любовь наша грѣшнаꙗ

Солнце ещё даже не взошло в зенит, когда ярко-голубое небо поменялось с землей местами и предстало перед моим взором. Я ухнула и глупо моргнула, не поспевая за происходящим. Отец, нависающий надо мной, крепко держал за руку, отчего я болталась близко к земле, рассыпая русые волосы по зеленой траве. Тугой косы, заплетённой утром, будто бы и не было — всё растрепалось и теперь торчало в разные стороны. Папа внимательно, и довольно серьезно, несколько мгновений всматривался в моё лицо, а после вздохнул и выпустил из хватки. Я тут же рухнула вниз, несильно ударившись о землю спиной, и выпустила тихий стон. Каждый кусочек моего тела болел, даже кончики пальцев, и требовал о пощаде. — Анна, — произнес отец многозначительно, глядя на меня сверху вниз. Я лишь посмотрела в ответ, сведя брови к переносице. — Не встану, — честно поделилась я с родителем. Пробегаясь пальцами по мягкой траве, наткнулась на лезвие подаренного мне кинжала, что отправился в полет, выбитый точным ударом отца, ещё раньше меня. — Устала. Глаза закрывались сами по себе — очень хотелось спать. Казалось бы, за дюжину дней уже пора бы и привыкнуть просыпаться ни свет ни заря по зову родимого батюшки, а после треть дня обучаться воинским премудростям, но нет: тело болело, голова раскалывалась и мне постоянно казалось, что папина затея не увенчается успехом. Ученик из меня был так себе — старательный, но, увы, не очень талантливый в боевых искусствах. Отец мои мысли всячески отгонял, пытаясь доказать, что я не воин и махать холодным оружием, как на поле боя у меня все равно не получится, а потому и знать мне нужно не так много: как правильно увернуться, не выронить из руки аккуратное лезвие, да использовать свою хрупкость в свою же пользу. Матушка на это все закатывала глаза, да била папу по плечу полотенцем или тем, что оказывалось под рукой. Его внезапную затею с тем, чтобы обучить меня защищаться, она встретила неоднозначно, и её участие в этом оканчивалось на том, что каждое утро она просыпалась вместе с отцом, заставляла нас завтракать, а после возвращалась в опочивальни, не уставая повторять про «дурь старых вояк в голове», ведь по её словам «за Волчьей спиной некого бояться. Ни Государя, ни силы нечистой», но папа отчего-то взялся за дело всерьез. После той самой ночи на Ивана Купала, мое сердце и разум успокоились, будто бы найдя свои берега. Летнее солнце стало ярче и приветливее, письма, и редкие встречи с Настей, будто бы несли в себе её смешинки, что я могла слышать колокольным перезвоном, а частые встречи с Олегом растягивали часы, наполняли их счастьем, да делали каждый день самым важным. Всё было хорошо, но почему-то отец так не думал. Это было не в его характере, но в последнее время он был мрачнее обычного: подолгу сидел за своим столом, да работал над бумагами, пока свечи не тухли, догорая. Мы с мамой знали, что его что-то беспокоит — и явно не только старые раны и ноющее плечо. Но на наши вопросы отец не отвечал, а однажды даже ударил кулаком по столу, и очень спокойно, но серьезно, произнес, что он глава семьи и забивать головы такими вопросами нам он не позволит. После этого поступка, у них с мамой был разговор. Не знаю какой именно, но тогда за столом, смотрела она на него, сузив голубые глаза, страшно. В тот вечер голоса из их спальни слышались приглушенно, а я подслушивать не стала — некрасиво это, хоть на душе и неспокойно было. Христя лишь мягко улыбнулась, да приобняв за плечи, повела в комнату и помогла приготовиться ко сну, посоветовав не волноваться по пустякам. Родители взрослые, да разумные люди — все сами решат, а вы, княжна, лучше спите, а то глаза у вас красные, да больные, потому что думаете много. Так сказала, да, переставив мою связку ромашек ближе к постели, улыбнулась и, потушив свечи, вышла прочь. Я на месте еще поворочалась, да и сама не заметила, как в сон провалилась. По утру разбудил меня отцовский голос. Папа пожелал доброго утра, а я сонно потерла глаза, которые в полутьме видели только его силуэт. За окном только-только вставало солнце. — Просыпайся, красавица, — произнес отец и привычным нежным жестом убрал с моего лица волосы. — Оденься легко, чтоб удобно было. Я подожду внизу. Ни сказав больше ни слова, папа, словно тень, выскользнул за дверь. Ничего не понимая, я вылезла из постели и, наскоро умывшись прохладной водой, оставшейся в кувшине ещё с вечера, да нацепила на себя простую рубаху. Она была самой обычной и домашней — на люди в такой не выйдешь, разве что