6:13

      Чонгук нервно дёргает коленом, наблюдая за тем, как доктор Чхве что-то пишет в своём блокноте, прежде чем вновь вернуть внимание своему пациенту. Он бросает короткий взгляд на часы, отмечая, что прошло уже больше половины времени от сеанса, и закусывает щеку. Не решается.       Ему необходимо затронуть тему, волнующую его уже долгое время. Чонгук должен спросить о Тэхёне, хотя, конечно, нет никакой гарантии, что ему дадут нужный ответ. Однако попытка не пытка, и попытаться Чонгук обязан, только вот решиться никак не может и продолжает дёргать коленом в глупой надежде остаться незамеченным.       Надежда рушится, когда доктор поднимает на него взгляд и смотрит из-под тонкой оправы очков — внимательно и пронзительно, от такого взгляда хочется спрятаться.       — Чонгук, — обращается мужчина мягко, но вкрадчиво, — не в моих правилах давить или заставлять, так что я спрошу один раз: что ещё тебя беспокоит?       Стрелка часов движется медленно, и её тиканье начинает порядком раздражать. Чонгук резко останавливает колено и прекращает трястись, устремляя пугливый взгляд на доктора — смотрит исподлобья, поджав губы и хлопая ресницами. Боится, да, безумно боится, хотя и знает, что сейчас ровно тот момент, когда стоит ещё один раз переступить через себя. Ему нужно быть смелее, решительнее, но все, что он может — это молчать и смотреть на мужчину за столом, снова и снова подбирая правильные слова.       Какой же трус, думает он сам о себе, ругает, осуждает, обвиняет — всё, как всегда, к сожалению или счастью, он в этом стабилен. Чонгук уговаривает себя, ведёт этот внутренний монолог, который никогда не прекращается и ждёт, что ему ответят, да только вот ирония: сам до себя достучаться не может. Так бывает вообще? Разве можно быть настолько в плохих отношениях с самим собой? Чонгуку кажется, он побил все рекорды.       Когда он открывает рот, отважившись, наконец-то, задать вопрос, то закрывает его в следующую секунду, только сделав судорожный вздох. Слова с языка не идут.       — Вы ведь знаете, — вот что он говорит вместо того, что должен сказать. Эти слова слетают с губ легко и невесомо, едва слышно, но тиканье часов всё же перебивают и ударяются о стены едва ли не оглушающим эхом.       Мужчина усталым движением снимает очки и трёт глаза. Стучит пару раз ручкой по столу, а затем, встав из-за него, пересаживается в кресло напротив Чонгука. Опирается локтями на колени и смотрит всё так же внимательно, но уже мягче. Кажется, с пониманием.       — Я могу только догадываться, — отвечает он. — Я могу помочь тебе, Чонгук, если ты готов поделиться сейчас. Либо мы можем оставить это, если тебе не хочется, я не собираюсь тебя заставлять. Поговорим об этом как-нибудь потом.       — Нет, сейчас, — выпаливает Чонгук и сжимает кулаки решительно и внезапно. «Потом» может не наступить, может стать поздно, он это знает, а потому, сделав над собой усилие, наступает своим страхам на горло.       — Хорошо, я слушаю.       Доктор Чхве устраивается в кресле удобнее, а Чонгук, сделав глубокий вдох, начинает говорить. Он звучит тихо сначала, а потом, чувствуя внезапный прилив смелости и желания быть откровенным, говорит громче, чётче, подробнее. И он, кто бы мог подумать, выкладывает почти всё под чистую, оставляя за кадром лишь несколько небольших фактов. Рассказывает о знакомстве и о том, как они с Тэхёном начали общаться; о том, как узнавали друг друга и не забывает упомянуть о том, что с Тэхёном ему отчего-то было комфортно с самого начала; говорит об их долгих разговорах и обсуждениях, о времени, которое они провели вместе; а потом, конечно, рассказывает, каким разбитым чувствует себя сейчас, когда этого нет, когда Тэхёна нет, и он вновь один на один с самим с собой, и это, с его слов, страшно и неприятно.       