6:13

      Чонгук не помнит, когда последний раз был с кем-то настолько близок — это касается близости любой: и душевной, и физической.       Когда-то у Чонгука были друзья. У него была семья. Отношения у него тоже были. Было много чувств и ярких ощущений: преданность, любовь, привязанность, благодарность, радость, счастье. Эйфория от физической близости с парнем чуть старше него; с девушкой чуть младше него. Эйфория от влюблённости, робость и стеснения первого поцелуя и первого секса. Тепло семейного ужина — по традиции каждый четверг. Веселье в компании друзей, бесконечная поддержка и взаимовыручка.       А потом — наркотики. Эйфория от кайфа в крови, головокружение, лёгкий смех и вспышки света перед глазами. Всё превратилось в серость, остались разноцветные таблетки и белый порошок. Секс больше не чувственный — животный и грязный, после которого остаются синяки и багровые засосы, потому что оба под кайфом, оба не соображают. Ссоры с родителями, постоянные нервы и стресс без дозы, срывы на близких. Друзья отворачиваются.       Чонгук остался один тогда, наедине со своей зависимостью. Единственная его близость — таблетки и кокаин, каждый день проникающие в организм отравляющим ядом.       Для Чонгука близость никогда не была ценной, он принимал это, как должное. Искренне считал, что никуда это не денется: семья не отвернётся, друзья не бросят, наркотики не сломают — самое большое заблуждение в его жизни. Отвернулись, бросили, сломали. По ощущениям — переехало поездом трижды как минимум. Жизнь его пожевала и выплюнула, а как собраться обратно, никто не сказал. Жизнь его растоптала, так он думал, а потом пришло простое до боли понимание.       Жизнь ни в чём не виновата. Жизнь даётся каждому, а как ей распоряжаться — решение сугубо личное.       Жизнь не топтала его. Чонгук сам лёг на рельсы, сам махнул рукой, давая сигнал, сам зажмурился и позволил себя переехать.       Ничьей вины в этом нет, кроме его собственной. Жизнь, конечно, может быть дерьмовой, но ничего не мешает её изменить. Вот Чонгук и пытается теперь из последних, кажется, сил в надежде, что этого хватит.       Близость ничего не значила для него раньше, но не теперь.       Когда они с Тэхёном вновь встречаются на перроне, а потом едут к Чонгуку, не размыкая всё это время пальцев, близость становится ценной. Когда они молчат и просто смотрят друг другу в глаза — в эти самые моменты Чонгук ценит близость, как никогда прежде.       И дело вовсе не в касаниях, не в долгих разговорах или затяжном молчании. Дело не в физическом контакте и не в том, что они могут друг друга касаться, не спрашивая теперь разрешения, но не заходя дальше обозначенных безмолвно границ. Дело не в том, как под пальцами вспыхивают искры и как покрывается мурашками кожа, когда Тэхён проводит подушечкой пальца по очередной татуировке. Нет, это, безусловно, важное, но не первостепенное.       Гораздо важнее то, что эта близость заключается не в физическом контакте, а куда в более важном — том, что не видит человеческий глаз. Это то, что можно только почувствовать, но никому, кроме них двоих, такая роскошь не доступна. Это на том уровне, где заканчивается тело и начинается душа. Они открыты друг другу, они касаются не тел — самих душ — осторожно и бережно, чтобы не сломать, и это, по правде говоря, для Чонгука теперь самая большая ценность. И он не знает, чувствует ли Тэхён тот же трепет, ощущает ли такую же важность соприкосновения их внутренних миров, но смело надеется, что чувства у них одинаковые. Чонгук не знает, но очень хочет думать, что не он один так одержим природой их общения.       Это за гранью реальности, и это лучше всякого наркотика, потому что не приносит боли, и ломка не болезненная. Чонгука не тошнит и не хочется лезть на стену, он лишь чувствует сладкое предвкушение перед каждой встречей и позволяет себе думать о Тэхёне чуточку больше, чем раньше. Приятное чувство, не забирающее, не ломающее, скорее, наоборот — исцеляющее и отдающее.       — Насколько близко ты готов подпустить меня? — спрашивает Тэхён полушёпотом, заглядывая прямо в глаза.       Они лежат на кровати и всё, что отделяет их друг от друга — это маленькая пепельница между ними, по правде говоря, не представляющая из себя стоящее препятствие. Старший лежит на животе, подпирая рукой щеку; Чонгук — на спине, повернув голову к Тэхёну.       В квартире абсолютная тишина, только с улицы доносятся звуки машин и едва различимые голоса редких прохожих. В комнате полумрак, потому что старая лампочка, вкрученная в уродливую люстру, не даёт достаточно света. И Тэхён в этом тусклом освещении выглядит ещё более загадочным, чем всегда. Тэхён выглядит красивым. Чонгуку хочется разгадать его до конца.       — А ты? — задаёт встречный вопрос, дергая рукав тэхёнового худи, будто бы намекая.       — Ты хочешь знать, что под ним? — Чонгук неуверенно кивает, смыкая губы вокруг фильтра сигареты. Он уверен, что хочется знать, но не уверен в том, что Тэхён хочет того же. — Просто тело, — пожимает старший плечами.       — Ты бы не прятал «просто тело», правда?       — Люди слишком много значения придают телу, я не понимаю, почему. Это просто оболочка. Какая разница, как она выглядит?       Чонгук в ответ только жмёт плечами неопределённо и тушит сигарету о дно пепельницы. Он рассматривает Тэхёна совершенно беззастенчиво, и ему, да, смотреть на этого парня нравится. Тот не отводит взгляда, не прячет лицо, смотрит тоже в глаза, а потом привстает вдруг, и взгляд его меняется. Теперь он смотрит так, словно бросает вызов, понятный лишь ему одному.       Тэхён садится, опираясь на колени и, чуть подумав, тянет край худи вверх. Чонгук замирает.       — Я покажу тебе, — тихо говорит старший, поднимая кофту выше. — Надеюсь, ты оценишь степень моего доверия.       Его пухлые губы трогает кривая улыбка, а в следующую секунду он резким движением стягивает с себя худи, под которым ничего нет. Чонгук удивлённо приоткрывает рот.       Под худи ничего нет, но прячется так много.       Смуглая кожа рук вся покрыта кривыми шрамами, неровными полосами, тянущимися прямо по линиям вен. Они изгибаются и скрещиваются друг с другом, опоясывая запястья и предплечья белыми линиями. На руках, кажется, давно уже нет живого места.       На животе небольшой шрам неизвестного происхождения, потому что вряд ли Тэхён стал бы резать себя прямо там. По телу — на груди, ключицах, плечах — россыпь едва заметных пятен, которые остаются после гематом. Посередине, на груди — прямо под ключицами — выбито короткое «я» неровным шрифтом, перечёркнутое двумя полосами крест накрест.       Татуировка, каждый день меняющая смысл.       Чонгук приподнимается и, осторожно протянув руку, замирает. Он смотрит на Тэхёна с вопросом в глазах, а тот, ничего не отвечая, сам берет чонгукову ладонь и тянет на себя, позволяя холодным пальцам прикоснуться к коже.       Время, кажется, тоже замирает. Дыхание задерживают оба, просто глядя друг другу в глаза.       Чонгук аккуратно касается пальцем татуировки, обводя по кругу. Он чувствует, как кожа в этом месте покрывается мурашками, а Тэхён начинает дрожать. Чонгук понимает: никому прежде такое не позволялось, а потому смелеет и ведёт пальцем ниже, очерчивая пятна и шрам на животе, чтобы после провести пальцами по тонким запястьям и белым полосам на них. Тэхён стискивает зубы, но чужую руку, скользящую по его телу, не убирает. Чонгук, сказать честно, и сам готов отдернуть её, потому что внимательно следит за лицом старшего — страшно навредить.       Кожа под пальцами ощущается приятно, несмотря на неровности и шрамы. У Тэхёна много родинок, они рассыпаются по телу, создавая причудливые узоры, и Чонгук не может удержаться от того, чтобы коснуться их. Он сглатывает и вспоминает, что нужно дышать, а потом делает судорожный вдох и размыкает губы.       — Кто… кто сделал это с тобой? — спрашивает он, едва заметно кивая на следы от синяков. Про белые полосы не спрашивает, конечно, потому что ответ очевиден.       