только во дворе побродишь, с хозяйством помогая. Крепко завязав пояс, я свернула волосы клубком, да зацепила их гребнем, делая это уже по пути вниз. Дома все ещё было темно, потому по лестнице я спускалась аккуратно, ведя ладошкой по стене, чтобы не зацепиться за ступеньку. За столом уже сидел папа и укутанная в накидку мама, что иногда зевала, красивым изящным жестом, прикрываясь ладошкой. Я поцеловала её в щеку и села на стул рядом, не понимая причину сбора. — У твоего батюшки одни дурные мысли в голове, — объявила матушка, пока я сонно потирала глаз. — Однако слушать мои доводы он не пожелал. Хотя бы позавтракайте. Моя семья почему-то решила говорить сегодня загадками, а потому я в удивлении приподняла бровь, отчего наверняка стала походить на отца, в ожидании хоть каких-нибудь объяснений. Матушка не ответила, а ушла в сторону кухонь, откуда вскоре вернулась с кувшином молока да тарелкой каши. — Кушай, — сказала она тоном, не терпящим возражений. Я послушно взяла ложку в руки, да пригубила молока из чашки. — Расскажете в чем дело? — попытала удачи я, едва не жмурясь от вкусного питья. Мама вздохнула и раздраженно почесала собственную бровь, зато вступил папа. У меня в голове всплыл похожий разговор, что случился между нами чуть больше месяца назад — тогда мне объявили о Волкове и его предложении. По ощущениям сейчас нависло что-то не менее важное… надо бы впредь остерегаться каждой вечери в компании родителей, ей Богу. — Буду обучать тебя, — весомо произнес отец. — Защите. С этого всё и началось. После этого завтрака, почти каждое утро, отец выгонял меня на задний двор, где и начинались наши занятия. Воздух к тому времени был еще прохладным, и посылал по коже табун мурашек, заставляя ежиться. Но папа объяснял ранний подъем тишиной, что поможет оставаться собранным, и свежим воздухом, что придавал уму трезвости, а телу силы. Желание обучить меня драться на клинках он объяснял тем, что произошло несколько недель назад, почти сразу после Ивана Купала. Что-то подсказывало мне, что не только в этом было дело, но отец упорно настаивал на своём. — Корзина, особенно полная, хороша для отвлечения внимания. Но ты должна уметь постоять за себя, коль будет нужно. Вот эта неопределенность, что раньше никогда не проскальзывала в речах Вяцлава Юуспова, уже была ключиком к отцовскому беспокойству, но… папа смотрел на меня так выразительно и внимательно, что невольно напомнил мне Олега, с его особенным взглядом, в котором читалось все — и контроль над собой, и контроль над ситуаций, какой бы она ни была (и не важно, поручение это от Государя, или же глупая княжна, что по своей собственной глупости чуть не вывалилась из седла, хотя её просили чутка подождать). Отец, глядя на меня, о чем-то просил. И я была не вправе ему отказывать, хоть послушанием надеясь поубавить его беспокойства. Хочет научить защите? Пускай, лишь бы спокоен был. — Как скажешь, батюшка. С чего начнем? Сразу кинжал в руки мне не дали. Для начала папа настоял на том, чтобы разогреть тело при помощи бега по двору, а после, на своем примере показывал нужные движения для рук и ног — по его словам я совсем не готова к нагрузке сразу, и я была с ним согласна, невольно сравнивая свои жалкие взмахи с тем, что делал Олег. О том, как на следующее утро будет болеть все тело, любимый батюшка почему-то промолчал, хотя после извинялся, постоянно шутил и поднимал мой дух, как мог. Как только начались первые трудности я и сама сцепила зубы, но продолжила повторять все за Вяцлавом Юсуповым — человеком, прошедшим не одно сражение, но всегда-всегда приносящего в дом только свет и любовь, оставляя все беспокойства за семью замками. Так и пролетали дни, бежавшие один за другим удивительно быстро. Почти каждое утро я вставала ещё до пения петухов, и несколько часов проводила в компании отца, обучавшего меня всяким премудростям. В такие моменты предо мной представал не папа, а воин, что твердыми руками, для меня всегда говорящими о нежности и безопасности, вступал в бой и выходил победителем. В нашем бою он часто бывал ловчее и изящнее, чем я, а его движения завораживали, словно танец. — Ты не сможешь победить противника сильнее тебя его же оружием. Ты должна быть умнее и использовать свои преимущества. Не бегай вокруг — скользи. Расслабь кисть — если зажмут, сломают. Будь внимательна. Хоть отец и старался быть аккуратным, но в то же время я видела, как он пытается дать мне как можно больше, а потому сама настаивала — не жалей. Покажи так, чтобы больно