Вторник, 5:58PM
14 сентября 2021 г., 18:06
Чонгук нервно прикусывает щёку, устремляя взгляд на доктора. Тот вновь делает какие-то записи и пометки, а на пациента не обращает совершенно никакого внимания, хотя Чонгук, в общем-то, уже должен уйти: его сеанс закончился несколько минут назад и, казалось бы, делать ему здесь больше нечего. Он, правда, так не считает, и сердце его, предательски колотящееся о рёбра, с ним совершенно солидарно.
Осознание, что Тэхён сейчас находится всего лишь этажом выше, накатывает волнами снова и снова, и от этого мурашки бегут по позвоночнику и загривку. Чонгук, кажется, прежде не осознавал, насколько, на самом деле, сильно он соскучился, а сейчас, понимая, что их отделяет совершенно крошечное расстояние, позволяет пальцам дрожать. Ему, честно говоря, хочется Тэхёна хотя бы просто увидеть, даже если одним глазом, просто убедиться, что с ним всё в порядке, хотя это глупо, наверное: ни один из них не в порядке, иначе они бы не находились в стенах реабилитационного центра для душевнобольных.
А любовь можно считать душевной болезнью?
Чонгук думает, что если да, то он в этой лечебнице, пожалуй, пропишется.
Мужчина за столом отрывает, наконец, взгляд от бумаг и смотрит на Чонгука, вопросительно приподнимая бровь. Чонгук тушуется. Он, пусть и был весьма откровенен на прошлом сеансе, сейчас чувствует себя достаточно странно, поэтому вновь пытается подобрать в голове правильные слова.
— Я не читаю мысли, — мягко говорит доктор Чхве и улыбается, снимая очки. — Просто спроси.
Чонгук вздыхает. «Просто спроси». Когда это было «просто» для такого, как он?
— Когда я смогу встретиться с Тэхёном? — выпаливает он и мысленно бьёт себя по лбу. Конечно, не в бровь, а в глаз. Чонгук хотел быть осторожным с этим вопросом, а получилось как всегда.
Мужчина улыбается ещё шире и качает головой.
— Ты такой нетерпеливый, Чонгук. Куда ты так торопишься?
«К Тэхёну», — думает он, а сам пожимает плечами и сжимается весь, потому что ничего с собой поделать не может. Привыкший к сдержанности и полной апатии, он буквально не может усидеть на месте, зная, что они с Тэхёном так близко и всё ещё не рядом. Чёрт, это ранит, на самом деле.
— Он в порядке? — задает уже более осторожный вопрос, но с таким явным волнением, что у него ресницы трепещут.
— Он будет, — уверенно звучит в ответ. — Знаешь, мне нравится, как ты активизируешься, когда дело касается Тэхёна. У тебя даже взгляд более живой, ты действительно волнуешься. Это хорошо для тебя.
— Хорошо, когда кому-то другому плохо? — интересуется Чонгук, впрочем, без злости.
— Ты же знаешь, что мои слова значат не это, — Чонгук, да, знает, но и не спросить не мог, а потому кивает и сцепляет пальцы в замок. — В любом случае мы ещё не спрашивали Тэхёна о тебе, и он не говорил тоже. Его перевели только вчера, он чувствует себя неплохо, но, думаю, ему нужно время, чтобы привыкнуть. Ты сможешь с ним встретиться, как только он этого захочет.
Чонгук пропускает мимо ушей абсолютно все слова. «Он не говорил», — вот что звучит в его голове теперь на медленном повторе, снова и снова, будто бы желая весь воздух из легких выбить и заставить задохнуться, захлебнуться горечью и рассыпаться прямо здесь.
Тэхён вообще помнит о нём? Конечно, Чонгук понимает, ему, вероятно, не до этого, не до какого-то там парня, когда внутри всё раздирает, а в голове, наверняка, только белый шум и больше ничего. Тэхён болен, и он лежит сейчас в палате реабилитационного центра, и, наверное, ему дела никакого нет ни до кого, а тут Чонгук со своими дурацкими чувствами, внезапно в нём появившимися спустя столько лет апатии и отсутствия каких-либо эмоций. Да, эгоистично, наверное, но Чонгук всё же позволяет себе расстроиться, потому что, он пусть ложных надежд и не строил, но на что-то всё же наделся. А Тэхён вот о нём наверное и не думает.
А это, оказывается, больно.
Чонгуку к боли не привыкать — он так считал раньше. А теперь, кажется, вынужден привыкать к новой, которая от чужого безразличия. И у него, правда, наверное, ломка по человеку, и это впервые в жизни, так что и ощущается ярко.
Он всё-таки невыносимо скучает.
В этот момент Чонгук сдаётся. Понимает, что доктор прав, что если Тэхён его видеть не хочет, то и навязываться не стоит. Неизвестно, как это повлияет на него, а сделать Тэхёну плохо — последнее, чего Чонгук хочет. Вероятно, уже сделал, потому что другого объяснения поступку старшего Чонгук не находит. И снова винит себя, пусть даже и не знает, что именно сделал не так. Всё, кажется, было хорошо, а потом вдруг… перестало. Это странно, наверное, но не для таких, как они. У них всё может измениться за секунду, и это, да, проблемы больной головы, души и сломанной личности.
