6:13

      Разговор с матерью придает Чонгуку сил. Не для того, чтобы двигаться дальше пока что, увы, хотя, может быть, так было бы лучше, но планы у парня другие. Он отчётливо понимает, что двигаться дальше не сможет. Не без Тэхёна. Пока не узнает, куда тот исчез, не поговорит с ним — не сможет продолжать жить так, словно ничего и не было.       Надо уметь отпускать, говорят. Надо уметь не держать в себе эмоции, чувства и мысли; говорят, нельзя копить и хранить в себе что-то, что тяготит; не нужно держаться за исчезнувшее. Говорят, да, но Чонгук слушать не собирается. Он не может просто взять, выбросить из головы, как ненужный мусор, забыть и жить дальше. Потому что Тэхён — не мусор, никогда им не был и никогда не станет. Он в жизни Чонгука стал слишком значимым и важным, чтобы просто так от него отказаться.       Чонгук с усмешкой думает, что его врач назвал бы это положительной динамикой в лечении. Его рвение, появившееся теперь, отыскать этого парня, вновь встретиться с ним, его желание делать что-то ради этого — положительная динамика. Но доктору Чонгук не рассказывает ничего, кроме того, что поговорил с матерью, и они вроде бы помирились или как это лучше назвать. Про Тэхёна он молчит, но, впрочем, подозревает, что врач и так в курсе — центр не то чтобы большой, врачей и пациентов в нём тоже не то чтобы очень много, ну а доктора — народ, как известно, неглупый. Особенно мозгоправы. Особенно такие одарённые, как его, Чонгука, врач.       На сегодняшнем сеансе Чонгук ведет себя достаточно спокойно и даже, кажется, уверенно. Он делится тем, что тошнота и головокружение от таблеток прошли; подробно пересказывает разговор с мамой под размеренные кивки врача и упоминает вскользь, что стал чаще выходить на улицу, что, в общем-то, недалеко от правды, и не важно, что выходит он только за тем, чтобы осмотреть небольшой двор своего дома в глупой надежде наткнуться там на Тэхёна. А вдруг?       Это загадочное «вдруг», конечно, не наступает, но надеяться Чонгуку никто не запрещает. Наоборот поощряют. Надежда вроде как помогает.       В этот четверг, с самого утра, когда Чонгук включал свой ноутбук, чтобы немного поработать, его вдруг осенило одной до больного простой мыслью — он и Тэхён посещают один и тот же центр, просто в разное время, поэтому они не пересекаются. Тэхён больше не ждет его на перроне, но ведь так быстро сменить центр он вряд ли смог бы. Чонгук подумал, что может быть два варианта развития событий: первый и неприятный — Тэхёну просто надоело с Чонгуком общаться, и он стал младшего избегать; второй тоже неприятный, но вселяющий маленькую надежду — есть какие-то обстоятельства, по которым Тэхён исчез.       И вот этот второй вариант Чонгука воодушевляет. Хорошие это обстоятельства или плохие, что бы там ни случилось, он должен выяснить, иначе, кажется, не успокоится до конца жизни: так и будет вспоминать парня с голубыми линзами, серебристыми волосами и длинной серьгой в ухе. Может быть, это одержимость, Чонгук не будет против. Пусть так, плевать. Какая, к чёрту, разница, если ему с Тэхёном было хорошо? Ну, а если вдруг Тэхёну с ним не было — Чонгук его отпустит.       Надо, говорят, уметь отпускать. Чонгук не умеет, но ради Тэхёна, пожалуй, сможет научиться.       И вот в четверг, полный решимости, он после сеанса сидит в коридоре, перебирая пальцы, и ждёт Сыльги, у которой вроде как должен быть перерыв через несколько минут — Чонгук слышал, как она говорила об этом доктору. Так что он терпеливо ждет, разглядывая то стены центра, увешанные незамысловатыми картинками и украшенные живыми растениями, то пялится в кафельный пол. Иногда Чонгук обращает внимание на пациентов, коих здесь в это время уже немного. Его этаж — третий — для тех, у кого есть шансы жить нормальной жизнью. Здесь наблюдаются те, кто самое страшное уже пережил и теперь им просто нужна помощь, чтобы вернуться к повседневной рутине, избавиться от кошмаров прошлого и просто жить дальше. Пациенты здесь спокойные, молчаливые, ходят тихо, кто-то даже улыбается и оживлённо разговаривает с медсестрами или друг с другом. Чонгук из первых — ни с кем не знакомится, сидит молча и терпеливо ждёт.       