А Тэхён снова улыбается, но улыбка эта, словно карикатурная, больная, изувеченная, она сама, как пресловутый шрам — ещё один в дополнение к остальным.       — Ответ прямо перед тобой, — говорит Тэхен, и Чонгук понимает.       Маленькое «я» на его груди будто бы вспыхивает и принимает более четкие очертания.       Это клеймо, думается Чонгуку. Это клеймо, которое Тэхёну хочется вырезать вместе с проклятым внутренним «я», от которого одно только пепелище осталось. Чонгук Тэхёна понимает: ему хочется от себя такого избавиться, оставить только тело, тупую оболочку, мало на что годную. Избавиться от мыслей, терзающих сознание до крови, от всего, что так сильно тревожит, не давая спать по ночам.       Но вот ирония: от себя не избавишься даже на том свете, а туда Тэхён и не стремится. И куда бы он ни шёл, с ним везде будет это «я», от которого не спрятаться.       Желаемый покой не наступит.       — Насколько близко ты готов подпустить меня? — повторят Тэхён свой вопрос, пока рука Чонгука скользит по его запястью.       Пальцы замирают, останавливаясь на подушечке ладони. Тэхён не двигается, лишь смотрит из-под чёлки, ожидая ответа.       — Кажется, что ближе уже некуда, — отвечает Чонгук. — Никто не был ко мне ближе, чем ты.       — Я хочу ещё ближе, — звучит шёпотом, а потом Тэхён наклоняется, и дыхание младшего в тот же миг становится прерывистым.       Пальцы, до этого едва касающиеся ладони, обхватывают запястье. Тэхён перекидывает через Чонгука ногу, оказываясь у него на бёдрах, и наклоняется к лицу, рассматривая. Сплетает пальцы их рук и вжимает чонгукову ладонь в кровать.       — Позволишь? — спрашивает шёпотом, и всё вокруг, честное слово, гаснет. Тэхён смотрит на чонгуковы губы, а тот молчит, ощущая, как темнота словно сгущается. Лампочка будто выключилась, и всё, что сейчас видно — это блестящие янтарные глаза напротив.       Чонгук никогда не ценил близость. Но в этот момент он понимает, почему люди так много значения ей придают.       Вместо ответа он только слабо кивает и закрывает глаза, когда Тэхён опускается ещё ниже и касается своими губами его, вырывая из груди сбивчивый выдох. Чонгук сжимает ладонь Тэхёна сильнее, второй рукой цепляясь за его голое плечо.       Каждая клеточка тела, словно подожжённый фитиль — ещё немного и вспыхнет. Перед глазами только яркие вспышки света, ударяющие по сознанию не хуже наркотиков с одной только разницей — никакого вреда для нервной системы.       Поцелуй едва ощущается на губах вкусом недавно выкуренных сигарет и сладкого лимонада, который они пили прямо из горла. У Тэхёна тёплые губы, немного грубые, потому что кожа на них искусанная и повреждённая, но это ничего. Он мягко двигает ими, обхватывая нижнюю губу Чонгука, и тот, честное слово, падает куда-то в пропасть по ощущениям, из которой не выберется уже.       Во второй раз побороть ещё одну зависимость будет сложно.       Проходит всего секунд десять, прежде чем Тэхён отстраняется с едва слышным чмоком и прижимается своим лбом к чонгукову, разделяя с ним одно на двоих дыхание.       — Хочешь ещё ближе? — спрашивает Чонгук шёпотом, ведя пальцем вверх по щеке, задевая ухо, касаясь мочки и длинной сережки, не дающей покоя, кажется, с первой встречи.       — Хочу курить, — отвечает старший невпопад и, отстранившись, впрочем, не слезая с чужих бёдер, тянется за пачкой сигарет. Он закуривает и выпускает дым изо рта куда-то вверх, а после, опустив глаза, ловит чонгуков взгляд и улыбается, упираясь одной ладонью ему в грудь. — Ты покраснел.       — Жарко, — находит объяснение, но, конечно, щёки его вовсе не от жары пылают.       — Сними её, — хмыкает Тэхён, дергая край чонгуковой кофты.       «Сними её», — звучит так просто, а у Чонгука дыхание снова сбивается, но он изо всех сил не поддаётся волнению.       