было, чтоб запомнила и ошибки не совершила. Папа хмурился, но стал прилагать больше силы, чувствуя, как и мой отпор стал жестче — я очень ценила то, что во мне он видел не только маленькую дочь, но и девушку, в которой видел продолжение себя и мамы. Будущее, что возникло из-за их любви друг к другу. На молочной коже стало появляться больше синяков, но я не обращала на них внимания, наконец-то заметив свои успехи в занятиях. Это окрыляло меня и заставляло гордиться собой, несмотря на всю усталость. Служки, жившие с нами, и просыпающиеся ранним утром, с интересом поглядывали на нас, но вопросов лишних не задавали. Одна лишь Христя баню топила, да таскала туда разных трав, то с поля, то из запасов: «Помогут и тело расслабить и мысли, княжна! Вы ишь как устали, себя то сами не видите, а я вот вижу!». Она и впрямь была права — баня расслабляла, и давала натруженному телу, непривычному к такому, немного долгожданного отдыха. Обычно после такого я, вся распаренная и раскрасневшаяся, поспевала к обеду. В один из таких дней батюшка встал мне на встречу, да передал в руки аккуратный кинжал в крепких ножнах. — Всегда храни и никогда не теряй. Словно сделаный под мою руку, он все равно с непривычки оттягивал запястье вниз, но моему счастью не было придела и я была готова к новым занятиям с отцом. Дело пошло веселее, хотя вступив в первую схватку с отцом, я внезапно обнаружила в себе страх поранить отца (хотя не только его). Папа лишь посмеивался, да шутливо поддевал, заставляя двигаться дальше и бить решительнее. Наши встречи стали изнурять сильнее, отец словно бы куда-то спешил, гоняя меня как ломовую лошадь, отчего я все чаще клевала носом за обеденным столом. Мама поглядывала на папу косо, а он лишь плечами пожимал: — У неё хорошо получается, Милослава, — поговаривал он, да запивал киселем. — Но будет ещё лучше. От этих слов я ободрялась и чувствовала — на самом деле, я могу лучше. Могу и буду лучше. Свои собственные дела иногда приходилось откладывать, ведь стоило мне лишь присесть на кровать, лишь на минуточку, чтобы обдумать узор для вышивки — как я тут же засыпала и просыпалась к ужину. Растрепанная и потерянная. После известия о том, что я проспала встречу с Олегом, еще и расстроенная. Мама тогда на это лишь улыбнулась и сказала: — Волков, как узнал, почему ты спишь, сказал, что завтра раньше приедет. С самого утра. Не терпится ему увидеться. — Человек государственный, а все равно время находит, — одобрительно хмыкнул папа и потер шрам внизу подбородка. — Пускай приезжает. — Ленту тебе красивую привез. Добротная, а как к глазам твоим подойдет… Так и повелось. Олег и впрямь приехал на следующее утро, как смог. Солнце только-только лучи распустило, да путь свой по небу начало, когда я услышала знакомое ржание красавицы Мары. — Олег…! — радостно вскинулась я, вслед за своим подскочившим сердцем. И зря, потому что в следующий же момент подпрыгнула от болезненному щелчку по пальцам тонким прутиком ветки. — Анна! Не отвлекайся! — учителем отец был превосходным, но требовательным и строгим. Я зашипела и затрясла рукой, поджав губы. Прутик тут же уперся мне в шею и папа ровным голосом, словно прибивая меня камнями, продолжил. — Убита. Здравствуй, Олег Дмитриевич! — громогласно произнес он, обратившись к опричнику. За моей спиной послышались шаги и вскоре раздался знакомый хрипловатый голос. — И твоему дому, да всем кто в нем, здоровья, Вяцлав Александрович! — произнес Волков, да крепко пожал отцу руку, прямо в глаза глядя. Затем ко мне обернулся, взглядом пробежался (коса набекрень, листья в волосах, да щеки красные — красота неописуема), да улыбнулся краешком губ. — И тебе здравствуй, княжна. Произнес и, слегка склонившись, подхватил мою руку, да оставил мягкий поцелуй на, слегка покрасневших от удара прутиком, пальчиках. — И тебе утра доброго, Олег Дмитриевич, — в ответ склонила я голову, даже не борясь в румянцем. А все равно непонятно отчего — то ли от движения, то ли от его близости. — Мы закончим скоро, — прозвучал голос отца и я поспешила отойти от опричника на шаг. — Ты смотри внимательно, Олег. Хороша моя дочь, да в таких делах практика нужна. Направишь, если что. Волков кивнул со всей важностью, так, будто бы это было самым главным заданием в его жизни. Я подавила вздох, пошевелила запястьем той руки, в которой держала клинок, и встала в ту стойку, которой меня учил отец. И приготовилась падать-падать-падать, но всегда подниматься. Но сейчас, десяток дней спустя, я лежала на земле не в силах оторвать