Центр похож на этакую лестницу — с пятого по первый этаж как этапы выздоровления. Правда, говорят, те, кто оказывается на пятом, на первый спускаются крайне редко. Чонгук там не был. Ему повезло попасть на четвертый, и пусть его, да, и к кровати привязывали, и таблетками кормили насильно, и наблюдение вели за ним двадцать четыре часа в сутки, это ещё не самое страшное. На пятом, говорят, страшнее гораздо, но Чонгук точно не в курсе, что там — попросту не интересовался, радуясь, что сам туда не угодил. Оттуда, говорят, дорога только на тот свет.       Доктор говорит, что совсем скоро Чонгук сможет спуститься ещё ниже, стать еще ближе к выздоровлению, попасть на второй этаж центра. Там уже не психиатрия, просто психологи. Там научат жить без препаратов и засыпать по ночам самостоятельно. Чонгук соврёт, если скажет, что не ждет этого. Путь до первого этажа такой длинный, и он, конечно, устал, но здесь, кроме как медленного пути, другого нет. Выздороветь за короткий срок невозможно, а вот погубить себя за считанные дни — вполне реально, и это, думается Чонгуку, крайне несправедливо.       Чонгук едва не упускает из виду Сыльги, пока разглядывает какую-то болезненно бледную девушку, худую, как веточка, с дрожащими руками и впалыми скулами. Вероятно, это булимия или анорексия. Выглядит жалко, но Чонгук может понять, пусть таким никогда и не страдал. Всё это тоже о душевном и моральном, том самом, которое отражается на физическом, поэтому нельзя просто взять и запихнуть в неё еду, сказав прожевать и проглотить. Нельзя просто накормить, нельзя заставить есть так же, как и наркоману нельзя просто сказать перестать принимать запрещенные вещества. Нет, сказать, конечно, можно всё, что угодно, но гарантии, что это не станет очередной душевной травмой, никакой нет. Чонгук давно сделал вывод — со словами нужно быть крайне осторожным, они порой ранят похуже ножей.       Сыльги выходит из кабинета, и Чонгук, едва не упустив её, подрывается с места, чтобы нагнать девушку. Та, хоть и удивляется, но вида не подаёт — улыбается приветливо и вопросительно смотрит на пациента, что выше неё на целую голову.       — У тебя есть время? — немного робко интересуется Чонгук, когда девушка сворачивает за угол, попутно стягивая с себя форменный халат. — Я много не займу.       Сыльги вешает халат у стойки медсестёр, накидывает сверху тонкое пальто и забирает оттуда небольшую сумку, вешая её через плечо. Она оглядывает Чонгука с любопытством и пожимает плечами.       — У меня есть час на перерыв и нет компании, — отвечает она. Возможно, любая другая медсестра на её месте Чонгуку бы такого не сказала, но у них, кажется, сложились около дружеские отношения за время пребывания парня в клинике. Сыльги видела его, кажется, во всех возможных состояниях. — Пойдешь?       Чонгук конечно же соглашается, и они спускаются вниз, на улицу. Погода уже совсем холодная, воздух солнцем не прогревается, да и ветер какой-то уж совсем беспощадный. Помимо прочего, часто идёт дождь, и лужи под подошвой кроссовок противно хлюпают. Чонгук теперь уже привычно тянет капюшон худи на голову — от Тэхёна, вероятно, научился — и суёт руки в карманы чёрного бомбера. Сыльги рядом с ним тоже ёжится, так что они ускоряют шаг.       Кафе неподалеку от центра уютное. Чонгук ранее в нём не бывал, потому что сначала поводов не было, а потом каждый раз он спешил на перрон, чтобы встретиться с Тэхёном. Сегодня он не спешит — знает уже, что его там никто не ждет. Хотя, конечно, вдруг Тэхен сегодня появился бы, а Чонгука снова нет. Но парень старается мыслить рационально и сомневается в том, что Тэхён внезапно именно сегодня появится на перроне. Чудес не бывает.       Столик занимают в углу по просьбе Чонгука — ему так комфортнее, он не любит большого скопления людей и чужие взгляды. Заказ делают быстро, долго ждать не приходится, потому как посетителей не очень много. Чонгук заказывает горячий крепкий кофе, несмотря на то, что будет потом морщиться от горечи на языке; Сыльги просит холодный суп и чай. Они молчат, пока ждут заказ, и Чонгук рассматривает свои руки, пока медсестра напротив рассматривает его. Чонгук чувствует пронзительный взгляд и продолжает молчать.       