Когда-нибудь, Чонгук надеется, у них обоих всё будет хорошо, они вылечатся и, может быть, узнают, что такое счастье. Может быть, не друг с другом, и это грустно, конечно, но так бывает. Чонгук это понимает, пусть принимать и отказывается, но он слишком слаб, чтобы это изменить. Он не знает даже, что именно Тэхён к нему чувствует и чувствовал ли он вообще что-то, потому что они не говорили об этом, а разгадать этого парня до конца у Чонгука так и не вышло. Пустить всё на самотек сейчас кажется самым верным решением, а потому парень поднимается со стула и, бросив тихое «спасибо», идёт к двери, понуро опустив голову.
Дверь едва не влетает в его лоб, но он успевает отшатнуться. Следом за дверью влетает Сыльги. Она выглядит взволнованной, волосы растрепались, будто она торопилась, и Чонгук, только коротко кивнув в знак приветствия, решает продолжить свой путь.
— Стоять, — звучит от Сыльги в приказном тоне, и она хватает Чонгука за рукав, вкладывая всю свою силу, так что парень просто не может не повиноваться. Он оборачивается и вскидывает вопросительно бровь.
— Что случилось, Сыльги? — спрашивает доктор Чхве, приподнимаясь из кресла.
Девушка поправляет небрежно волосы, всё ещё крепко удерживая рукав Чонгука. А он бы и рад отодвинуться и чтобы его не трогали, да только хватка у Сыльги железная, и Чонгук вновь удивляется её силе.
— Тэхён, — и ей даже продолжать не нужно, чтобы её поняли, — хочет тебя видеть, — она смотрит на Чонгука и тянет его за собой. — Сейчас же.
Парень бросает вопросительный взгляд на доктора, а тот, коротко улыбнувшись кивает, и Чонгук позволяет Сыльги тащить его за собой.
И пока Сыльги ведет его за собой по коридору к лестнице, ведущей на четвёртый этаж, Чонгук слышит, как громко в висках стучит его сердце. Он хотел увидеть Тэхёна так сильно, а теперь, когда они действительно увидятся, спустя почти две недели, ему вдруг становится страшно. Да, это, вероятно, не такой большой срок, но для него — просто огромный. Он давно уже не был с кем-то так близок, никому не доверял так много, ни с кем не разговаривал столько, не открывался, так что теперь, когда они не виделись столько дней, страшно от этой встречи.
Чонгук понимает, что бояться он не должен, потому что у друзей такое бывает. Друзья могут не видеться неделями, а потом встретиться и просто поговорить. Есть только одна маленькая загвоздка — Чонгук не знает, кто они друг другу. Друзья не целуются, конечно, и сексом не занимаются, хотя бывает всякое. И друзья совершенно точно не чувствуют того, что чувствует Чонгук. Чувствует ли Тэхён хотя бы что-то похожее? Известно только ему. А Чонгук от этого незнания теряется и сейчас не представляет совершенно, как должен вести себя.
Идея пустить всё на самотёк вновь кажется самой приятной из всех возможных. Будь что будет, думается ему.
Его от противоречий разрывает, пока он переставляет ватные ноги по ступенькам и вполуха слушает Сыльги, которая говорит что-то о том, что Чонгук должен быть осторожным со словами и оказать максимальную поддержку Тэхёну. Чонгук кивает только, потому что, конечно, он будет осторожным, вредить ещё больше в его планы не входит. Он просто хочет узнать, где Тэхён был, почему пропал и почему сейчас хочет увидеться.
Чонгук просто хочет знать, что между ними всё будет в порядке. Что с ними тоже всё будет хорошо.
Сыльги останавливается перед приоткрытой белой дверью с цифрой семь и поворачивается к Чонгуку, поджав губы. Она окидывает его оценивающим взглядом, а затем смягчается и улыбается едва заметно.
— Не переживай, — говорит негромко, — думаю, он по тебе тоже соскучился, — глаза Чонгука вспыхивают всего на мгновение. — Дверь в палату останется приоткрытой на всякий случай, я буду снаружи. Иди.
Чонгук кивает, но сделать шаг не торопится. Прикрывает глаза, собирается с мыслями и сжимает кулаки. А когда открывает, то взгляд его падает на настенные часы на противоположной стене.
6:13.
Как, чёрт возьми, символично.
Он усмехается сам себе и, вдохнув, решительно толкает дверь, переступая порог.
Палату заливает слабый свет ламп, комфортный для глаз. Комната небольшая, палата всего на одного человека, так что Чонгук сам не замечает, как выдыхает облегченно — им никто не помешает. Небольшое окно с решёткой, стол, стул, парочка растений и картин, кровать — скромное убранство. Воспоминания врезаются в мозг гвоздём: Чонгук когда-то лежал в точно такой же, царапал белые стены ногтями и кричал, что есть сил; он умолял убить его, дать дозу, сделать хоть что-нибудь, чтобы стало легче, не понимая, что единственный, кто может что-либо сделать — это он. Чонгуку жаль, что Тэхён снова оказался здесь. Наверное, это больно. Чонгук бы не пережил.
