любовь наша грѣшнаꙗ

Тёплое летнее солнышко вовсю сияло в небесах и ни одна тучка не смела его побеспокоить. Я сидела на кровати, перебирая траву (что успела собрать утром неподалеку от дома), в небольшие пучки, что потом следует высушить и использовать для отвара, но мыслями далеко находилась от родимой комнаты. Последняя неделя выдалась странной — она то бежала вперёд, то застревала словно в киселе, двигаясь невероятно медленно. Удивительным образом, но бесконечно долго она тянулась тогда, когда рядом не было Волкова. То ли я настолько привыкла к тому, что опричник почти всегда оказывался рядом, (непостижимо каким образом) как только я появлялась за порогом дома, то ли мир и вправду замирал, теряя краски, когда Олега не было. После царского пира мне все-таки вынесли выговор, но и в половину не такой строгий, как могли бы — и тут, опять-таки, помогло веское слово Волкова и вовремя посланное письмо (хотя сам он признался, что нашу пропажу родители заметили ещё на пиру и были готовы выдвинуться по «горячим следам» немедля, но наскоро были успокоены Басмановым и его заверениями. Почему Федор поступил именно так — ещё один неразрешимый для меня вопрос). Утром же, когда Олег довёз меня прямо домой, мне пришлось столкнуться лицом к лицу с последствиями в виде уже поджидавших меня на пороге родителей. Папа смотрел многозначительно, мама пыталась скрыть заговорщицкую улыбку, а я мечтала вернуться во вчера и утонуть в озере, предчувствуя разговоры. Волков, спустив меня на землю с лошади, с уважением обратился к родителям, пожал отцу руку, поклонил голову перед мамой, поблагодарил за компанию, да ускакал по царским делам, обещая скорую встречу. Однако, скорой встречи так и не случилось. Наведавшись ко мне через день (очень неловких разговоров с матушкой, что сияла словно новенькая монетка), Олег поведал о том, что уезжает на некоторое время по делам государственным. Сказал, и каким-то поистине мальчишеским жестом впихнул мне в руки сорванные полевые ромашки. Они ярко выделялись на фоне мрачного Волкова, и оттого в моих глазах делали его жест ещё прекраснее. C тех самых пор связка цветов стояла в высоком стакане на столике около кровати, а я сама стала слишком задумчивой, всё чаще вспоминая Олега. Мама с улыбкой отмечала эти изменения, и даже папа, казалось бы, смягчился, а я всё злилась на свое беспокойное сердце и закат каждого дня встречала с надеждой. Потому и Иванов день пришел для меня как-то неожиданно — с рассветом нового дня, когда Христя и Оля разбудили меня ранним утром, дабы собрать нужные травы и по традиции умыться росой… Меня вероломно вырвали из приятных сновидений (в которых хотелось бы остаться чуть подольше), а потому я ощущала себя словно в тумане и по сей час, когда завтрак был уже давно позади, а солнце пересекло наш двор на половину. Отложив последний готовый пучок трав, я отвернулась от окна и с улыбкой коснулась пальцами, уже слегка засохших, лепестков ромашки. Примерно за этим действом (с очевидно мечтательно-глупым лицом) меня и застал внезапный, как гром среди ясного неба, голос Разумовской. — Пойдёшь со мной ночью сегодня на Ивана Купала? — заявила она с порога, отчего я слегка вздрогнула, отдернув пальцы от лепестков. — Я так хочу поплести венков, погадать на суженого и искупаться в ночном озере… — Настя? — пролепетала я, хлопнув ресницами, но тут же пришла в себя и улыбнулась, подскочив с объятьями. Я не видела Разумовскую почти неделю, а потому одни небеса ведают, во что она успела ввязаться в этот раз. Судя по внезапному предложению и блестящим плутовским глазам, что-то всё-таки произошло. — Ты где была? Разумовская молча подошла к чаше, в которой лежали яблоки, и взяла одно, укусив. —Во дворце, — просто ответила она, — я теперь главный царский лекарь. — Во дворце? Лекарь? — на этот раз я так и осталась стоять на месте, лишь проводя подругу взглядом. Та пожала плечами, лукаво улыбнулась и, откусив ещё кусочек от зеленого яблока, уселась на мою кровать, весело болтая ногами. — В последний раз, когда я тебя видела… — Ты сидела на руках у Волкова, и я не уверена, что ты видела хоть что-то, кроме линии его подбородка, — по доброму поддела меня Разумовская, а я прикрыла глаза и со вздохом посчитала до пяти, стараясь не покраснеть. — А ты строила глазки Басманову, но и это всё еще не приводит меня к тому, как ты стала царским лекарем?! Ася, будто бы играясь, откинулась назад, и, опираясь на одну руку, прикрыла глаза. Я подошла к ней и присела рядом. — Да так… просто оказалась в нужное время, в нужном месте, — весомо произнесла она, легко улыбаясь. Сейчас она сидела такой умиротворённой, словно наевшейся сметаны кот, и из-за этого на моём сердце разливалось тепло. — И вот так получилось. А у тебя то что нового? Мы давно не виделись, я соскучилась? После этих слов она прижалась ко мне и очаровательно потёрлась носом о моё плечо, словно требуя ласки. Я ласково пробежалась по её волосам, что ниспадали на лицо, и потрепала рыжую прядку. — Всё по старому, — ответила я, пробежавшись взглядом по букетику ромашек. Девушка, сидящая рядом, усмехнулась и я поспешила перевести на неё своё внимание, легонько щёлкнув по носу. — Не думай, что сможешь меня запутать! Всё равно вопросов тебе не избежать, Разумовская! — Тебе бы допросы вести, — хихикнула она, отстранившись, и вновь глазами сверкнула, плутовка! — Не хуже своего Волкова… — Да не мой он, что ж вы заладили-то! — тут я точно воспылала как мак, и вскочила с кровати, взмахнув руками. Настя засмеялась в голос. — Что ты, что маменька, продыху от вас никакого. Не решила я еще ничего, ясно?! — Ясно-ясно, чего ж ты так вспылила, — примирительно произнесла Ася и, встав с места, обняла меня за плечи. — Пойдем со мной, будет весело, народ уже собирается на гуляния. А мы с тобой в лес сначала зайдем, нужно собрать травки кое-какие… а тебе веночек сплетем, самый крепкий. Вплетешь туда ромашку, вмиг узнает… Я тяжело вздохнула и махнула рукой, под её звонкий смех. Ну что ж с такой подружкой делать-то? — Пойду я с тобой, пойду. Переоденусь только, родителям скажу, да и можем идти… — Сама им скажу, — вызвалась рыжая, вмиг оказавшись у двери. — А ты давай, поторопись, — улыбнулась она, и рукой странно взмахнула. Я вопросительно склонила голову, она указала кивком головы куда-то позади, и загадочно усмехнулась. — Пусть глаз радуют. Сказала и быстро исчезла из комнаты. Я обернулась, и не смогла сдержать удивленного вздоха: засохшие цветочки теперь выглядели так, словно их только что сорвали. Вот же маленькая шельма.

