любовь наша грѣшнаꙗ

—… и главное, расслабься, доченька, ты как будто бы кол проглотила, — напутствовала маменька, с успокаивающей улыбкой. Я была бы и рада её послушать, но коридоры и каменные белые стены давили на меня, в безумно красивом, но таком же неудобном, вишнево-бардовом платье, мне не хватало места, и, судя по напряженно-серьезному взгляду отца, ему тоже было слегка неуютно. Не то чтоб он нервничала из-за Царя или его окружения, но папа откровенно становился похож на ежа, с сотней острых иголок, стоило кому-то затронуть тему семьи. Наш дом был нашей крепостью, и только там, имея возможность услышать и увидеть нас с мамой, он становился немного спокойнее. Военное прошлое до сих пор говорило в нем не только белыми шрамами и дурными сновидениями. Я любила выбираться на рынок, или ярмарку, обходя серьезных опричников, то тут, то там мелькавших на улицах, стороной, и вообще меньше стараясь ввязываясь в неприятности. Сбегала от себя и остальных я на опушку — так повелось еще с детства — а после на речку, только возле воды и в объятьях природы чувствуя себя спокойно. К этому меня приучила моя подружка, чья рыжая макушка среди высокой травы и камышей сияла ярче, чем закатное солнце…       — И ты тоже расслабься, — шикнула мама слегка раздраженно, и изящным движением шлёпнула отца по груди. Тот промолчал, лишь перевел на нее мрачный взгляд. Мама совсем как ребенок закатила глаза, отчего я не сдержала смешок. — Вас как будто не на пир пригласили, а на пытки. Чтобы при Царе-батюшке я этих постных лиц не видела, в гроб и то краше кладут. Юсуповы, — последнее она произнесла почти шёпотом, но с таким усталостью, словно и впрямь выносила какой-то приговор. Теперь пришел папин черёд закатывать очи. Я даже немного расслабилась. И вправду — пригласили нас в качестве гостей, а явно не блюда… Вспомнились иссиня-тёмные, словно грозовое небо, глаза Волкова, что при встрече неотрывно следили за каждым движением, и я почти переменила свою мысль. Но не съест же… верно?!       — Пф… — едва слышно фыркнула я, отчего папа все-таки обернулся. Махнула головой, успокаивая. Вот ещё.       Вскорости мы дошли до залы и заняли свои места, убранство восхищало не меньше, чем всеобщее воодушевление — это чувствовалось в звонких голосах и смехе гостей. Беда миновала нас и одарила Царя здоровьем, отчего каждый, кто так или иначе относился к нему, вздохнул свободнее. Мама нашептывала что-то про манеры, папа, удивительно, и впрямь немного расслабился (когда занял свое место и оглянул всех взглядом стервятника), и все, что мне оставалось, последовать его примеру, не расстраивая матушку.       — Царь Иван Васильевич с царицей! — выкрикнул глашатай, и двери отворились. Встав, и поклонившись государю с государыней, я наткнулась взглядом на знакомую рыжую макушку. Семья Разумовских, а вместе с тем и моя подружка Анастасия, сидели на другом конце стола, находясь в полном своём составе. Глава рода — Сергей Разумовский, мужчина молодой и сильный, выглядел собранным и невероятно утонченным, словно был создан заморскими мастерами. Его глаза сияли, а точенный подбородок был вздёрнут, отчего все вокруг могли понять ценность этого мужчины. На него и в самом деле заглядывались многие, но всегда либо получали прямой отказ, либо натыкались на Игоря Грома — верного мужа, главу семейства и одного из лучших воинов. Он стоял рядом, как всегда статный и крупный, а на лице его нельзя было прочитать многого — как и всегда, на серьезных событиях. Будучи с детства знакомой с их дочерью — горящей душей и сердцем Настенькой — я множество часов провела в гостях у Разумовских, будучи свидетелем веселого нрава дяди Игоря, что любил дурачиться с детьми не меньше, чем мы сами. По обе стороны от мужей семейства стояли их дети. Лёшенька — младший сын, и абсолютно