Со стороны кровати раздается тихое дыхание, и Чонгук, наконец-то, чувствует на себе прожигающий взгляд карих глаз, таких знакомых и родных уже, что от этого больно. Чонгук чувствует и медленно поворачивается в сторону кровати, едва сдерживая порыв разрыдаться прямо здесь. Какого чёрта он такой эмоциональный?
Тэхён, и без того бывший худощавым, похудел, кажется, ещё сильнее. Он занимает на кровати так мало места, что туда с лёгкостью уместится ещё один человек. Кожа его бледная, словно прозрачная, впалые скулы, слабые подрагивания ресниц и губ, изогнутые в совсем слабой улыбке — потрескавшиеся и искусанные. Тонкое одеяло натянуто до груди; футболка, что явно больше по размеру раза в два, открывает вид на ключицы, ставшие ещё более острыми. Светлые волосы растрёпаны, из уха исчезла серёжка, так Чонгуку полюбившаяся.
Дальше — страшнее. Тонкие руки, хрупкие сейчас, кажется, слишком, забинтованы едва ли не по локоть. От запястий к кровати тянутся жгуты из мягкой кожи.
Чонгук всё ещё отчетливо помнит это ощущение, когда лежишь, привязанный к кровати. Беспомощность, безысходность, чувство собственной никчёмности. Чонгук ненавидел это ощущение всей своей душой, и сейчас ненавидит тоже, когда видит эти тонкие запястья, пальцы-веточки, сминающие матрац, когда жгуты эти видит, не дающие двигаться.
Чонгуку больно на такого Тэхёна смотреть. Слабого, безвольного, беззащитного. Нуждающегося в поддержке, но не принимающего её ни от кого. Чонгуку больно такого Тэхёна видеть — сломанного, покалеченного, изнемождённого. Он без сил, и это видно по тому, как медленно он моргает. Накаченный, вероятно, кучей препаратов, он мечтает лишь о том, чтобы уснуть и забыться, но сон, наверное, не идёт, потому что тревога необъяснимая ни на секунду не отпускает.
Тэхён на Чонгука смотрит всё ещё с нежностью, с той же, что и в последнюю их встречу, с трепетом, небезразлично. Это заставляет воздух в легких сгущаться, дышать не даёт первые несколько секунд, а потом от понимания этого взгляда в груди что-то взрывается, и на плечи ложится облегчение вперемешку с усталостью от напряжения, преследовавшего последние дни. Этот взгляд, пусть всё ещё потухших глаз, болезненный, мучительный, но всё ещё ласковый, надежду вселяет заново на то, что всё это было не зря.
На негнущихся ногах Чонгук подходит к кровати, опускается на стоящий рядом стул. Двигается ближе, смотрит и рассматривает, а потом, протянув руку, пальцем осторожно чужой ладони касается, будто бы спрашивая разрешения. Ведёт указательным пальцем по всё ещё мягкой коже, оглаживает внутреннюю сторону ладони и выдыхает судорожно, подавляя жалкий всхлип, рвущийся наружу. И когда замечает слабый кивок, видит, как Тэхён за их руками следит пристально, сплетает их пальцы и, наклонившись, едва заметно касается тэхёновой ладони губами, прикрывая глаза.
Казалось, этот момент не наступит. Теперь этот момент ощущается вечностью, бурлящей в венах вместо крови.
Так правильно.
— Прости меня, — шепчет Тэхён едва слышно, еле двигая губами, а Чонгук, подняв голову, отрицательно машет и тянет на губы улыбку. — Я не должен был делать этого, но я сорвался. Так глупо.
Чонгук хочет сказать так много, но слов ничтожно мало, так что он лишь хрипит тихое:
— Всё будет в порядке.
— Останься со мной. Не уходи, пожалуйста, — жалобно просит старший, и Чонгук, господи, любую просьбу выполнит, весь мир к его ногам положит и сам ляжет, как пёс преданный, лишь бы ему остаться позволили. — Я думал, ты не придёшь. Я думал, мы не увидимся больше.
Младший понимает. Он тоже думал так, но не говорит сейчас об этом, потому что всё это кажется теперь неважным, когда Тэхён, прикладывая последние, кажется, силы, сжимает его ладонь дрожащими пальцами.
— Расскажи мне, что случилось, — просит Чонгук, заглядывая Тэхёну в глаза. — Я места себе не находил без тебя.
— Расскажу, когда ты придёшь в следующий раз, — обещает старший. — Пообещай, что придёшь. Мне страшно быть одному.
— Мне страшно быть без тебя.
И в этих словах столько дрожи, столько невысказанных эмоций, что они растворяются в воздухе, долетают до Тэхёна и вселяют в него веру.
Ведь если есть, во что верить, то и жить становится куда проще.
У Чонгука и Тэхёна вера теперь одна на двоих. В себя, друг в друга и в то, что всё, наконец-то, будет хорошо.