***

Конечно сразу нас никуда и никто не отпустил. Когда я спустилась, выйдя из комнаты, то застала Разумовскую весело болтающую с моей маменькой. Она была одета явно на выход, но слушала Настеньку с широкой улыбкой и сияющими глазами, явно позабыв, куда до этого так спешила. Сейчас она вся была в разговоре — душой и телом тянулась вперёд, как юная девица сидя почти на краешке стула. Она приветственно махнула мне рукой, когда заметила. Я подошла ближе и присела рядом, тоже вникая в разговор. Разумовская вещала что-то про полезность некоторых трав, о том, как приготовить правильный отвар, чтобы на утро лицо сияло красотой или о том, какие снадобья использовать, чтобы старые раны не болели. Мама благодарно улыбнулась, накрыв её руку своей. — Спасибо тебе, милая, обязательно сделаю, — произнесла она, и тут же добавила, украдкой кивнув в сторону входной двери, — а то ведь болит плечо, а молодится как мальчишка… —… и я все ещё прекрасно слышу, Милослава. Только за порог вышел, а ты меня уже ногами вперед выносить собралась, — проворчал папин голос, объявившийся в комнате внезапно. Мама закатила очи, но так, что это видели лишь мы, и обернулась к отцу. — Ты и сам с этим прекрасно справляешься, — ответила она, непримиримо глядя ему в глаза. Папа едва слышно вздохнул, но лишь упрямо поджал губы, поправляя рукав. — Будет вам, Вяцлав Александрович, — произнесла молчавшая до этого Ася. — Права Милославна Андреевна, старым ранам, даже зажившим, и впрямь помощь нужна, не то совсем худо станет. А вам хворать нельзя, полный дом таких красавец на кого оставите? Мой драгоценный батюшка усмехнулся и махнул рукой, покачав головой. — И в кого ж ты, Настенька, договариваться так умеешь-то? Чёрта уговоришь. — Сама в себя, — засмеялась Разумовская, — на счёт черта не уверена, но вот с папой Игорем иногда удается. — Значит и рогатого уговоришь на раз-два, девочка, — он подошел к нам, поцеловал меня в макушку и подал маме руку, оставив поцелуй на её щеке. Она провела по его ладонью и я на мгновение застыла, наблюдая за родителями, и их любовью, которая всегда казалась мне вечной. — Нам к людям поехать надо, поговорить, да прикупить чего на ярмарке. Покушайте, перед тем, как куда-то уходить. В лес далеко не гуляйте, день сегодня такой, когда живее всех он, да своих держитесь, — раздавал указания папа, своим серьезным «воеводским» голосом. Мама теперь возвела очи к небу в открытую, и, пробормотав «дай уже девочкам повеселиться», повела его в сторону двери. —… и голову чаще слушайте, девочки! — донеслось до нас с улицы. Я прикрыла ладошкой лицо, улыбаясь. Настя, сидящая рядом, светилась лукавством. — Ну, сухими из воды мы сегодня уж точно не выйдем, — постановила она, и усмехнулась. — Перекусим и в путь? Я лишь кивнула головой, глядя на солнышко за окном, что потихоньку склонялось к горизонту. Время было послеобеденное, а потому подкрепиться и впрямь не мешало…

***

— Не отставай, — звонкий голос Разумовской послышался откуда-то издалека, и как-то приглушенно. Я оторвала голову от созерцания ярко-голубых мелких цветочков, что причудливо овили кору стоящего рядом дерева, и вскинула голову вверх, ожидая увидеть подругу рядом. Но Насти рядом не оказалось. В чащу солнечный свет попадал словно с неохотой: ветви наверху переплетались между собой, создавая плотное покрывало, через которые изредка попали лучики света. И если утром лесная чаща словно была из детских сказок, то сейчас, ближе к ночи, она, затаившаяся в сумерках, все чаще заставляла вспоминать старческие байки, которыми нас пугали в детстве. Я покрепче сжала небольшую корзинку в руках и сдула с лица волосы, что выбились из простой косы. — Иду! — в ответ кликнула я, и направилась в сторону подруги. Впереди мелькнули её рыжие волосы, а легкий порыв ветра донёс лишь её звонкий смех. Сегодня Разумовская была по-настоящему живой — это было видно в её движениях, полных энергии, и глазах, что сияли так ярко, словно звездочки на ночном небе. Она скользила меж деревьев так непринужденно, словно сама была одной из них — и, если так подумать, это было правдой. В ночь на Купала происходили чудеса и по поверьям вся «нечистая» сила выходила на свет, чтобы стать частью людского веселья, и сейчас, глядя на подругу, я могла сказать, что в этим определенно есть доля правды. Сегодня Разумовская была какой-то неземной и это явственно чувствовалось… это было по-настоящему завораживающе красиво. — Наст… — я попыталась позвать подругу, но меня внезапно дёрнуло назад. Я оглянулась и поняла, что платье зацепилось за корягу. Со вздохом отложив корзинку, я принялась отцеплять ткань, слушая как на фоне о чем-то болтает Разумовская. — Ну давай… С горем пополам я все-таки отцепила подол, но не без жертв — пришлось оставить кусочек ткани в лапах коряги, что теперь сиротливо колыхался на ветру. Я вздохнула и внезапно замерла осознав, что стало как-то слишком… тихо? Резко обернувшись, я больше не увидела фигуру