6:13

      Квартира пустая и холодная. Свет исходит только от зажжённой сигареты, которую Чонгук удерживает дрожащими от всё того же холода пальцами, глубоко затягиваясь. Он сидит на кровати, уставившись в одну точку, и думает.       Он думает слишком много последние дни, и все его мысли, сколько бы он ни гнал их в другом направлении, всегда возвращаются к Тэхёну. Это бесконечный круг, который он не может разорвать, снова и снова возвращаясь к одному и тому же. Кажется, его сознание играет какую-то злую шутку, дёргает за ниточки на криво наложенных швах поверх саднящих душевных рубцов, пуская кровь без какого-либо намёка на пощаду. Чонгуку кажется, он изнутри гниет, потому что всё болит и ломит невыносимо от этих мыслей, от пустой квартиры, от отсутствия у него Тэхёна.       Прошло пять дней, это шестой. По ощущениям прошла целая вечность. Тэхёна не видно и не слышно, Чонгук по-прежнему не знает, где он и что с ним. Исчез, будто его никогда и не было, будто всё приснилось, и если это был сон, Чонгуку хотелось бы уснуть и никогда больше не просыпаться. Когда он закрывает глаза, то в голове возникает один и тот же образ, но Чонгук знает — это нереально, и от этого только хуже. Добить себя он не решается, жить всё ещё хочется, пусть сейчас это и тяжело. Бывало тяжелее, но сталкиваться с этим вновь — задача не из лёгких.       У него внутри всё равно эта дурацкая надежда живет. Он думает, что они снова встретятся обязательно, и только это удерживает его от падения в пропасть, хотя, казалось бы, куда ещё ниже. Он так разбит, господи, так сильно разбит, даже удивительно, что его кости всё ещё целы. Он пал так низко, ударился так больно, приземлился неосторожно и внезапно и не знает, как теперь подняться и где взять на это силы. От него и так только оболочка была — пустая и безжизненная, а теперь и от неё, кажется, ничего не осталось.       И всё, чёрт возьми, из-за одного человека. Из-за человека, который внезапно стал таким значимым, что Чонгук не знает, как ему поступить дальше.       Может быть, всё это от глухого одиночества и долгого чувства тоски? Может быть, он поэтому так привязался? Хотел быть нужным, чувствовать себя не бесполезным, хотел для кого-то что-то значить и когда ему дали это почувствовать, а потом отобрали внезапно, он разбился в очередной раз и неизвестно, сможет ли опять себя собрать. Чонгук ведь далеко не образец силы, в нём стержня уже давно нет и он, конечно, собой не должен был так рисковать, не должен был придавать столько значимости их отношениям, которых толком даже и не было.       И это так всё глупо, думается ему, так неправильно и нечестно, что обидно даже. А Чонгук всё храбрится и пытается заставить себя думать, будто бы всё в порядке и произошедшее абсолютно нормально, только поверить в это не может, потому что знает — это чистой воды ложь, которую он сам себе пытается скормить. Потому что, говоря по правде, всё не в порядке, и он тоже не в порядке.       В порядке ли Тэхён? Не знает и за это тоже беспокоится, наплевав на своё состояние. Кому из них больше нужна помощь? Обоим, вероятно.       Чонгук докуривает и, затушив сигарету, оставляет окурок в пепельнице, а сам ложится поверх одеяла, сворачиваясь в клубок. Обнимает колени руками и дрожит, утыкаясь носом в подушку. Он такой жалкий, бесполезный и одинокий, что это смешно даже, так что он, да, усмехается, а потом чувствует, как мокнут от глупых слёз ресницы. Отвратительно.       Жалко. Он выглядит жалко. Чувствует себя жалко.       Это омерзительно, но от себя не сбежать. Чонгук заперт сам в себе, в этой пустой холодной квартире, в бардаке, устроенном самим же. Он в своей голове заперт и мыслях, которые покоя не дают. Уснуть бы и забыться. Может, стоило бы напиться. Может, стоило бы и вовсе вернуться к наркотикам и снова вытолкнуть одну зависимость другой, но Чонгук об этом не думает даже. Он не для этого столько сил вложил в собственное лечение. Лучше уж загибаться без человека, чем от наркотиков.       Зависимость от человека, на самом деле, больше не кажется менее опасной, чем от наркотиков. Но из двух зол выбирают меньшее, а Чонгук думает, что меньшее это человек. У него всё ещё есть надежда на хороший исход.       Вибрация телефона заставляет вздрогнуть и распахнуть глаза. Чонгук шарит рукой по кровати, нащупывая смартфон.       