любовь наша грѣшнаꙗ

Жизнь никогда не была простой. Ни в детстве, ни тем более сейчас — жизнь опричника на государевой службе вообще была далека от спокойствия и чего-то обычного, но Волков никогда не жаловался. Мог бы уйти годы назад, да не стал — остановило что-то. Чувство долга перед Царем или же что-то ещё — он не знал, да и ответы искать не стал, что-то подсказывало, что не стоит. Не понравится ему там то, что увидит. Это не могло быть предзнаменованием, хотя другие сказали бы, что это именно так; потерянный и одинокий ребенок, полный холода и жестокости там, где должно было полыхать юношеское сердце. Куда ему еще податься, как не в ручные убийцы? Олег же никогда не верил ни в предназначение, ни в высшие силы, ни в Бога. Все говорили о том, что Он помогает и оберегает, что стоит лишь помолиться и верить честно, всем сердцем и Он обязательно услышит… но нет. Господь никогда не слышал. Ни молитв, ни криков, ни проклятий, ни шепота — он был таким же холодным и безразличным, как Луна в чистых небесах, и так же безответен, как первая кровь на руках, что сливалась с темнотой ночи. Под молчаливое согласие Святых у Волкова в одночасье отобрали всё, и Олег, десяток лет отроду, отрекся от Господа, недрогнувшими пальцами оставив свой деревянный крестик в могиле у матери. С тех пор жизнь превратилась в череду мрачных дней — исчезло, с забытым в рыхлой земле Солнцем, что пело ему колыбельную, пекло самый вкусный хлеб, когда, казалось бы, в мешке совсем не было лишних зерен, гадало на ромашках и учило ценить каждый вздох и мгновение — и маленький волчонок остался один на один с судьбой. Тогда же, вместе с отцовскими тумаками, он научился принимать от жизни удары, с каждый осознавая: единственное, чему можно верить — собственная сила. Это знание он забил себе на подкорку вместе с шестью гвоздями, что сам заколачивал в крышку отцовского гроба, вычеркивая из памяти, вместе с его обезображенным лесными животными лицом, собственное прошлое. Жил как собака — и сдох так же. Туда ему и дорога. От родителей ему досталась покосившаяся избушка, что стала единственным ночлегом и приютом, даруя жалкие крохи тепла долгими зимними ночами и первые шрамы на руках, что он получил в попытке залатать исхудавшую крышу… Даже сейчас, оглядывая свои многочисленные шрамы, гораздо более глубокие и опасные, он помнил… Тогда на улице стояли крещенские морозы, но у него не было никакого выбора — если он хотел выжить, то крышу предстояло сделать. Он нашел отцовские инструменты, натаскал из леса ветвей, да на последние гроши купил сена, лишь бы хоть как-то залатать дыры, которые задували в деревянную халупку горсти снега и холодного ветра, а после надел все, что у него имелось, замотал вокруг шеи мамину старую шаль (грела она не особо, но трогать её любимый платок — шерстяной, добротный и теплый — он не осмелился, берег как зеницу ока), да влез на крышу. День был коротким и морозным, а маленький Олег слишком упрямым для того, чтобы так просто отступить. Спустя какое-то время покрасневшие пальцы его уже не слушались, и даже перестали покалывать от мороза, окоченев, а колючий кашель забрался прямо в грудь и осел там диким зверем. То, как зашло холодное зимнее солнце Волков не застал — потерял сознание от усталости и голода. Так бы и замерз насмерть, если бы не соседи, что вполглаза за ним приглядывали. Дедушка Артемий тогда много ругался, выхаживая негодника, но журил Волчонка лишь за безрассудную глупость, украдкой утирая горькие слезы. А потом… в жизни Олега внезапно наступила весна, когда одним апрельским днём он гулял около местной речушки и увидел, как туда упала она. Анна Юсупова. Тогда, ещё совсем маленькая и озорная, она бежала вперед и, не глядя под ноги, следовала за бабочкой, совсем не заметив того, что под ногами уже не земля, только-только лучами отогретая, а скользкие холодные камни. Как прыгнул за ней в воду — совсем не помнит. Зато взгляд её — полный жизни и тепла — запомнил на всю жизнь, да в сердце бережно запечатал. Чтоб больше никому его не досталось. Только ему. — Вырасту — женюсь, — обещал тогда маленький Олег, все-таки слёгший с хворью после купания в холодной воде. Дедуля Артемий только улыбался, да менял