подруги, гуляющую между деревьев. По спине пробежалась дрожь, когда я поняла, что даже не слышу редкий щебет птиц, что сопровождал нас весь путь. — Настя…? — негромко прикрикнула я, но не получила ответа. На лес опустилась полная тишина, что казалась вполне осязаемой и я поёжила плечами, отгоняя внезапную мысль о том, что кто-то может стоять за моей спиной. — Это знакомая тропа, мы гуляем здесь постоянно, — я постаралась успокоить сама себя, ощущая, как липкий страх подбирается к позвоночнику. Что-то неправильное было во всей этой тишине. — Просто Разумовская наверняка увидела какую-то травку за оврагом, потому её и не видно… С этими мыслями я двинулась туда, где в последний раз видела подругу, но её там, конечно же, не оказалось. Я замерла на месте, протерла глаза, глубоко вздохнула и двинулась в другую сторону, стараясь не поддаваться панике… но все было зря, потому что спустя какое-то время я снова оказалась там, откуда начала. И так повторялось раз за разом, до тех пор, пока не начало темнеть… Воздуха почему-то переставало хватать от тысячи мыслей, что роились у меня в голове. Я прикоснулась к шершавой поверхности дерева и прислонилась к нему лбом, пытаясь выровнять дыхание. Сердце в груди билось так быстро, что казалось вот-вот выпрыгнет оттуда и тоже исчезнет в темной молчаливой чаще. — Ау? Мой дрожащий голос разнесся по окрестностям, но не принес никакого результата и я обессиленно опустилась на землю, опираясь спиной на дерево. Корзинка упала рядом. Вдох-выдох. Вдох-выдох. Ты не могла зайти слишком далеко, Аня. Просто сбилась с пути, свернула не на ту тропку и скоро обязательно найдешь выход. К тому времени, солнечные лучи уже были совсем слабые и едва-едва продирались во внутрь леса. Когда последний лучик исчез среди веток, я не смогла подавить всхлип. Где-то сбоку послышался треск веток — кто-то пробежал. Я вздрогнула всем телом и вскочила на ноги, прислушиваясь. Непролитые слезы так и застыли на глазах, когда я осознала, что шорох не прекратился. Хуже всего — он приближался. Откуда-то потянуло холодным ветерком, послышался тихий свист, что с каждой секундой становился всё громче, нарастая… Самое страшное было, что я не знала, где сейчас Настя. В голове одна ужасная мысль сменялась другой, в сознании мелькали голоса родителей, а ещё образ Олега с его глубоким взглядом, проникающим прям в душу. Почему-то сейчас, его облик, обычно высеченный словно из солнца, казался мне бесконечно грустным… Шаги — теперь я отчетливо понимала, что они человеческие — приближались, хотя по прежнему я стояла на опушке одна. Чье-то дыхание опалило затылок и я крепко зажмурилась, сжав руки в кулаки. Что-то подсказывало, что так будет лучше. Волосы на загривке встали, и по шее пробежал могильный холодок, когда лес внезапно ожил, наполняясь потусторонним шёпотом. Он шептал-шептал-шептал моё имя, завораживая, но я упорно стискивала веки и руки, впиваясь ногтями в ладошки. — Аня… — голос звал, а в нём слышалось пение птиц и стрекот насекомых, треск ветвей и шелест листьев, шепот всех потерянных и не вернувшихся… — Аня… — холод был ближе, в плечо впилась ветка, но я почему-то была уверена, что это не дерево, а чье-то прикосновение… — Аня! — А-а-а-а! Яркими всполохами под глазами и крепкими теплыми объятиями в мою жизнь словно бы ворвалось солнце. Я резко дёрнулась и открыла глаза, узрев перед собой подругу. Её зелёные глаза смотрели изумленно и слегка испуганно. — Ты в порядке? Я ошалело завертела головой, пытаясь найти в окружающем мире что-то потустороннее и пугающее, но все было таким же, как и пару часов назад — только солнце, очевидно, почти зашло за горизонт, а потому все погрузилась в сумерки. — Я-я… я… Мысли все никак не хотели собираться воедино, я судорожно выдохнула наконец разжав кулаки. Разумовская изменилась в лице и потянулась к моему, пальчиками аккуратно смахнув с щеки соленую капельку. Потом повела рукой вверх и вытащила из моих спутавшихся волос необычный листик. Нахмурилась, да растерла его в прах. — Прости, — почему-то извинилась она, всучила корзинку в руки, да, приобняв, повела в сторону тропки, что внезапно оказалась в нескольких шагах. — Была бы рядом, не цеплял бы он тебя, да и пугать не хотел — ты в его лесу гостья… — О ком ты? — Да так… пойдем. Разумовская больше не выпускала меня из рук, лишь единожды задумчиво обведя взглядом полянку. Её присутствие успокаивало и очень скоро я почти пришла в себя — сердце больше не билось, словно сумасшедшее, а конечности слегка потеплели. Когда Настя вывела меня из леса, было уже почти совсем темно. В отдалении уже слышались людские голоса, музыка и смех — гуляния были в самом разгаре; мы с подругой уговорились встретиться позже, а потом попрощались и разошлись. Я в сторону отчего дома, а Разумовская обернулась обратно в лес — я не стала мешать или спрашивать, в её дела ведьмовские я не лезла, знала, что там мне места нет и не будет, а потому толку то? Дома дома я добралась