Когда он последний раз был настолько близок с кем-то? Ещё в прошлой жизни, да и он ничего почти не помнит — был под кайфом, после которого очнулся на больничной койке с желанием умереть. Тогда кружило, кажется, голову или это кружилась комната, уже не понятно. С кем он был — не помнит. Всё будто нереальное, из какого-то сна или его фантазий. Может быть, это была галлюцинация, вызванная наркотиками, или он вовсе всё придумал. Теперь уже не узнать.       А сейчас всё ощущается слишком реальным. Тэхён, сидящий на его бёдрах, с сигаретой между губ, обнаженный — не только телом, но и душой; поцелуй со вкусом сигарет и горечи, идущий откуда-то изнутри; руки, блуждающие по телу осторожно, почти невесомо, изучающе словно; желание поцеловаться ещё раз, разделить ещё одну сигарету, вновь почувствовать губами этот вкус, зайти чуть дальше, позволить чуть больше, стать чуть ближе.       Чонгук приподнимается, принимая сидячее положение, оказываясь с Тэхёном едва не нос к носу. Он смотрит в глаза старшему, медленно стягивая с себя кофту. Улыбка Тэхёна превращается в ухмылку.       Что они творят?       Какая разница, если им хочется?       Тэхён протягивает свою сигарету младшему, позволяя глубоко затянуться. Свободной рукой проводит по татуировкам, изучая их взглядом, пока Чонгук взглядом изучает его.       Теперь всё совсем иначе. Изменения ощущаются в воздухе слишком явно.       Чонгук выдыхает сизый дым в губы Тэхёна, прежде чем снова столкнуться с ним в поцелуе, становясь смелее. Ладони ложатся на худые бёдра, дыхание вновь сбивается, становится жарче, воздуха не хватает.       Тэхёном не надышаться.       Не глядя, Чонгук тушит сигарету, чтобы после сжать пальцами бёдра, а затем обхватить тонкую талию и провести пальцами по линии позвоночника, глотая выдох, тонущий в поцелуе.       Насколько далеко они готовы зайти? Насколько близко они готовы подпустить друг друга?       Тэхён, вразрез с хрупким образом, совсем не церемонится: ладонью сжимает шею, а пальцами второй руки зарывается в отросшие на затылке волосы и оттягивает, прикусывая нижнюю губу. Его язык обжигает, зубы царапают кожу, но Чонгуку так нравится, господи, ему правда так нравится. Он плавится в чужих руках, позволяет себе глухие стоны в чужие губы и чувствует возбуждение, нарастающее внизу живота.       Когда он чувствовал подобное в последний раз, уже не вспомнит, но сейчас вспоминать об этом и не хочется. Забыться — вот единственное желание. Потеряться в чужих руках, голосе, губах, запутаться пальцами в волосах без возможности выбраться, задохнуться одним на двоих воздухом.       Чонгук выгибает шею, когда Тэхён опускается губами к подбородку и ведёт по линии челюсти, а после спускается рваными поцелуями к шее, болезненно прикусывая кожу. Здесь нежности ни на грамм, а это всё равно ощущается особенно, совсем не так, как раньше и с другими. Может быть, другие были не теми, Чонгук не знает, но сейчас теряется в собственных ощущениях, хватая губами воздух, а руками — чужие плечи, исполосованные шрамами.       Так правильно. Так чертовски правильно.       — Насколько близко, Чонгук? — шепчет Тэхён, ведя рукой по груди вниз, к животу, очерчивая пальцами то, что осталось от когда-то идеального пресса. Чонгук втягивает живот, покрываясь мурашками. Тонкие пальцы старшего ползут ниже, к кромке привычных карго. — Как далеко ты готов зайти?       Шёпот опаляет кожу. Чёртов змей-искуситель, думает Чонгук, стискивая зубы.       Он готов зайти далеко. Так далеко, чёрт возьми, насколько это возможно.       Тэхён не ждёт ответа, целует снова, наваливаясь на Чонгука своим телом, сплетая руки, губы, языки. Очерчивает ряд зубов и скользит дальше, бегая пальцами по разгоряченной уже коже. Чонгук, кажется, плавится. Чонгук, кажется, сгорит прямо сейчас.       Чонгук, кажется, даже от наркотиков подобной эйфории не ощущал.       Это пугает, ужасает. Это кажется неправильным, это должно быть неправильным. Это, кажется, не должно между ними происходить, не должно заходить так далеко, но кто их остановит? Кто остановит Тэхёна, который, теряя голову, жарко дышит прямо в рот, а потом, вырывая изо рта Чонгука протяжный стон, скользит собственным возбуждением по паху младшего, кусая за губу.       