Его слушают внимательно, конечно, головой кивают в ответ и не перебивают ни разу, а Чонгук всё говорит и говорит. Он иногда улыбается, вспоминая что-то хорошее, а в другой момент хмурит брови, потому что сердце отзывается где-то внутри неравнодушным стуком — оно скучает, чертовски сильно по Тэхёну, глупое, тоскует. Чонгук краснеет ушами, когда едва не сбалтывает о том, что они переспали и что та ночь, вероятно, была едва ли не лучшей за последние годы, но вовремя себя одергивает и исправляется, хотя, конечно, доктор достаточно проницательный, чтобы всё и так понять.       И он понимает, кажется, даже лучше самого Чонгука: эта привязанность, зависимость, если хотите, даёт гораздо больше положительного, нежели отрицательного. И да, они пусть оба душевно больны и сломаны, им лечиться нужно долго и усердно, но их связь — это не плохо. А Чонгук всё сокрушается и винит себя в очередной зависимости, а потом, подняв глаза на мужчину, почти с мольбой спрашивает:       — Зависимость от людей лечится, доктор?       А доктор хмыкает и пожимает плечами ему в ответ, не давая однозначного ответа, чтобы Чонгук потом, спрятав лицо в ладонях, прошептал:       — Я не хочу от этой зависимости лечиться.       И всхлипывает жалобно, вновь обвиняя себя внутренне в слабости и глупости, понимая вместе с тем, что не так много ему сейчас нужно, на самом деле. Просто Тэхёна рядом, его голос глубокий и низкий, холодные пальцы на своей коже и тепло, идущее откуда-то изнутри. Такое простое желание, но одновременно сложное и невыполнимое практически.       Доктор даёт ему воды, и Чонгук глотает её судорожно, успокаиваясь. Смаргивает с ресниц эти мерзкие слёзы, чтобы больше на губы не капали, орошая солёностью и прохладной сыростью, успокаивается постепенно и дышит глубже. Чувствует, что, да, легче немного становится, но всё ещё недостаточно, а потому на врача своего смотрит с надеждой и плохо прикрытой мольбой.       Спасите, говорят его глаза, спасите меня, доктор. Дайте лекарство, таблетки, чтобы не болело.       Человека моего мне верните. Тогда болеть перестанет.       Как же, черт возьми, мало и одновременно много ему нужно, чтобы обрести этот внутренний покой и душевное равновесие. Всего один человек, но как же много он значит.       — Ты сможешь с ним встретиться, — говорит доктор Чхве в конце сеанса, возвращаясь за свой стол. — Но я хочу быть уверенным, что вы не причините вред друг другу, поэтому сначала я спрошу у него, хочет ли он того же. Это будет честно, как думаешь?       А Чонгук не думает совершенно, потому что у него перед глазами, словно мулета перед быком, мелькает это глупое, вселяющее надежду «встретиться». Так что он кивает бездумно, соглашается, на всё готовый, и сейчас совершенно не думает о том, что Тэхён этой встречи может не захотеть. Он об этом позже обязательно подумает, но не сейчас.       — Когда? — только спрашивает он, вновь отвлекаясь на раздражающее слух тиканье настенных часов.       — Терпение, Чонгук, — улыбается врач. — Посмотрим на его состояние, когда он вернется, хотя сейчас он стабилен.       — Что с ним случилось?       Сорвался. Вот о чём Чонгук думает и безмолвно эту свою мысль мужчине передает. А тот либо не ловит её и не понимает, либо просто внимания не обращает, но качает головой и говорит:       — Это уже пусть Тэхён тебе сам расскажет, если захочет. — Будильник скромно звенит, оповещая о вышедшем времени. — До вторника, Чонгук.       — Спасибо.       Из кабинета Чонгук выходит на едва идущих ватных ногах, с головой, вновь полной мыслей — самых разных, но теперь уже более позитивных, чем прежде.       Надежда в груди разгорается с новой силой.