мокрую тряпку на лбу, кивая на все слова и обещания, данные в горячке. Так и лелеял её взгляд годами, украдкой мечтая увидеть снова. И думал-думал-думал. Забывая собственное имя на изнуряющем обучении, он всегда помнил этот взгляд. Превращая в своих руках в орудие убийство все, что туда попадало, Олег выслушивал похвалу, но лучше других знал, что самая верная смерть наступит от её глаз. И оказался прав. Увидел её, когда вернулся в слободу — уже давно не мальчик, с руками даже не по локоть в крови — да так и застыл на месте, как вкопанный. Ей только-только исполнилось семнадцать, и она солнечно улыбалась, выбирая яркие ленты вместе со служанкой и матерью. Словно почувствовав, Аня подняла взгляд и одним взмахом ресниц сделала то, что пытались многие — убила его, добив легким румянцем, пробившимся на щеках от излишнего внимания. А после исчезла, забирая с собой тепло и солнышко, что только-только начало греть. Тогда же верные друзья — опричники, братья по грехам — как заметили, что на княжну заглядывается, попытались над ним подтрунить. Шутка что ли? Волче, холодный, как глыба, ни разу и нигде за бабой не замеченный, да ведет себя как пацаненок, только узнавший, что у него меж ног не просто так болтается. Олег на это лишь скалился, да обнажал клинок. Шутки быстро сошли на нет. Ссор и пролитой крови не хотелось никому, особенно в заведомо проигранной битве. Как было известно — Волк проигрывать не умел, до последнего вгрызаясь в свою победу острыми клыками. Жизнь в слободе была совершенно иной, чем на воле. Там — степи, свобода и дорога. Ветер, что ведет тебя, оглушительный братский свист, сердце прямо в горле бьющееся, кровь кипящая, да приказ Государя вместо молитвы. В Александровской слободе все было иначе — вина сладкого больше, да и вины горькой тоже, что раньше бродила по бескрайнему звездному небу, а теперь плотно шепотком в голове обосновалась, застрявшая в четырех каменных стенах. Но и к этому он привык, ведь за исключением защитных стен дворца, да Федора, что почти постоянно можно было найти у Ивана Васильевича за плечом, ничего не изменилось. Всё тот же волк, все те же раны. От их семейной избушки ничего не осталось — крыша все-таки обвалилась, похоронив под собой обрывочные воспоминания из детства, и прогнившие деревянные стены. Олег был уверен, что стены эти прогнили давно, и вовсе не от погоды — еще тогда, когда они жили вместе, их что-то уже пожирало изнутри. Но родители был мертвы, и Волков, бережно укладывая шарф матери в плотную ткань, и пряча на дно сундука, перестал об этом думать, ведь прошлого не воротить. Самым верным Царь пожаловал по целому дому — Волков, уже привыкший к степям, да каменным стенам, позволил людям, что жили там до государева решения, остаться на прежнем месте, нехотя приняв от бывшей теперь хозяйки, Софии Алексеевны, в благодарность пустую хозяйскую комнату, да оставив дом на их попечение. Люди там жили хорошие, а Олегу и койки во дворце хватало. И жизнь, такая странная, но привычная, шла своим чередом. Утром и днем он изнурял собственное тело тренировочными боями, пропадал в библиотеке, до последней черточки изучая карты ближайших местностей, ходил на поклоны к царю, изредка сбегал в слободу, чтоб поглядеть на княжну Юсупову, хоть издалека, а вечерами вел долгие беседы в компании Федора. Однако внезапно вскрылся заговор бояр — подавили его быстро и жестко — но Государь уже был отравлен и плохел с каждой минутой. Каждый думал о худшем. Волков, припомнив давнишний разговор с Иваном Васильевичем о том, что может Олегу и жениться пора, поехал к князю Юсупову и его жене, просить руки Анны, прекрасно осознавая, что случись что с Государем, полетят головы тех, кто был ему близок. Князь Юсупов вполне мог постоять за себя и супругу, но юная дочь все равно находилась в опасности. Погибни родители и смерть, далеко не милостивая, будет лучшим из приговоров для девушки. Потому, улучив минуту, Волче сорвался в слободу. Через несколько часов серьезных доводов и разговоров, согласие родителей было получено, с девицей же предстояло поговорить отдельно, но… Федор привез травницу — рыжеволосую, зеленоглазую, точно ведьму — и стало не до того. Аня все ещё мелькала в