6:13

      Тусклый свет фонаря падает неровно, освещая лишь небольшую часть улицы, погружённой во тьму. Лампочки горят через одну, так что полумрак здесь приличный.       Сигарета, зажатая между пальцами Чонгука, светится в темноте, и, наверняка, если бы, конечно, на улице были люди, она привлекла бы внимание. Но переулок абсолютно пустой.       Чонгук сидит на бордюре, наблюдая, как тлеет сигарета. В голове — легко, никаких тревожных мыслей, и это чувствуется непривычно, но отчего-то очень правильно. Так, наверное, должно быть всегда, но это не для него. Он явно не был создан для лёгкой жизни, обычной, такой, как у многих, но тем, вероятно, и лучше. Каждому достаётся то, чего он заслуживает.       Дверь маленького круглосуточного магазина хлопает, и Чонгук поднимает взгляд, встречаясь с глазами Тэхёна — янтарными, не спрятанными за линзами.       Сколько дней уже они проводят вместе? Тэхён ночует у Чонгука уже в который раз. Он не хочет уходить, а Чонгук не хочет его прогонять, и оба находят друг в друге отдушину, кажется. Им даже разговаривать необязательно, на самом деле, они могут сидеть молча, каждый занимаясь своими делами. Между ними ничего не происходит, но Чонгук чувствует, как неумолимо сильно его тянет к этому парню. Кажется, реши он уйти, Чонгук не сможет представить больше свою квартиру без него.       Это так странно — блуждать в собственных мыслях долгие годы, ругаться с самим собой, вести нескончаемую войну, а потом просто встретить человека и обрести внезапно внутренний покой. Как устроен мир, если всё происходит вот так? Как понять жизнь, если ты не можешь познать даже самого себя?       Чонгук старается не думать слишком много, просто наслаждаясь обществом Тэхёна, но не может прогнать из головы пугающие мысли. Ничто не вечно, да?       Почему тогда кажется, что вот так, как сейчас, должно быть всегда?       То есть, кажется совершенно нормальным пойти в магазин посреди ночи, потому что Тэхёну надоело курить эти отвратительные сигареты Чонгука, а ещё захотелось сладкого и пива — сочетание отвратительное, думает младший, но не спорит. Кажется совершенно нормальным сидеть у магазина на бордюре и ждать, пока Тэхён всё купит, выкуривая уже вторую сигарету. Кажется совершенно правильным знать, что они сейчас вернутся в квартиру Чонгука, может быть, напьются и будут смотреть дурацкий фильм или просто лежать в кровати, молча затягиваясь никотином.       Чонгук ничего не хочет, кроме этого.       — Вставай, чего расселся? — ворчит Тэхён, протягивая младшему свою ладонь. Чонгук смотрит на неё, но свою руку в ответ не протягивает — медлит почему-то.       Врач говорит, что его взгляд стал другим — более осмысленным, чётким, глаза больше не бегают по комнате в поисках спасения, а ресницы не трепещут нервно. Врач спрашивает о причинах изменений, а Чонгук не знает, как сказать, что у этой причины тяга к голубым линзам и огромным худи, в которых поместится ещё трое таких же худых, как он сам. Чонгук не знает, как сказать, что причина — это худой угловатый парень, такой же пациент, как и он, больной тоже и сломанный, и они, конечно, помочь друг другу не смогут, потому что должны помочь для начала себе. Чонгук ни малейшего понятия не имеет, как сказать врачу, что его чертовски сильно тянет к Тэхёну и ощущение такое, будто вся вселенная была создана только для того, чтобы они встретились.       Чонгук совершенно не знает, как признаться самому себе в том, что ему нужен Тэхён — абсолютно в любом, чёрт возьми, смысле.       Ему страшно. Ему так страшно, господи, каждый раз думать, что это может закончиться, не успев начаться. А ещё так страшно, что Тэхён может не нуждаться в нём с той же силой. Что между ними? Чонгук не понимает, что происходит, и его так сильно это пугает, честное слово, что он не может перестать думать об этом и накручивает себя снова и снова.       