Происходящее не неправильно, пусть таким и кажется. Чонгуку плевать на неправильность, на всё плевать. Они, да, неправильные, сломанные и сломленные, не знающие нормальной жизни, забывшие о понятии нормальности в принципе. Оба покалеченные и сами себе судьи, палачи, вершители судеб. У обоих под рёбрами безжизненное и пустое, а они, господи, умудряются ещё чем-то друг с другом поделиться, что-то отдать, когда у самих за душой ничего. Да и души, кажется, уже тоже нет, только темнота и увечья, рубцы и шрамы. А они отдают, забирают и снова отдают.       Разве это неправильно?       Тэхён мажет губами по шее, прикусывает, оставляя багровый засос, и Чонгук понимает — готов. Он готов на всё и плевать ему, какие будут последствия. Не хочет думать. Он так много удерживал себя от всего последние два года, так много запрещал, ругал, унижал сам себя, ненавидел и не позволял ощутить хотя бы подобие чего-то позитивного. А теперь, обнимая Тэхёна за талию, позволяя ему себя целовать, трогать, кусать, вылизывать, готов отпустить — себя, эмоции, всё.       Плевать, плевать, плевать. Какая разница, что будет потом, если сейчас до безумного хорошо? Какая разница, сколько ещё боли он испытает, если сейчас отдаст себя этому парню, который понимает его так, как никто и никогда, кажется, не понимал.       Чонгук отстраняется. Заставляет себя отстраниться и натыкается на непонимающий тэхёнов взгляд, а потому спешит успокоить:       — Я хочу, — шепчет еле слышно, ловя возбужденный взгляд янтарных глаз.       — Уверен?       — Я ни в чём не уверен, но какая разница? Просто дай мне пятнадцать минут, и я вернусь, ладно?       Тэхён нехотя слезает с чужих бёдер, но всё равно целует ещё раз — просто потому что хочется. Чонгуку хочется тоже, он и отвечает.       — Не передумаешь? — спрашивает шёпотом, цепляя пальцем подбородок старшего, когда встаёт с кровати.       — А ты? — в янтарных глазах ни страха, ни сожаления — только бесконечное желание.       Чонгук не отвечает ничего. Соблазн остаться слишком большой, но ему нужно время, чтобы подготовиться, так что он разворачивается и идёт в ванную. Он готов внутренне, знает, что должно произойти и пойдёт на это, если не передумает Тэхён. Старшему тоже нужно время — осознать и осмыслить. Они не в том положении, чтобы совершать нечто необдуманное, пусть и хочется очень.       В зеркале напротив — красное лицо с опухшими губами и растрёпанными волосами. Чонгук действует, пребывая в крайне туманном состоянии, но старается сосредоточиться — не хочет сделать больно ни себе, ни Тэхёну, пусть и к боли оба равнодушные до отвратительного. У Чонгука в глазах какие-то искры непонятные, возбуждение плещется, и он, говоря честно, себя таким давно не видел.       Что Тэхён с ним творит? А что он творит с Тэхёном? К чему это всё приведёт и чем закончится?       Чонгук не хочет думать. Чонгук не хочет, чтобы заканчивалось.       Он выводит незамысловатый узор на запотевшем зеркале, прежде чем натянуть домашние штаны прямо на голое тело. Какая разница, если придётся раздеваться? Ему жарко, волосы липнут ко лбу, а возбуждение проходить даже не думает, так что, когда он возвращается в спальню, ему страшно, что Тэхён вдруг передумает. Это похоже на одну огромную ошибку, а им — людям без прав на эти ошибки — следует быть осторожными. Им — людям, не знающим, что такое осторожность — плевать абсолютно.       Тэхён ждёт Чонгука на кровати в том же положении, в котором и был — сидит по-турецки и смотрит в одну точку. Взгляд его фокусируется, когда младший переступает порог комнаты и подходит к кровати. Кажется, что колени немного подрагивают, а, может быть, это дрожит не он вовсе. Может, эта дрожь у них на двоих одна, и так тому и быть — поделят, жалко разве? Тэхён едва заметно ведёт уголком губ, оглядывая Чонгука, а потом, встав на колени, подползает к нему и смотрит снизу вверх — доверчиво, преданно.       Невероятно.       