быстро — помогли селяне, предложив подвезти на повозке. Отказываться я не стала, так как узнала в старичке и его спутнице дедулю Артемия, у которого многие лета папа покупает зерно. — Сама то ты, внученька, как? — вопрошал мужчина, залихватски покручивая седые усы. Я улыбнулась, да пожала плечами. — Все хорошо, дедуля. — Женихи, небось, проходу не дают. Эх, Вяцслав, страшен как чёрт был, а такая дочурка славная… вся в Милославу — та девица чудесная, всегда помочь готова… Я хихикнула в кулачок и поспешила ответить на вопрос, не готовая слушать полный рассказ о молодости своих родителей. — Нет женихов, дедуля. Свободно мое сердце, — ответила я и тут же поняла, что слукавила. Образ Олега тут же вырос перед глазами, с его извечно насмешливым «опять чудишь, княжна?». — А я то думал, что Волчок наш на него позарился, — со стариковской проницательностью заметил Артемий, и всезнающе улыбнулся. — Я ж его крохотным помню. Мало кого осталось, кто помнил бы, откуда он появился. Как будто из-под земли вырос, да остался. Маленький, дикий, да одинокий. Сейчас никто и не вспомнит ни мать его, Елену бедную, ни отца гулящего — никого не осталось с семьи, только он. Я подобралась чуть ближе, понимая, что впервые слышу эту историю. Из собственного детства Олега я помнила очень смутно — какие-то неверные образы, что, впрочем, могли и выдумкой оказаться, уж слишком много времени прошло. Единственно, что знала, так это то, что рос Волче один, но в какой-то момент обратил на него внимание Царь-Батюшка, да забрал в Слабоду. — И я не помню, дедушка, — призналась я, перебрав пальцами складки на платье. — А спросить… с таким в душу не полезешь просто так. — Это верно, — согласился Артемий и лукаво улыбнулся. — Да только кажется, что тебе он ответит, коль спросишь. Как вытащил тебя из речки в тот день страшный, так и как репей к собачьему хвосту пристал, ни за что не отогнать. Пока Иван Васильевич с собой не забрал, все бродил около дома вашего… Я удивленно моргнула и даже тряхнула головой, не готовая услышать того, что услышала. — Из речки? Мы знакомы были? Мужчина махнул рукой, и что-то под нос себе пробормотал. Я ухватила его за рукав рубахи и взмолила: — Расскажи, дедуля, пожалуйста! Не усну, коль не расскажешь! — Коварная, княжна. Да расскажу, чего не рассказать-то… — пробормотал дедуля и еще раз свои усы огладил. — Маленькая ты была, лет пять-шесть от роду, а суетливая. Маменька твои с папенькой, да весь дом ваш, забегались в те годы, когда поймать пытались. Сейчас то степенной выросла, думать любишь, да спокойствие ценишь, а раньше… Ну вот однажды не уследила нянька твоя, а ты раз и в сторону леса побежала. А у нас там речушка, сама знаешь. Вроде бы и маленькая, а глубокая, да и камни вокруг скользкие… вот ты и скатилась по ним, прямиком в воду — бултых! Бабьи крики, визги, все всполошились, а ты на поверхность не всплыла! И как понеслись, один быстрее другого! Казалось не поместятся все в этом ручейке несчастном… я тоже тогда недалеко был, да пока добежали, Олежа уже тебя вытащил. Он там часто гулял один, кто знает, что делал — не маленький уже был, ему лет тринадцать тогда стукнуло. Сам мокрый, коленки все сбил! Лицо белое, глазища черные с монету — блестят, испуганные! А тебя крепко-крепко держит, да что-то еще бормотать успевал, успокаивая — а ты, боги всемогущие, всхлипываешь, дрожишь, а его внимательно-внимательно слушаешь… Артемий замолчал и светло улыбнулся, глядя на меня. Я застыла, прижав руки к груди. В голове картинки возникали, одна ярче другой, но я не знала, воспоминания это или нет. Зато сердечко трепыхалось внутри быстро-быстро… — Волчок похвалу от взрослых стерпел, да неинтересна она ему была совсем. Дружбу водить с тобой хотел, да все подойти почему-то боялся, а после в Слободу Царь приехал, да обратил на Олега внимание… Волков потом долго у нас не появлялся, да вот как последний годок зачастил. Он ведь скрытный — а после того, как опричником стал, так вообще не заметишь, как сам не позволит. Иван Васильевич ему дом выделил, да наверняка жениться разрешил, — мужчина перевел на меня взгляд. — Потому наверное Олежа и стал сюда заезжать. Он ведь обещал жениться, еще тогда — вот и заглядывает к княжне своей. Я очевидно сильно покраснела, потому как Артемий засмеялся и замахал руками: — Не слушай ты старика. Годы уже, да вот и думаю всякое… — лошадь и повозка остановилась, и я поняла, что мы у наших ворот. — Вот и приехали, Анечка. С Богом! — Спасибо вам большое, дедушка Артемий, — благодарно произнесла я, слезая на землю. Мужчина улыбнулся и внезапно добавил: — Веночек крепкий свяжи, да повеселись сегодня! Суженный тебя найдет сам, да счастие подарит, внученька! Я кивнула и улыбнулась, крепче прижимая к себе корзинку. Мы с распрощались с дедулей и я не спеша двинулась к калитке. Испуг из-за произошедшего в лесу отступил на задний план, сейчас снова все мое внимание занимал другой человек… Олег… мне стоило подумать.

