       — А ты? — Чонгук поднимает вопросительный взгляд. — Ты чувствуешь себя комфортно?       — Рядом с тобой — да, — честный ответ. — Будешь спать в худи? Тебе будет жарко.       Чонгуку тоже непривычно быть откровенным с кем-то, кроме своего доктора, поэтому он перескакивает с темы на тему без зазрения совести. Не понимает, как себя вести.       — Всё нормально, — отмахивается старший, — я всё равно мёрзну.       — Тебе будет неудобно, не глупи.       — Мне будет удобнее в нём.       И тогда Чонгук понимает.       Тэхён уже снял линзы. Тэхён рассказал свою историю. Тэхён поделился чем-то, что никому не доступно.       Он прячет под худи что-то важное и не готов показать сейчас ещё и это. Слишком много за последние несколько дней.       Чонгук не будет настаивать. Он понимает.       — Хорошо, — сдаётся он, забираясь ногами под одеяло. — Если станет жарко, разбуди меня, я дам тебе футболку с длинным рукавом. Ты выключаешь свет.       Он укладывается на кровать, натягивая одеяло по пояс, и вновь ловит от старшего благодарную улыбку. Тэхён, кажется, не знает, что такое забота, а Чонгуку очень хочется ему её показать, пусть и сам не особо много смыслит в этом.       Может быть, им было суждено встретиться на перроне в один из пасмурных вторников в 6:13 вечера?       Тэхён, выключив свет, забирается под одеяло и ложится рядом осторожно, словно боится быть ближе, чем этого допускают какие-то, понятные ему одному, рамки. Чонгук да, давно уже не был с кем-то в такой близости, давно не спал с кем-то в одной кровати, под одним одеялом, но он не чувствует себя некомфортно.       Он чувствует себя хорошо.       — Спокойной ночи, Чонгук, — шепчет Тэхён. — И спасибо.       — Спокойной ночи, Тэхён.       Их пальцы находят друг друга сами. Сплетаются осторожно, словно боясь сделать что-то не так. От Тэхёна слышится выдох, Чонгуку страшно вдохнуть.       Напряжение сменяется расслабленностью, когда Тэхён засыпает первым. Чонгук держит его пальцы аккуратно и наконец глубоко вдыхает.       Сердце колотится, но… ему впервые в жизни спокойно.