Что, если это Тэхён? Что, если он каким-то чудом раздобыл номер телефона Чонгука и звонит сейчас?       Шансы конечно безбожно малы, но вдруг это действительно так.       Чонгук, конечно, полный дурак, раз надеется на такое, и он убеждается в этом, глядя на экран телефона. Свет от него больно бьёт по глазам, заставляя щуриться.       Мама.       Вот что написано на экране телефона.       Последний раз она звонила ему, кажется, целый год назад. Она никогда не звонит ему. Она даже на сообщения никогда не отвечает, поэтому Чонгук удивляется, шмыгая носом и смаргивая слёзную пелену с глаз. По экрану тем не менее ведёт пальцем, отвечая на звонок. Прижимает телефон к уху и кажется не дышит даже.       Зачем она звонит?       — Привет, Чонгук, — раздаётся негромко, и Чонгук вновь вздрагивает, пронизываемый мурашками от звука родного голоса.       Он поджимает колени ещё ближе к себе, обнимает их свободной рукой и едва сдерживается, чтобы не всхлипнуть.       До этого момента он не осознавал в полной мере, насколько сильно ему нужно было услышать этот голос — всё ещё мягкий и тёплый, несмотря на всё произошедшее и явно испорченные между ними отношения. Голос матери — родной и до безумного знакомый — заставляет сердце сжиматься.       — Привет, — отвечает сипло в нелепых попытках сделать голос нормальным. Мать волновать не хочется, хотя неизвестно ещё, будет ли она волноваться. — Что случилось? Почему ты звонишь?       В трубке слышится вздох — грустный будто бы, беспокойный.       — Просто звоню, — слышится из телефонной трубки, и Чонгук хмурится недоверчиво, потому что «просто» мать звонила ему ещё в прошлой жизни. В этой — однажды, но совершенно, конечно, не «просто».       — Так не бывает, — шепчет Чонгук, часто-часто моргая.       Он не поверит в это, не поверит в то, что мама действительно звонит ему просто так, потому что это не про их отношения. У них нет простых разговоров, где они интересуются друг у друга делами и новостями, где мама зовёт в гости и интересуется, хорошо ли её сын питается. Она никогда не интересовалась напрямую у него, как проходит лечение и нужна ли ему помощь. Она никогда не хотела с ним общаться, и это нет, не упрёк вовсе, а просто констатация факта, который Чонгук принял и с которым смирился. Это нормально, он так привык. Он понимает.       Он сам виноват.       — Чонгук, я…       — Раньше ты никогда не звонила просто так, — замечает Чонгук без попытки упрекнуть. Просто говорит, и от этого да, в груди ломит ещё сильнее.       Чонгук свою мать не осуждает и никогда не будет. На самом деле, единственный, кого он всегда будет осуждать — это он и никто больше. Врач говорит, что от этого избавляться надо, а он не может, да и не хочет, вероятно. Кого тогда ему винить?       — Прости, — отвечают ему с явной грустью в голосе. — Я хотела узнать, как ты?       «Честно? Невыносимо. Я разбит и скучаю так сильно, что мне кости выламывает этой тоской, и я совершенно не знаю, что мне делать. У меня дрожат руки и болит сердце, и всё это из-за одного человека. Разве так бывает? Разве так должно быть? Я скучаю, мам. Я просто очень сильно скучаю и мне плохо».       — Я в порядке, — почти шепчет в ответ неприкрытую ложь, сдерживая слёзы. — Со мной всё хорошо.       — Точно? Что с твоим голосом? Ты плачешь? — В голосе матери волнение неподдельное, и Чонгук всхлипывает внезапно даже для себя самого, а потому пытается этот всхлип заглушить подушкой и шмыгает. Не хочет, чтобы мама волновалась, он и так доставил слишком много хлопот.       «Да, я плачу, мам, потому что мне плохо, и я это не контролирую. Мне интересно, чувствует ли себя так же плохо Тэхён или у него всё хорошо, я даже узнать не могу. Но, знаешь, я хочу, чтобы у него всё было хорошо, чтобы он улыбался, а я… Я привык, мам, ты знаешь. К боли, говорят, не привыкают, а я, кажется, привык, потому что терплю. Наверное, кто-нибудь глупый сказал бы, что я сильный, а я думаю, что я слабый, потому что слышу, как трещу по швам. Ещё немного и совсем сломаюсь кажется…»       — Нет, я просто… Просто немного простудился, но уже лечусь, — старается придать голосу бодрости. Ему кажется, что успешно, но он, да, опять сам себя обманывает, и маму обманывает тоже совершенно бессовестно. — Как у тебя дела?       — Я скучаю по тебе, Чонгук, — слышится совсем тихое, но такое ласковое и родное, что Чонгук прикрывает глаза. — И папа тоже, и Чонхён. Я… Просто звоню, чтобы попросить у тебя прощения. За всё. Я знаю, что извинений не будет достаточно, но я надеюсь, что ты сможешь простить нас когда-нибудь. Мы много ошибок совершили по отношению к тебе, мы не должны были бросать тебя, — женщина делает судорожный вдох, а потом добавляет: — Я не должна была тебя бросать.       В другой момент Чонгук, честно, обрадовался бы. Он так долго пытался наладить отношения с семьёй, а потом просто бросил, потому что не было результата. Теперь мама сама звонит ему за тем же, а он не может и слова из себя выдавить. Молчит, давится слезами солёными, которые с щёк на губы падают, болью своей упивается, обнимает себя одной рукой, и ему ничего не хочется, кроме как позорно разрыдаться матери в трубку и всех своих монстров наружу выпустить. Они устали взаперти, Чонгук устал быть взаперти, прятать всё наболевшее и всё, что беспокоит и мучает так сильно. Хочется выпустить.       Но, говоря честно, он не сделает этого с матерью, не сделает этого с семьёй. Он даже с доктором не сможет поделиться. Только с Тэхёном. Он привязал Чонгука к себе так сильно, что это почти больно, а теперь исчез, и где его искать, неизвестно. А Чонгук все силы на это бы бросил. У него их мало, не осталось почти, но он нашёл бы. — Это ничего, — хрипит в ответ, жалко пытаясь улыбнуться. — Я не виню вас, всё хорошо. Это я должен просить прощения у вас.       «Вы мечтали об идеальном сыне, а получился я. И мне тоже хотелось быть для вас идеальным, тем сыном, которым гордятся и хвалятся перед друзьями и знакомыми. У меня не получилось, и это только моя вина».       Он молчит об этом, кажется, слишком громко. Тишина слов его самого оглушает, но он молчать продолжает, хотя должен высказаться, но причинять боль матери кажется слишком кощунственным. Он и так сделал достаточно.       — Не нужно, — говорит мама. — Я люблю тебя, Чонгук-и, слышишь?       Ласковое «Чонгук-и» бьёт слишком больно и вырывает из груди новый всхлип. Его последний раз так называли ещё в школьные годы, и это, боже, так невыносимо слышать сейчас.       Должно ведь стать легче, да? Сейчас что-то хорошее происходит, а Чонгуку от этого хуже только. Он в полной мере наслаждаться этим не может, радость едва уловимая, где-то на кончиках пальцев, а он её не чувствует почти. Но всё же улыбается, прижимая телефон ближе.       — Я тебя тоже люблю, мам, — громким шёпотом, чтобы после сорваться на какой-то жалостливый скулеж и отвратительный плач.       Сил сдерживаться больше нет. И он плачет обо всём невысказанном, продолжая молчать. Слушает ласковый голос матери, глотает солёные слёзы и всё думает о Тэхёне — парне, который что-то перевернул в нём, а потом исчез, потому что Чонгук опоздал.       Он плачет негромко, стараясь заглушить слёзы, а они всё катятся и катятся по щекам, порождая всхлипы. Шмыгает носом, слушает мать, отвечает что-то сквозь слёзы, проваливаясь в собственные страдания всё глубже. Ему с этого дна, кажется, никогда не выбраться, а он всё пытается, барахтается, не позволяя себе утонуть, потому что знает: если утонет, то уже не выплывет. Знает, что завтра утром проснется и дальше жить будет, собирать себя по кусочкам, вправлять душевные переломы и затягивать раны новыми кривыми шрамами, потому что так надо, потому что сдаваться нельзя. Всегда есть надежда. У него её слишком много.       Но сейчас Чонгук позволяет себе эту слабость — плакать в трубку матери под её утешающий голос. А она всё повторяет и повторяет что-то о том, что всё будет хорошо, наладится обязательно и боль пройдет. Всегда проходит. В этой жизни всё проходит, а ты, говорит, остаёшься, и это ценность великая, которую растерять ни в коем случае нельзя. А Чонгук наученный, он знает всё о ценности и о себе тоже, и о том, что он сам своей судьбы вершитель. Просто собраться надо, зубы стиснуть и дальше идти, потому что ничего другого не остаётся.       Он, пусть разбитый и сломанный, себя соберёт снова, силы найдет, если надо будет. А если потребуется, по кирпичику себя разберёт и заново построит.       Разбитую вазу, говорят, не склеишь.       А разбитого человека склеить возможно?