***

В который раз переплетая волосы, я устала вздохнула и опустила руки, позволив непослушным локонам свободно упасть на плечи и рассыпаться по спине. Лично я не любила, когда волосы были не собраны в косу, потому что они тут же путались и после их было сложно привести в порядок даже с помощью Христи, однако в голове тут же всплыло недавнее воспоминание о нашей прогулке на озеро. «Красиво» — произнесенное Олегом, и его аккуратные пальцы, что ловко вытащили из волос все гребни, а после умело распутали локоны, вспомнилось тут же. Я не смогла подавить вздоха, что вырвался из груди, и уселась на маленькую табуретку, что всегда стояла у окна, зацепив пальцами вновь свежую (магия!) ромашку. Яркая полна луна заглядывала ко мне в комнату, и, будучи свидетельницей, таинственное сияла, все-все-все зная. Про то, что в голове и про то, что творилось на сердце. Я не видела Олега почти неделю и с тех пор успела подумать о многом. О том, что почти его не знаю. О том, что хочу узнать его больше. О том, что теперь не смыслю жизнь без того, чтобы не думать о нём каждую секунду. Мысль о замужестве меня не пугала ни разу — однако мысль о возможной любви… Когда Волков впервые появился на пороге, то он больше развеселил меня, чем заставил понервничать. Несмотря на согласие отца, я знала, что никогда и ни за что не выйду за нелюбимого. И знала, что в этом выборе меня поддержат родные, несмотря ни на что. Но тогда Волче заявился не на следующий день, после своего предложения, а почти через неделю — да не с требованием выдать невесту, а с покаянием и последующим отступлением. — Я не сдаюсь, княжна, — говорил он тогда, едва искривив губы в усмешке. — Но даю тебе выбор. Скажешь «да» — буду счастлив. Прикажешь молчать — буду ждать. Откажешь — стану тенью оберегать. Клянусь. Тогда я, готовая дать бой за свою свободу, растерялась, а Олег воспринял это за молчание, да и отступил в тень на время. Он продолжил появляться в моей жизни, но как-то так аккуратно, что я почти перестала его замечать, просто всегда знала — он где-то рядом. Это было приятно и путало меня, ведь я совершенно не знала, что к нему чувствовать и ощущать, потому на пиру и бегала от него, словно от чумного. Про Волкова я знала немного — то, что судачили про него люди я откидывала — он царский опричник, молодой, верный и честный. Мама вспоминала его ребенком, папенька его уважал — по настоящему, как равного. Мне оставалось лишь внимать, да самой искать ключик к пониманию. Но внезапно, сам Олег пошел на встречу. Помог на озере, отвез к себе на ночь, а после вернул домой — и ни словом ни делом не подвел, не испугал. Лишь поселил свой образ и голос в сердце, да оставил, позволяя решать самой. — И что теперь делать…? — на мой тихий шепот луна никак не ответила и я вздохнула. Внезапно заскрипели ворота, показался Дениска со свечой, а рядом с ним улыбающаяся Разумовская. Её волосы во тьме, даже при неярком свете, полыхали огнем. — Княжна Юсупова? Не уснула-ль часом? Я подавила вздох и тряхнула головой, в попытке взбодриться. Спать на самом деле хотелось больше, чем идти на праздник, особенно если там не будет Оле… так! Не время о нем думать, нужно обещание исполнять! — С тобой уснешь, Настенька, — в полголоса ответила я, выглянув из окошка. Послышался негромкий девичий смех. — Иду! Простое белое и льняное платьице, что я нацепила по возвращению домой, повторило мое движение и двинулось к выходу. В последнюю секунду я решила захватить несколько цветочков, зацепив их в волосах. Буду гадать на суженного! В такую-то ночь, хоть кто-то, да должен дать мне ответ!