Чонгук так боится привязываться, на самом деле. Он понимает теперь, что это натуральная зависимость, это больше не шутки. Это больше не просто разговоры с незнакомцем на перроне в ожидании электрички. Они знают имена, истории. Они знают больше — души друг друга. Они знают слишком много — раны и шрамы, с которых сами же сдирали пластырь через боль, чтобы показать. Это что-то большее, чем раньше.       Это уже не просто.       — Чонгук? — звучит обеспокоенно, и младший промаргивается, стряхивая пелену задумчивости.       Он смотрит в глаза Тэхёну осмысленно, различая в тусклом свете тёмную радужку и едва заметные вкрапления. Смотрит и улыбается, смахивая челку с уставших порядком глаз, а потом кивает головой на широкую ладонь перед собой.       — Ты протянул мне руку.       — Ты мне тоже.       Чонгук никогда не протягивал свою ладонь Тэхёну, лишь пальцы — легкие прикосновения, ощущаемые не столько на физическом уровне, сколько на внутреннем.       Чонгук понимает — это вовсе не о физическом.       Потому что Тэхён улыбается. Потому что у него в глазах — надежда, кажется, и ожидание, а ещё — такое важное успокоение.       Чонгук вкладывает свою ладонь в тэхёнову, их пальцы переплетаются, как само собой разумеющееся, что-то такое привычное и уже знакомое, так что это совсем не кажется чем-то необычным. Младший поднимается с бордюра, втаптывает окурок в асфальт носком кроссовка и послушно следует за Тэхёном.       Коснуться руки другого человека очень легко. Это может ничего не значить. Прикосновения к коже, к пальцам, переплетения рук и даже тел — пустое, пусть и ощущается приятно, отдаваясь стуком сердца где-то в висках.       Коснуться души, не боясь испачкаться, не страшась взять ответственность за это — сложнее в разы.       Чонгуку кажется, он справился. Чонгуку кажется, что Тэхён тоже справился.       Потому что они, коснувшись душ друг друга — осторожно, медленно пробираясь пальцами, аккуратно касаясь подушечками больных шрамов — не сделали плохо. Нет ни боли, ни разочарования. Только спокойствие и размеренный стук сердца — по ощущениям одного на двоих.

2:12AM

      Головокружение мягко ложится на плечи, не ударяя, только касаясь слегка для создания ощущения беззаботности. Чонгук давно уже не чувствовал опьянения — алкогольного или наркотического — а потому улыбается, зарываясь пальцами в собственные волосы. Он откидывает голову на спинку дивана и затягивается сигаретой. Его поза расслабленная, ноги широко расставлены, улыбка трогает губы без причины.       Тэхён сидит на полу — так, говорит, удобнее — смотрит снизу вверх, уместив локоть на чонгуковом колене, облокачивается подбородком на раскрытую ладонь. Он тоже немного пьян, расслаблен. Волосы взъерошены, чёлка убрана назад, открывая лоб. Серёжка в ухе привычно покачивается, уголки пухлых губ приподняты, и выражение лица такое мечтательное, отрешённое будто.       Им, кажется, хорошо. Настолько, кажется, хорошо, что борьба с собой прекращается ненадолго.       Они выпили, если честно, не так уж много — всего по паре бутылок пива, а по ощущениям чего покрепче. На Чонгука алкоголь так действует от долгого воздержания: он, если и позволял себе, то совсем мало — страшно снова сорваться, если вдруг алкоголь спровоцирует желание вновь вернуться к наркотикам. Тэхён же пьянее в силу особенностей организма и собственной худобы — ему не нужно много, чтобы напиться.       Сейчас Чонгуку сорваться не страшно. Он с Тэхёном, значит, бояться нечего.       — Дай руку, — просит вдруг старший. Он меняет позу, усаживаясь на колени удобнее, чтобы быть ближе.       Чонгук протягивает свою ладонь без лишних вопросов. Тэхён касается аккуратно, будто бы боясь сделать больно, на что младший только и может усмехнуться — он сам уже делал.       