С чего он должен начать? Он не знает, о чём именно должен спрашивать. Может быть, Сыльги вообще не знает никакого Тэхёна и всё это зря. Чонгук понятия не имеет, у кого Тэхён наблюдается, а пациентов, пусть их и мало, знать поимённо невозможно. Может быть, это очередная дурацкая идея, думается Чонгуку, но он отступать не намерен — не сейчас, когда уже сидит перед Сыльги с ворохом мыслей в голове, среди которых ярко выделяется тэхёново имя. Оно бьёт в голове набатом вот уже который день, и Чонгук места себе не находит от неизвестности. Ему бы только немного информации и спокойствия, о большем не просит.       Им быстро приносят заказ, и Чонгук прикладывается губами к горячей кружке, обжигая язык и ожидаемо морщась от горького вкуса. Зато кофе помогает взбодриться и собраться, потому он смотрит на Сыльги уже более осмысленно, чётко, пытаясь сформулировать в голове волнующий его вопрос.       Впрочем, рта он раскрыть не успевает, Сыльги первая нарушает тишину между ними.       — Ты же не просто кофе попить со мной пошел, да? — спрашивает она, не сводя проницательного взгляда с парня напротив. — Выкладывай. Ты можешь мне доверять, ты же в курсе?       — Да, я просто, — Чонгук пожимает плечами, — не знаю, как именно задать вопрос. Это… не связано с моим лечением, это скорее личное.       — Ну, мы каждый сеанс выслушиваем твое личное, — усмехается девушка, наматывая лапшу на палочки. — Ты знаешь, грани стираются, когда ты работаешь психотерапевтом. Я — не твой доктор, Чонгук, но и осуждать не стану, понимаешь?       Чонгук улыбается слабо и кивает — понимает. От этого понимания легче не становится, правда, потому что, говоря честно, никто и никогда не даст Чонгуку большего осуждения, чем то, которое он даёт себе сам. Никто не осудит его сильнее, чем он сам.       — Я познакомился с одним парнем, — говорит Чонгук немного смелее, — но мы не обменялись контактами. Мы общались какое-то время, — внутренне он усмехается этому «общались» — его тело всё ещё помнит горячие прикосновения и мокрые поцелуи, отпечатавшиеся в сознании слишком ярко, — а потом он исчез. Он тоже наблюдается в центре. Его зовут Тэхён, это всё, что я знаю. Я хотел спросить о нём.       Сыльги прекращает жевать и сглатывает, распахивая глаза, будто бы понимая что-то. Чонгук следит за её реакцией внимательно, и, хорошо, она что-то понимает, а вот он не понимает ничего.       — Вот чёрт, — бормочет она, и Чонгук вскидывает брови.       — Что?       — Ты же знаешь, я всегда готова тебе помочь, — говорит Сыльги, откладывая палочки и складывая руки перед собой. — Но это… я не могу, Чонгук.       — Что значит — ты не можешь? Ты же поняла, о ком я, да?       — Да, Тэхён много рассказывал о тебе доктору Чхве.       Сыльги замолкает, оставляя незаконченную мысль, и смотрит на Чонгука по-прежнему пристально. Он ждёт, что девушка продолжит говорить, но та только молчит. Чонгук чувствует, что он близок, а потому волнение внутри него лишь усиливается, и он двигается ближе к столу, заглядывая в глаза медсестре. Он должен узнать, чёрт возьми.       Значит, он и Тэхён наблюдаются у одного врача, и, очевидно, что и доктор, и Сыльги были в курсе об их общении. Чонгук никогда не рассказывал подробностей и не упоминал особо о своём, если так можно выразиться, друге, потому что считал это слишком важным и личным для себя. Однако доктор Чхве перемены в нём замечал и задавал вопросы об этом не один раз, хотя и знал прекрасно причину, как выясняется теперь. Тэхён, видимо, на своих сеансах был откровенным до конца, так что Сыльги точно знает, что к чему.       — Сыльги, пожалуйста, — просит Чонгук. Чёрт, нет, правда, если потребуется, он готов умолять. — Хоть что-нибудь. У тебя наверняка есть его данные, просто дай мне номер телефона.       Сыльги вздыхает и трёт переносицу длинными пальцами с аккуратным маникюром.       — Я не могу, это конфиденциальная информация, она не разглашается, — отвечает она, а Чонгук заламывает пальцы от бессилия. — Ты давно его не видел, да?       — Неделю или около того.       Парень понуро опускает голову и кусает губы. Вся его решимость утекает, как песок сквозь пальцы, потому что он, да, действительно не может просить Сыльги нарушить закон ради него. Это может стоить ей работы, а этого Чонгук точно не хочет.       — Я хочу помочь тебе, — признаётся Сыльги, и Чонгук вскидывает взгляд, полный надежды. — Я не могу выдать тебе всю информацию о нём, меня могут уволить за такое, и я также не хочу рассказывать о причинах его отсутствия, потому что не уверена в том, что ты не наделаешь глупостей.       — Мне просто нужно поговорить с ним, — звучит в ответ жалкое. — Я скорее наделаю глупостей от недостатка информации, чем от её наличия. Хочешь, чтобы я был полностью честным?       — Да, но не со мной. Ты должен быть честным с собой, Чонгук, и я хочу, чтобы ты был честным с доктором Чхве на следующем сеансе. Я не знаю, что там у вас произошло с этим парнем и как вы вообще познакомились, но это помогало тебе, правда? Ты чувствовал себя лучше, общаясь с ним?       — Он, кажется, единственный, кто меня понимает, — соглашается, потому что отрицать глупо. Ему с Тэхёном было хорошо до гребаных мурашек по телу и прерывистого дыхания. Ему было так хорошо, спокойно впервые, пусть и с перебоями глухо стучащего сердца. Он не знает, что это за чувство, что именно вызывает в нём эти ощущения, но ему чувствовать это так нравилось, что он без раздумий сейчас многое сделал бы, лишь бы вернуть то ощущение абсолютного спокойствия.       Чонгук так сильно вляпался, господи.       — Чонгук, — начинает Сыльги осторожно, складывая бумажную салфетку в аккуратный маленький квадрат, — можешь пообещать мне быть до конца честным с доктором в субботу? Я не хочу чувствовать себя виноватой за то, что рассказала тебе о Тэхёне за спиной у своего начальства.       — Я понимаю, — кивает парень. — Я обещаю, Сыльги, всё, что угодно. Я смогу встретиться с ним?       Глаза, полные надежды, поднимаются на девушку, а она поджимает губы, не решаясь говорить. Чонгуку невыносимо сильно хочется знать хотя бы что-то. Он согласен на любые крупицы информации.       — Тэхён не посещал сеансы с прошлого вторника. У вас сеансы в одни и те же дни, но в четверг он не пришёл. Он вернется в центр в понедельник. Об остальном спросишь у доктора Чхве, когда поговоришь с ним, ладно?       Это «вернётся» звучит иначе. Не как то самое «вернётся», которое подразумевает возвращение на сеансы. Это «вернётся» значит возвращение в палату, и Чонгук отчего-то понимает это слишком явно для того, кто не владеет никакой информацией. И это понимание разбивается о его мозг ещё тысячей вопросов, которые он теперь Сыльги задать не может. Она ничего не скажет, а он не будет требовать.       Домой Чонгук возвращается в смятении, ни на секунду не переставая о Тэхёне думать. Это тоже стало таким привычным и обыденным — мысли о нём — что Чонгук почти и не обращает внимания на них, пока занимается своими делами. И мысли эти разрывают его голову, а он старается их заглушить и, конечно, безуспешно. Вопросов стало только больше, волнение — сильнее. Что произошло с Тэхёном?       Чонгуку страшно думать, потому что плохие мысли лезут в голову первее, просачиваясь через сознание. Чонгук боится. В глубине души, на задворках мозга он понимает — Тэхён сорвался, и это единственная причина, по которой он возвращается в центр. Чонгук боится стать причиной срыва, потому что самое страшное для него — Тэхёну навредить.       Беспокойные мысли преследуют его и во сне, не давая спокойно забыться. Он просыпается несколько раз, мечется по постели и думает, думает, думает. Он в какой-то момент ловит себя на мысли, что, возможно, и вовсе неправильно понял Сыльги, и Тэхён возвращается не в палату. Может быть, он не мог посещать доктора по каким-то причинам, и теперь ему поменяли расписание сеансов. И эта надежда — крохотная и едва заметная — помогает уснуть ему только под утро.       А, проснувшись, Чонгук осознает — он всё понял правильно.