Тонкие пальцы медленно шагают по запястью, очерчивая контуры чернильных узоров — кожа в этих местах покрывается мурашками, а Чонгук не отводит взгляда тоже. Тэхён такой красивый, непозволительно красивый, даже если сломанный и изувеченный. Он красивый с этими шрамами, со следами от гематом, с блеском в глазах, угловатым худым телом и болезненной бледностью, пусть кожа у него и смуглая. Красивый с россыпью родинок, растрёпанными волосами, торчащими из-под кожи рёбрами и татуировкой под ключицами.       — Не передумал? — шепчет снова, протягивая зажжённую сигарету Чонгуку. Они курят одну на двоих, глубоко затягиваясь, зная, что должно произойти дальше, если никто из них не отступит.       Оба готовы пойти на попятную, если того захочет другой. Оба готовы остановиться, если одному из них это нужно.       Говоря по правде, это не нужно никому.       — А ты? — возвращает вопрос Чонгук, пока зарывается пальцами в серебристые волосы. Они на ощупь отчего-то мягкие, рассыпаются под ладонью.       Тэхён забирает сигарету у младшего прямо изо рта, затягивается ещё раз, прежде чем потушить всё о ту же пепельницу.       Чонгук ответа не получает, зато получает нечто иное, заставляющее задержать дыхание, втянуть живот, поджаться и стиснуть зубы.       Губы старшего скользят по груди, очерчивают ключицы, целуют татуировки. Пальцы бегут по коже следом, губы спускаются ниже. Тэхён оставляет мокрые поцелуи повсюду, задевает соски, срывает глухие стоны. Чонгук закидывает голову назад, устремляя взгляд в потолок: смотреть на Тэхёна сейчас — чёртово самоубийство. Его зубы оставляют болезненные укусы, язык их зализывает. В этом удовольствия слишком много, в нём захлебнуться хочется.       Когда тонкий палец цепляет резинку штанов, а вторая рука цепляется за бедро, Чонгук чувствует, что дороги назад больше нет. Её, в общем-то, никогда не было, но до него сейчас только доходит — с самого начала всё шло только к этому. Привязанность, желание поговорить, узнать, открыть, разгадать; стремление провести больше времени вместе, заботиться, согревать; необъяснимая тяга отдать всё, что есть. Он сейчас хочет отдать единственное, что у него есть — самого себя. Не жалко, честно. Для Тэхёна не жалко.       С кем ещё может быть вот так? Так правильно и хорошо, без животной страсти и дикого желания обладать, подчинить или подчиниться. Вот так на равных, позволяя друг другу открыть чуть больше, зайти немного дальше, не боясь потом пожалеть об этом. Ладно, немного, может быть, всё же страшно, но разве бывает иначе? Новое страшно всегда, а когда ты и так разбит, то это страшнее в разы, но Чонгуку кажется, что им с Тэхёном удастся недостающие кусочки друг друга найти и поставить на место. Если нужно будет, собственными поделятся.       Чонгук думал, что погас давно уже, выскоблил из себя жизнь и всё, что к ней прилагается — какие-то желания, эмоции, чувства. Остались депрессия и агрессия, которые выплёскивать некуда. Он потух за считанные секунды, как спичка, а потом ещё дотлевал долгое время, сам себя хороня.       А потом случился Тэхён.       Тэхён теперь зажигает в нём звезды.       И в совершенно, возможно, неподходящий момент — когда губы старшего смыкаются на возбуждённом чонгуковом члене — он отпускает всё: страхи, сомнения, рой беспокойных мыслей. Он отдаётся ощущениям, эмоциям, моменту. Больше не страшно. Больше не мучает.       А чуть позже, когда Тэхён нависает над ним, находясь в нём так глубоко — во всех, чёрт возьми, смыслах — Чонгук понимает: лучше уже не будет. Лучше никогда не было. Лучшее только сейчас.       И если бы это можно было остановить, повернуть время вспять и всё изменить, Чонгук уверен — он бы все силы бросил на то, чтобы прийти к тому, что происходит сейчас. Он зависим, да, признает и принимает, больше не боится, пусть во второй раз с зависимости не соскочит, а врачи зависимость от людей не лечат.       Может быть, ему нужно быть зависимым, чтобы чувствовать себя живым?       Потому что именно так он себя чувствует.       Живым.       Настоящим.       Впервые в жизни нужным.