руки от травы. Она приятно щекотала кожу не только там, но и на лице, и оттого я блаженно зажмурила глаза, ощущая прикосновение солнечных лучиков на своих веках. Рядом послышался тихий звон, шаги, а после движение — это присел на землю папа, тут же развалился рядом так же, как я. — Устала? — произнес он спустя какое-то время. У меня не было никаких сил на ответ, а потому я просто угукнула, наслаждаясь пением птиц. — Поняла, где ошиблась? Я кое-как кивнула головой и произнесла: — В ногах запуталась, а ты этим воспользовался. — Правильно. Всегда стой на них твердо. Отец еще помолчал, а после пробежался пальцами по моей руке и пощекотал открытую ладошку. — Ты молодец, солнышко. Я приоткрыла глаза и повернула голову к папе. Сомкнула свою ладошку и, взяв его за руку, улыбнулась. — Спасибо тебе, папа, — ответила я со всей благодарностью. Он обнажил зубы в улыбке, да запрокинул голову к солнцу, щурясь. — Продолжим? — Нет, — ответил он, не глядя на меня. — Отдыхай. Погуляй с Олегом. Он уже настоящим Волком смотрит, вот-вот мне руку откусит. Хотя и всё понимает, — продолжил он со смешком. Я фыркнула и улыбнулась сама. После занятий Волче хмурился, да вечно травяными мазями мне ладошки и пальцы натирал. — Знаю, что нужно это тебе, — приговаривал он, аккуратно пробегаясь по растревоженной нежной коже, не привыкшей к нагрузкам, — прав твой батюшка, да все равно ничего с собой поделать не могу. Видеть в твоих руках оружие… дико. А после целовал эти же руки, когда мы оставались одни. — Он человек верный, — продолжил папа, да вдруг глянул серьезно, — но коль лишнего позволит, ты знаешь, как бить. Я приоткрыла глаз, да уставилась на отца. Тот продержался какое-то время, а после лукаво улыбнулся, совсем как маменька. Я фыркнула от смеха. — Знаю, папенька, знаю. Уж этот удар ты показал самым первым. Ты то откуда его в совершенстве знаешь? Папа засмеялся, да легко встал с земли, словно молодой мальчишка — полный сил и энергии — и подал мне руку, потянув на себя. — Его мне показала твоя маменька… на мне и показала. А как знаешь, на собственном опыте познается лучше… А теперь пойдем обедать, иначе Милослава ещё какой удар покажет… не матушка у тебя, а целая дружина.

***

— Отец беспокойный стал, почти не спит… — протянула я, удобно располагаясь под деревом. Рядом приятно шумела небольшая речушка, из которой пила воду Мара. Я отложила почти готовый веночек из трав в сторону и посмотрела на сидящего рядом Олега. Он выглядел уставшим и не выспавшимся. Под черными глазами залегли тени, а сам он то и дело терялся, хотя пытался слушать меня очень внимательно. Я вздохнула и протянула руку к его растрепанным волосам, чтобы вытащить застрявший прутик. Волков прижался в ладошке, а я так и оставила пальцы в его волосах, пробежавшись по ним вдоль. Опричник на мгновение совсем расслабился и издал длинный выдох. Открыв глаза он перехватил мою ладошку и поцеловал запястье. — Он человек мудрый, — ответил Олег, — дело значит не пустяковое. — Этого я и боюсь… — Обдумает и все станет как прежде, — заверил меня мужчина, и легко притянул меня к себе ближе, соприкасая нас лбами. — Вот увидишь. Почему-то мне казалось, что Олег говорит не только об отце, но и о том, что беспокоит и его, но вслух я не стала об этом рассуждать. Секреты мужчин раздражали, но я знала, что задав вопрос в «лоб», требуя немедленных ответов, точно мне не поможет. Ощетинятся, да сильнее закроются. Действовать нужно было или хитростью, то есть выжидать удобного момента, или полностью довериться. И будь что будет. Я никогда не могла пойти против тех, кто был мне дорог. Всегда искала во всем хорошие стороны и находила их. Я знала, что мой отец не безгрешен, и, тем более, не безгрешен Волков, но никогда не думала об этом больше необходимого. Этот человек доверился мне, открыв сердце, а потому я, почти не думая, делала в ответ. Мама часто говорила, что однажды это выйдет мне боком, но я продолжала упорно верить и доверять. А потому и сейчас я решила не допытоваться ответов, а просто обняла Волкова за плечи и мягко потянула за собой, укладываясь под кроной дерева на мягкой траве. — Увижу, Олежа… — пробормотала я, перебирая пальцами его растрепанную челку. — Обязательно увижу. Мужчина, теперь смотревший на меня снизу вверх, будто бы хотел что-то сказать, но передумал и, чуть съехав вниз, уткнулся лбом в изгиб шеи, бережно прижимая к себе. Небо было голубым и раскидывалось от края до края. И хоть там не было ни облачка, что-то подсказывало: совсем скоро придут тучи…