мыслях, но теперь беспокойных, путанных от усталости и бессонных ночей, проведенных в патрулях и разнюхивании новых заговоров. Но обошлось — Государь встал на ноги. И жизнь снова потекла своим чередом, озарив серые хмурые дни Олега солнечными лучами. Пир, что устроил Иван Васильевич, дабы заверить всех в своем превосходном здравии, встряхнул опричников, заставив поднапрячься, ведь слова государя всегда имели под собой ещё что-то, не только прямой приказ. А потому все те, кто получил приглашение на пир, был проверен и перепроверен по несколько раз. Держи друзей близко, а врагов ещё ближе. Потому и на самом пиру Волков больше выступал в роли наблюдателя, чем участника, ведь питье и вкусная еда всегда развязывала людям языки, выкладывая все планы надежнее, чем допрос. Спустя пару часов, после того, как Иван Василевич, одарив дочь Разумовского украшением, удалился, кто-то из мужиков затеял веселую пьяную драку, после которой выяснилось, что сама ведьма и княжна Юсупова куда-то пропали. Кое-как уговорив родителей не пускать гончих по следу, и не пускаться самим с немедленным желанием то ли запереть навечно, то ли обнять дочерей, Фёдор, окинув залу, предложил их собственную кандидатуру для поисков. Найдут быстрее и вернее всяких собак. Пока княжна Милослава улыбалась так, что по спине бежали мурашки, внешне сохраняя абсолютное спокойствие, находясь в компании не менее устрашающе спокойного Разумовского, Вяцлав и Игорь прикидывали, куда могли уйти бедовые девушки. Порешив на том, что, скорее всего, дочери отправились на ближайшее озеро (зная, о пристрастиях двоих к уединению и природе), и стараясь много не думать о возможных последствиях, дали добро опричникам на поиски. Ночная слобода встретила их теплым летним ветерком, принося чарующий запах ночных трав, негромкие разговоры возле избушек, что они проезжали, и стрекот сверчков. Фёдор, сидевший в седле так, словно в нём и родился, был как обычно через чур грациозен, и, что более необычно, серьезнее, чем всегда. Необычность в поведении товарища Волков заметил ещё несколько дней назад, а сегодня удостоверился в этом окончательно, как только увидел реакцию Басманова на царский подарок ведьме. Встрял Федька и очень крепко. — С чего сорвался? — негромко спросил Олег, когда они отъехали чуть вперёд своих спутников. Фёдор резко дернул плечом, и не ответил. Волков вздохнул и поравнялся с кравчим. — Остынь. И так яркий, сгоришь напрочь. Басманов глянул остро, внимательно и, вздохнув, будто бы разом обмяк, скинув маску. — Не могу, — поделился он, слегка подпустив в голоc отчаяния. — В душу мне запала. Не могу не гореть, не могу, Волче, веришь? Сна нет, днем её ищу — как обезумел! Но не могу не искать… — А что Государь? Ведьма — да. Целительница, с того света вытащила, понимаю, — продолжил Волче ещё тише. — Но то, что сегодня сделал… подарок, да ещё какой, у жены на глазах… что у них там? Фёдор вновь взбесился, на мгновение глазами тёмными сверкнув, да губы в тонкую линию сжал, успокоившись. — Не знаю. Не спрашивай, Волк, не знаю. Вижу только, что и ты. Молчит он, да сам делает, как желает, мысли не прочтешь… понравилась она ему. Сильно, — произнес, и снова замолчал. Остановились они на опушке, после которой начинался не густой лесок, ведущий прямо к озеру. Уже отсюда можно было услышать всплески — значит, скорее всего, не ошиблись. В местные леса мало кто решался ходить после заката, легенду по деревне разнося о том, что не каждый вернуться оттуда сможет наутро. Но княжна Юсупова очевидно ничего не боялась — только не в компании подруги-ведьмы. Басманов, явно не желая продолжать разговор, спрыгнул с коня и, поправив клинок, уверенно двинулся в чащу. Олег погладил Мару и, указав опричникам жестом ждать тут, двинулся следом. — Она ему жену напоминает, — догнав Фёдора, произнес Волков. Басманов остановился, да вцепился взглядом. Потерянным, осторожным, будто бы и не думал о таком. — Ты имеешь ввиду…? — осторожно начал он, будто бы боясь спугнуть мысль, и Олег кивнул. Её имя не произносили давно, страшась гнева царского, из-за которого можно было не только загреметь в темницу, но и вполне жизни лишиться. Смерть первой жены, единственной, любимой, в свое время