Чонгук внимательно следит за действиями старшего, пока тот осторожно закатывает рукав неизменно чёрного лонгслива, открывая вид на неровные местами татуировки: переплетения замысловатых узоров, обрывков фраз и отдельных слов, набитых, правда, без всякого смысла. Чонгук не врал, когда говорил об этом старшему.       Подушечка тонкого пальца мягко касается запястья, очерчивая контур узора, тянущегося до самого плеча, скрытого сейчас всё тем же лонгсливом. Тэхён осматривает рисунки внимательно, почти, кажется, любовно оглаживая пальцем кожу. Он едва заметно дрожит и поглядывает на Чонгука всё время — боится чего-то. Впрочем, пальцы не убирает, взгляд не прячет тоже, ведёт себя достаточно смело.       Чонгука давно уже никто не касался… вот так — нежно, с внутренним трепетом, аккуратно и бережно. Он наблюдает за пальцем, блуждающим по его коже, отрываясь лишь для того, чтобы посмотреть на заинтересованное лицо Тэхёна. Ему нравится то, что он видит.       Чонгуку нравится то, что он чувствует, несмотря на страх и сомнения.       Хочется уметь отпускать. Хочется научиться быть свободным от всего, что сковывает. Хочется прекратить войну с самим собой, обрести покой и мир, научиться себя понимать. Хочется быть нормальным, посредственным, скучным.       Хочется, чтобы его касались так всегда.       Хочется, чтобы это всегда был Тэхён.       — Что ты прячешь, Чонгук? — раздаётся почти шёпотом. Тэхён не поднимает глаз, а Чонгуку так хочется в них посмотреть.       Чёртовы мысли не дают покоя. Желание забраться в душу этому парню кажется сумасшествием, но разве это нечто иное? У него, Чонгука, пациента реабилитационного центра, сумасшествие разве не норма?       Кто бы дал инструкцию к жизни и самому себе. Кто бы научил, как работает это глупое тело, отзывающееся мурашками на прикосновения.       Кто бы научил, как работает душа, изувеченная и безвольная, готовая открыться и выпустить очередную зависимость.       — Попытки, — спокойно отвечает Чонгук.       — Самоубийства?       Отрицательное качание головой и слабая улыбка служит ответом, недостаточно полным для понимания.       Тэхён приподнимает голову и заглядывает в глаза. Пронзительный взгляд янтаря, кажется, делает Чонгука уязвимым, заставляя открыться в очередной раз.       Сколько уже замков сорвал Тэхён у него внутри этим взглядом? Сколько ещё сорвёт?       — Избавления.       — От чего?       — Я надеялся, что через боль вытолкну зависимость. А оказалось, что зависимость через боль вытолкнула меня.       В этом мало смысла, но Тэхён все равно понимает.       Такие, как они — выброшенные из собственного тела, разума, не контролирующие желания и действия. Смотрят в зеркало, а там — лицо, тело, шрамы и родинки — всё своё, а по факту — просто оболочка без воли и голоса. Запертое внутри, причиняющее боль, толкающее на безумные поступки, заставляющее мыслить хаотично и творить немыслимые вещи ради утоления сомнительных желаний. Они, не имеющие права голоса в собственном теле, заложники набора зависимостей и рефлексов. Не поддающиеся словам, уговорам, молитвам. Они — безвольные, глупые и нуждающиеся: в очередной дозе, порезе, боли.       Смирении.       Покое.       Избавлении.       Такие, как они — избитые и сломанные, ведущие войну против (или за) самих себя, мечтающие об освобождении и прощении. Такие, как они — отвоёвывающие собственное «я», похороненное, вот, под татуировками и шрамами, кровоточащими ссадинами и гематомами, чужому глазу незаметными.       Такие, как они — понимающие, что означает на самом деле потерять себя.       Есть ли у таких право заново обрести себя? Есть ли у них право обрести желанный покой и смирение?       Такие, как они, имеют ли право отыскать кого-то, кто станет избавлением?