***

Со смехом, перебивая друг друга, мы с подружкой очень быстро добрались до главной речки, с одной стороны окруженной темным дремучим лесом, а с другой бескрайней поляной, на которой уже горели костры, да звучали песни. Праздник Ивана Купала у нас любили, особенно молодежь. Взрослые следили за этим в пол глаза — не хулиганим, да и хорошо. Ночь эта была желанной — каждый хотел погадать, сплести веночек, что обязательно укажет на суженного, а еще повеселиться, да на время сбежать из-под родительской опеки. Для юношей здесь было раздолье — хочешь за любимой бегай, да пытайся поцелуй ее урвать, хочешь силу свою покажи в играх, да прытью удиви, когда через костер с возлюбленной прыгнешь. Отовсюду звенели голоса, сам воздух казался нагретым огнем, и даже звезды на небесах сияли не так ярко, как огонь в глазах молодых ребят. Порыв ветра принес с собой запах дыма и свободы — я не удержалась и засмеялась, покрутившись на месте. В этот момент мне казалось, что за моей спиной выросли настоящие крылья. Разумовская, стоящая рядом, вторила моему смеху. — Нравишься такой, — произнесла она и взяла меня за руку. — Мы немного опоздали, а потому побежали, сейчас венки будут пускать! Свои веночки мы связали ещё по пути сюда. Свой я связала крепко — один, да вплела в него ромашки. Я знала, что Волкова здесь сегодня быть не может — если бы вернулся с царского поручения, то точно бы заглянул — а потому и пускать веночек собиралась просто так. Доплывет на другую сторону, значит себе заберу. Никому отдавать его больше не хотелось. Настя же сплела несколько — скоро и умело, сразу видно, что руки рабочие, да траву с листьями держать умеет. Для кого веночки — не сказала. Я выпытывать не стала, мало ли кто её сердце волнует, а коль захочет, так сама расскажет. К речке мы добрались быстро. Рядом уже стояли девушки из нашей Слободы (я даже заметила Раду!) все нарядные да улыбчивые. Неподалеку ходили юноши — молодые, красивые, здоровые. Все улыбались, а игривое настроение витало в воздухе, заставляя улыбаться. Каждый хотел запомнить веночек любимой, чтобы найти его и забрать, а после вернуть, заслужив законный поцелуй. Кто-то завел с нами разговор, но Разумовская засмеялась лукаво и, перехватив мою ладошку, утащила куда-то прочь, пританцовывая. Я все улыбалась и чувствовала себя безразмерно счастливой. Водица в речке была спокойной и отражала в себе красные всполохи огня и белоснежное лунное свечение. Даже звездочки и те было видно в водной глади. Вода была по ночному прохладной и я не удержалась от того, чтобы запустить туда руки, а после плеснуть себе немного на лицо и в сторону подруги. Настенька, что-то нашептывающая венкам, игриво глянула на меня, но шикнула и продолжила свое дело. Я засмеялась и сняла с головы собственный веночек. — Найди его и только его. Другим не давайся, только ему, хорошо… суженному моему, — пробормотала я и, оставив мягкий поцелуй на белой ромашке, опустила веночек в воду. Вскоре то же сделали и другие девушки и по реке поплыли десятки веночков: все до одного красивые и нежные, запущенные с надеждой и любовью. Чуть вдали было видно, как у берега толпятся мальчишки, выглядывая тот самый… Кто-то, самый глазастый и быстрый, уже заметил нужный и бежал за ним, боясь упустить из виду. Девушки рядом хихикали и переговаривались, гадая — достанет ли тот самый? Мой веночек уперто плыл вперед, и вскоре уплыл достаточно далеко, чтобы я перестала за ним следить. — Проследим? — спросила подружка, встряхнув рыжей копной. Я пожала плечами. — Если хочешь. Я просто хотела прогуляться, окажемся на той стороне, да глянем. Так с Разумовской и порешили, отправившись в путь, который растянулся на некоторое время. Мы постоянно останавливались для разговоров или игр, в которые нас зазывали ребята, и от которых мы не отказывались. Уже спустя время, все запыхавшиеся, но веселые и счастливые, мы оказались на другом берегу реки (куда по обыкновенному течению прибивало веночки), и стали искать свои. Но их там не оказалось. Настя, смотрящая на каменный берег так, будто бы он мог разговаривать и точно задолжал ей какие-то объяснения, странно выдохнула и хихикнула. Как мне показалось — немного нервно. — Ты чего? — улыбнулась я, чувствуя, как хмельное питье, которым нас уже успели угостить во время плясок, разливается теплом по телу. — Да так, — задумчиво ответила она, — хорошо все, не бери в голову… смотрю и твой куда-то пропал? — Да, — пожала я плечами. — Утонул наверное, или взял кто. Ну и ладно — пусть носят, красивый ведь получился… Разумовская улыбнулась своим мыслям и покачала головой, протягивая мне руку. — А может и русалка утащила — они любят красивые вещи, — она посмотрела на звездной небо и снова обратилась ко мне, — ночь только началась, а мы с тобой тут как старые девы тоскуем! Пойдем! И утащила меня в сказочную ночь, наполненную яркими огнями, музыкой и танцами. Все звуки и образы путались в голове и я понимала, что никогда еще не чувствовала себя так. Мои босые ноги (от лаптей я избавилась еще давно) чувствовали прогретую солнцем землю, а трава мягко щекотала пальцы. Звучала музыка, которую кто-то играл на инструментах, голоса юношей и девиц переплетались в народных