очаровательный мальчишка с волевым и сильным характером (а еще какими-то смутными слухами про связь с младшим Гречкиным), и Настя. Старшая дочь, ярко-огненной головой пошедшая в Сергея, а умениями и мудростью в кого-то из предков. Мы казалось были знакомы с ней с самого младенчества, отчего наше детство превратилось в постоянное приключение — побеги на речку, прогулки по лесу, знакомства со всей живностью в округе и все это со святой уверенностью в то, что природа жива и говорит с нами голосами почивших предков. Это уже будучи старше Настенька поделилась секретом о том, что её шёпота не только слушается огонь в печи, но и она сама слышит зов трав. Подружка была ворожицей и травницей, и этот секрет я поклялась унести с собой в могилу и храню до сих пор. Несколько месяцев назад Настя отправилась жить в свою лесную избушку, для того, чтобы остаться наедине с собой и своими силами, а потому я скучала по ней каждый день, ожидая возвращения.       Правда последняя неделя немного отвлекла меня от тоски за подругой: сначала слухи о том, что Царь-батюшка плох, после слова родителей о Волкове, а после и сам опричник, что стал надоедливее варёной репы, появляясь в поле моего зрения при каждом удобном случае. Однако сейчас, я своими собственными глазами видела подружку, в изумительно красивом изумрудном платье, и искренне радовалась нашей встрече. Хотелось тут же сорваться с места, поприветствовать её и потребовать рассказать все, но Царь с Царицей сели на свои места и мы все последовали их примеру. Иван Васильевич произнес приветственное слово и махнул рукой, веля пировать. Грянул звонкий мужицкий гомон и звуки музыки. Я вздохнула, придется обождать.       На столах были различные яства, поражающие воображение, и питье, чарующее и зовущее. Родители были заняты разговорами, отчего я была предоставлена сама себе. Скучно не было — в голове гуляло веселье от кубка с хорошим вином, а вокруг звучали голоса и смех. Беспокойство, что терзало меня в начале пира, куда-то исчезло, уступив место расслабленности. Спустя какое-то время, я глянула в ту сторону, где сидели Разумовские, и не наткнулась на знакомую до каждой волосинки рыжую макушку. За столом Насти не было, зато я успела заметить Царского опричника — Фёдора Басманова — что выскользнул за дверь в коридор.       — Хм… — вырвалось у меня. Что-то закралось в головушку и я слегка ей потрясла. Нет-нет, о глупостях думать куда легче, но я лучше все узнаю сама, когда Настенька вновь за столом появится. Да и мало ли куда мог Басманов отправиться, вон Волков тоже стенку подпирает собой, да за всеми смотрит, а не за столом пиром наслаждается. Стоило только наткнуться на чарующий тёмный взгляд, как сердечко в груди ухнуло куда-то вниз, пробудив в голове глупые воспоминания о недавней встрече с опричником и его аккуратных прикосновениях. Кожа на запястье, там где он касался пальцами, горела, как и мои щеки. Даже с моего места было видно, что Волков это заметил и — убереги Господь — усмехнулся. Костеря про себя вино, собранные волосы, которыми нельзя прикрыть полыхающие щеки, и происходящее, я прикрыла глаза и медленно вздохнула. Только спокойствие… которое длилось недолго. Кто-то слева довольно ощутимо толкнул мою руку, отчего я задела стоящую чащу, кое-как успев спасти её от падения. Да, такие случаи были нередкими, но все-таки не очень хотелось становиться причиной беспорядка на Царском пиру. С глоток медовухи все-таки вылилось, попав мне прямо на руку.       — Осторожней надо быть, красавица, а то все при виде твоем так и норовит с ног свалиться…       Прозвучал сбоку мужской голос и я обернулась. Передо мной сидел молодой мужчина, лет двадцати пяти отроду, и сиял улыбкой и глазами. В другой раз я может и ответила бы улыбкой, но липкая от медовухи рука, и навязчивое внимание, вырубили это желание на корню. Отца рядом не было, маменька с кем-то общалась, пересев на несколько шагов вбок, потому пришлось справляться самой, выуживая в себе всевозможное.       — Боюсь моя краса тут совершенно не причем, мил господин, просто веселье тебе голову вскружило, вот и неаккуратен ты был, — я побродила взглядом по столу, в поисках расшитой салфетки. — Изволишь представиться?       Молодой мужчина спохватился, поспешно вытер собственные руки о скатерть.       — Видим Микитин я, сын помещика.       — Анна Юсупова… — начала я, но была перебита.       — Княжна! Дочка Вяцлава Юсупова! Давай ручку, помогу, — произнес новый знакомый и, схватив салфетку, что валялась позади него на скамье, ухватил меня за руку. Я даже обомлела, глупо хлопая ресницами. Я не привыкла и не любила чужие прикосновения, а потом от такой вольности по коже прошлись неприятные мурашки.       — Кто ж так княжну хватает, не девка тебе деревенская, — прозвучал тихий, но глубокий бархатный голос за моей спиной. Микитин, сидящий передо мной, изменился в лице и кажется даже немного побелел. Моё запястье перехватили уверенные руки, что вопреки внешней грубости держали куда нежнее и аккуратнее, словно боясь оставить даже маленькое пятнышко на белой коже. Руки Вадима шлёпнулись ему на колени, пока он молча лицезрел на подошедшего. — Брысь.       Одно слово Волкова, и вот, навязчивый мужчина, уже исчез, что-то торопливо приговаривая и кивая головой, как курица, что беспорядочно бегала по двору.       Опричник, плавным движением, достал откуда-то чистую расшитую салфетку и провел мягкой тканью по моей ладошке, пока на ней не осталось и следа. Горло пересохло, а в голове было абсолютно пусто. Все произошло настолько быстро, что все, что я могла делать — это сидеть абсолютно ровно и во все глаза разглядывать мрачного обычно Волкова. Мрачным его кликали все, откровенно побаиваясь. Да и слава о нём ходила дурная — впереди него бежала, на многие вёрсты вперед, вселяя в сердца страх и ужас. Мне же не было страшно. Ни в нашу первую встречу, не сейчас. Олег, своей серьезностью и поведением, напоминал мне моего собственного отца, потому и страшно не было — вот эта уверенность в своих силах и правоте лишь пробуждала ощущение защищенности и доверия. Он был сильным, статным и красивым, на его теле и душе наверняка было множество шрамов, но что-то в душе трепетало, когда я думала о его сердце. Сердце горячем, вольном и упёртом, что думало о дорогих людях прежде, чем о себе.       — Спасибо, — ответила я, сумев совладать с собственным голосом. Все равно он получился тихим и немного дрожащим, но, судя по улыбке — которую я никогда не видела со стороны, лишь в своем присутствии — Волков услышал.       — Смотри по сторонам, Красавица, иначе утащит кто в свое логово, — протянул он, и внезапно склонился, оказавшись совсем рядом. Горячее дыхание опалило мою щеку и щею, и я замерла. — А Волки не любят делиться. Природа однолюбами сделала, за своё порвать готовы.       Произнес, полюбовался моим горячим лицом и сбившимся дыханием, и ушел восвояси, лишь на лишнее мгновение задержавшись пальцами на запястье. Мои пальцы задрожали, а в голове вспыхнули, словно грозовые молнии, те самые образы молодого мужчины, что я вот уже больше недели гнала прочь от себя перед сном. И не только. Внезапно вернулась, все ещё щебетавшая с кем-то, маменька. Она улыбнулась и провела по моей щеке.       — Раскраснелась вся. Пройдись, развейся, милая, — произнесла, и упорхнула куда-то в сторону отца. Я зыркнула в сторону Разумовской и наконец-таки наткнулась на неё взглядом. Подруга сидела, будучи немного потерянной и что-то теребила у груди, какое-то украшение. Подхватив бокал с проклятущей медовухой, я отпила немного, и двинулась в сторону подруги.       Нужно было поговорить.