песнях, и я сама не заметила, как начала подпевать им. Земля под ногами горела, смех Насти звенел колокольчиками, а мир крутился перед глазами, вместе со мной, будто бы наполненный магией — было сладко и так хорошо! Мои русые волосы разметались, падая на лицо, но мне было все равно — я смеялась и дышала полной грудью, пытаясь запомнить каждую секунду. Музыка ускорилась, а вместе с ней и наши движения. Перед тем, как картинка перед глазами окончательно смазалась, я заметила, что вокруг нас собралась толпа, такая же веселая и ликующая. Девушки пели, а мои ноги начали путаться, в попытке угнаться за ритмом — им это не удалось и я засмеялась, чувствуя скорое падение. Падать было вовсе не страшно, ведь вокруг была высокая мягкая трава, а над ней бескрайнее темное небо с яркими звездами… Мои ноги все-таки подкосились и я прикрыла глаза, готовая после приземления сразу увидеть небо… но мой полет завершился быстрее — я влетела кому-то прямо в руки, что привычно обернулись вокруг талии и потянули на себя. — Поймал, — произнес тихий и глубокий голос, почти у меня под ухом. Я вздрогнула, распахнула глаза и тут же потерялась… но не в ночном небе и звездах — хотя легко можно было спутать — а в глазах Волкова, что улыбался только мне, и прижимал к своему телу. — Олег! — радостно вырвалось у меня, и я, сама от себя не ожидая, кинулась ему на шею с объятиями. Что-то запуталось у меня в волосах и я, отстранившись от опричника, с немалым удивлением заметила на его голове веночек… мой. Я хлопнула ресницами и пальчиками дотронулась до ромашек. — Ты когда успел…? — Он меня сам нашел, — хрипло засмеялся Волче. — Неужто думала, что кому-то другому отдам? Он мой. Я зачаровано застыла, глядя на то, как в глазах Олега отражается пламя, как оно играет в его волосах, как волшебно гуляет на тонких губах… — А тебе, я погляжу, нравится ходить босой, а, княжна? — внезапно произнес он, обратив внимание на мои ноги. Я опустила взгляд, пошевелила пальчиками, что смешно смотрелись на фоне сапог Волче, и пожала плечами. — Ночь такая, босой танцуется легче… — И падается тоже, — ответил Олег, однако все так же, не размыкая рук. Сейчас он выглядел совершенно очаровательно: неизменно с черным низом, да в светлой рубахе, словно всадник Смерти, явившийся на праздник жизни, и с едва влажными волосами на которых покоился веночек. — Да, — согласилась я, — в твои ведь руки упала. Значит и впрямь повезло. Опричник усмехнулся и все-таки выпустил из объятий, но будто бы без сильного желания, позволив отойти на полшага. Мое сердце билось быстро и радостно, что я даже не сразу заметила, что песни слегка притихли, как и люди вокруг нас. А после того, как оглянулась, поняла — это не песни притихли, а мы отошли в сторону — не иначе как Волков утащил. Рядом, в нескольких шагах, оказалась Разумовская — все еще встрепанная, краснощекая, глазами сверкающая — в компании Фёдора Басманова. Тот был одет примерно так же как Олег, а потому мало чем выделялся из толпы. Признать в них царских опричников все еще было очень просто, но веселящиеся ребята просто не хотели обращать на это внимания, отдавая эту ночь полностью во власть празднику. — Вернешь? — внезапно спросила я Волкова, кивнув на веночек. Мои щеки наверняка покраснели, а дыхание сбилось, но отказываться от своего я не собиралась. Коль нашел, значит и награду заслужил. Да и не только за это… — Забрать хочешь? — улыбнулся Олег светло, совсем как мальчишка, и покорно склонил голову, так, чтобы мне удобно было. Я сделала решительный шаг вперед и ладошками провела по его лицу, а после, привстав на носочки, мягко прижалась к его губам, прикрывая глаза. Волче застыл, словно зачарованный, а после так невесомо коснулся своими руками моей спины, что мне подумалось, что это легкий летний ветер, а не его руки — опричника, воина и мужчины. Поцелуй был детским и неумелым, но мое сердце было готово выскочить из груди и без того. Я открыла глаза и, глянув на Олега, потерялась во всем том, о чем он молчал, но о чем так хотел сказать… — Да, — ответила я, слегка осипшим голосом, и потянула руки выше, снимая с его головы веночек. — Спасибо, что сохранил. Волков аккуратно перехватил мою правую руку и, не отводя взгляда, прижался к ней губами. — Всегда рад услужить, Анна. От полного имени, произнесенного Олегом, по спине пробежались мурашки. В этом было что-то особенное и личное — мне хотелось слушать часами то, как он произносит лишь мое имя. — А я то все гадал, куда он сорвался, — прозвучал ещё один знакомый голос царского кравчего. — Да прямо в воду, как шальной… Приветствую вас, княжна Юсупова. Я отступила на несколько шагов от Олега и почтительно склонила голову, впрочем не скрывая улыбки. — И вам доброго вечерка, Фёдор Алексеевич. Я вижу и вы не смогли удержаться, — произнесла я, и кивков указала на веночек, что он нацепил на собственную голову. — Люблю гуляния. Душа часто такого просит, — ничуть не смутившись, произнес он с блуждающей улыбочкой. За своим плечом я почувствовала Олега. — А тут вы, веселитесь. Само провидение нас сюда послало! — Да, — подтвердил Олег и что-то поправил у меня на голове быстрым движением. — И раз уж мы здесь, может продолжим вечер? — Пол-царства отдам за то, чтоб посмотреть, как ты через костер прыгаешь, — с азартом предложил Басманов, а Волче хмыкнул. — Не твои это пол-царства, чтобы отдавать, Федор, — усмехнулся Олег и хлопнул друга по плечу. — Но для тебя, так уж и быть, сделаю исключение. Идем? Иначе самое интересное пропустим. Настя, улыбающаяся как-то блаженно, пожала плечами. Сама через костры она никогда не прыгала, но никогда не отказывалась составлять компанию. Я, на слова Волче, с улыбкой кивнула и решительно двинулась вперед, ухватив опричника за руку. Тот переплел наши пальцы и мир стал удивительно приятным местом. Впереди слышался смех и гомон, а позади тихие и спокойные голоса Разумовской и Басмановой. Рядом теплом в сердце и теле отзывался Волков. Было хорошо. В компанию ребят, что собрались вокруг большого костра, мы влились быстро и легко — нас поприветствовали улыбками и воодушевляющими воскликами. Я зачаровано глядела на яркое прямя и чувствовала, как в животе заплетается узел. Было страшно. — Боишься? — тут же почувствовав, спросил Олег, склонившись к моему уху. Я неуверенно пожала плечами и прикусила губу. Девушки радостно перепрыгивали через пламя — кто в одиночку, кто держа за руку возлюбленного — и совсем-совсем не боялись. Я тоже так хотела. Чтобы не было страшно, чтобы огонь очистил, да подарил здоровье и счастье… Быстро оглянулась на Настю. Та нашлась сидящей на траве, да обнимающей себя за колени. На огонь она смотрела с лукавой улыбкой, но сама, это было видно, да и я ее знала достаточно хорошо, внимательно слушала Басманова, что ей что-то рассказывал на ухо. — Если буду рядом — не испугаешься? Тихий голос Олега, как обычно отозвался прямиком в сердце. Я вздрогнула, выбравшись из собственных мыслей, и заглянула ему в лицо. Он спрашивал не потому что ему этого хотелось, а потому что видел, как этого хотелось мне. И он был готов быть рядом, держать за руку, не отпуская до последнего. Я вздохнула, глянула на пламя и уверенно кивнула ему, чуть крепче сжимая ладонь. Я выросла веруя во различные мелочи. И праздник Ивана Купала, со своими повериями и традициями, я чтила до каждой мелочи, чувствуя в руке ладонь дорогого сердцу человека… с которым мне хотелось бы быть счастливой, до самого последнего вздоха. — Тогда помни, я рядом. Произнес Олег и, не дав опамятоваться, потянул меня к костру. Нас встретили радостно, с присказками, да стишками про вечную любовь и суженных. Волков лишь хищно усмехнулся и посмотрел мне в глаза — сияя, как свободная луна в бескрайнем небе — взяв небольшой разгон. — Держи крепко, — только произнес он и сорвался вперед. Я побежала рядом, крепко-крепко вцепившись ему в руку, и словно по наитию, слушая только его голос, оторвалась от земли в прыжке, как он и сказал. Время словно остановилось: вокруг было все и в тот же момент не было ничего. Настя, Федор, молодые парни и девушки… был только этот костер, огонь священный, ночь, да его ладонь в моей руке… Чарующее мгновение окончилось тогда, стоило лишь подумать о том, чтобы оно длилось вечно. Земля встретила нас мягко, хотя во всем теле была необыкновенная легкость. Я не сразу поняла, что радостно смеюсь в голос. — Молодец, — улыбался рядом Олег, так и не расцепив наших рук… И так ночь продолжила свой ход… Разумовская так ни разу и не прыгнула, хотя её просили и упрашивали — она ловко избегала прикосновений, отшучиваясь и прячась за Фёдором. Утащить к костру Басманова, который поглядывал на смельчаков как-то по особенному, задрав красивую бровь, так никому и не удалось. Утащив кувшин (что стоял рядом с бочонками, которые еще днем притащили в поле) в чем-то хмельным, наша компания отошла чуть поодаль, и завалилась прямо на землю в поле. Сейчас небо было темнее, чем когда-либо — близился рассвет. Но пока солнце не появилось на горизонте, мы лежали на траве и вглядывались в звездное небо. Разговоры продолжались полушепотом, словно в знак уважения древним звездам, но в основном разговаривали Фёдор и Настя. Я же лежала головой на груди у Волче и слушала, как бьется его сердце. — Вы сегодня, пока гуляли, не общались ни с кем странным? — внезапно спросил Олег, глянув в сторону Разумовской. Настя задумчиво поджала губу и отрицательно махнула головой. — Да нет. Никого… все говорили про праздник… была пара мужчин, у них кто-то болеет, спрашивали, какой травой лечить. А так, как обычно. — Один долговязый, худой. Другой покрупнее, и на правую ногу припадает? — поинтересовался Басманов. Он лежал рядом с Настей, опираясь на свою руку. — Да… что не так? — ответила я, и попыталась привстать. Вопросы были странными и просто так их явно не задают. Голова слегка закружилась и меня тут же притянули обратно, укрывая в объятий. — Лежи, хорошо всё, княжна. Обещаю. Словам Волкова вторил Фёдор и я все-таки поверила, подавив вздох. Думать о плохом не хотелось… играясь пальчиками, я выводила узоры на груди у Олега и слушала его спокойное дыхание. Где-то над нами сияли звезды, а я чувствовала себя такой счастливой здесь, на земле, что закрыла глаза и, слушая, как переговариваются опричники, незаметно для самой себя уснула. Уснула и даже не почувствовала поцелуй, оставленный на виске, прямо у упрямой русой завитушки…