очень сильно ударила по Ивану, не просто покосив — сломав — сильного мужчину. — Анастасию, да, — уверенно закончил Олег и сжал плечо друга. — Сам подумай. При смерти был, почти на тот свет отправился, а тут она, как ангел… жена покойная послала, не иначе. А потому не спеши горевать, Федя. Слушай целительницу, авось и дорогу к сердцу её найдешь. Басманов благодарно хлопнул по руке опричника и сам будто бы воспрянул духом. Громкий всплеск воды раздался совсем близко и мужчины усмехнулись, услышав знакомые голоса. Сделав пару шагов вперед, они наткнулись на платья, висевшие на сухих ветках, кувшин из-под вина, хлеб, завернутый в салфетку (плотная и большая, такие водились на царской кухне), а после и заметили тонкие фигурки, что плавали в воде. — Отсюда не видно, отрос уже хвост или нет? — усмехнулся Федор. — Смотри ведьме своей не ляпни. А то у тебя ещё и не то отрастет… — хмыкнул Волков, выглядывая Юсупову. Девушка, словно испуганный зверек, застыла, очевидно их обнаружив, и скоро подплыла к подруге, понизив голос почти до шепота. — Губы уже синие, вылезай. Кусаться не буду, — пообещал он, пряча улыбку и тепло, что тут же разлилось в груди и больше не исчезало, даже после того, как эта ночь закончилась и взошло солнце. В то утро он проснулся задолго до того, как первые, ещё робкие и несмелые, лучики заглянули в спальню, только ради того, чтобы рассмотреть её лицо. Спокойное и расслабленное. Она доверяла ему, сейчас все ещё мягко прижимая ладошку к его груди. Русые волосы, распущенные им собственноручно, завивались, трогательно обрамляя нежное девичье лицо, вишневые губы — сладкие, манящие — были слегка приоткрыты и Олег прислушивался к каждому вздоху, каждому стуку сердечка, запечатывая их в памяти, как самое драгоценное сокровище. Туда, где хранился платок матери, взгляд Ани, а теперь ещё её улыбка, прикосновения и, самое важное, доверие. Деревянный дом и хозяйская спальня, ненужная еще некоторое время назад, с ней теперь внезапно оказалась самым желанным местом во всей слободе. Он покинул постель, позволив себе лишь укрыть девушку одеялом и собственным кафтаном, с которым она не расставалась даже во сне, прижимая к боку, а после покинул спальню, крепко запирая за собой дверь, позволяя улыбке гулять на губах. Одним своим появлением Аня делала с ним что-то такое, отчего острая боль в сердце немедля затихала, позволяя вздохнуть свободнее — как никогда до этого — и счастливее. Дни снова помчались вперёд, но в этот раз почти каждый день принося желание просыпаться с мыслью о том, что где-то там его ждут. По-настоящему ждут. А потому, когда Государь внезапно послал с поручением, в голове всплыло нечеткое лицо матери и мысль о ромашках. Нежных, красивых, светлых и вольных. Потому и нарвал, больше сердцу следуя, чем разуму, да и вручил Юсуповой, перед тем, как уехать. Знал, что вернется — не мог не вернуться, когда она только ему сердце открывать начала, — но все равно хотел что-то на память ей оставить, чтобы улыбку ещё раз увидеть. После такого и не страшно было смерти в глаза смотреть, что поджидать могла за любым углом. В слободу вернулся в аккурат перед Ивана Купала. Грязный, да уставший, словно тень брел по коридорам в собственную опочивальню. К государю на поклон стоило идти утром, да говорить о том, что любые волнения в ближайших селениях были подавлены, а казна пополнилась серебром да золотом… На лежанку завалился — как умер, лишь пальцами зацепив тонкую яркую ленту, что хранил под худой подушкой. Утро наступило скоро и с пением петухов Олег открыл глаза, да поднялся, направившись во двор, к баням. Там всегда на улице стояли бочонки с водой — остывшая за ночь она всегда помогала привести мысли и голову в порядок. Холодная вода, окатившая с головы до пояса, привычно почти выбила из легких воздух. Капли быстро скатывались по крепкому телу, словно девичье прикосновение очерчивая каждый шрам и каждую впадинку. Опричник провел рукой по шее, потер, да запустил пальцы в черные волосы, слегка взлохмачивая. Его отражение в подопустевшей бочке сменилось утренним небом. Несмотря на то, что солнце едва встало из-за горизонта, можно было понять, что день сегодня будет стоять пригожий. — Волче, — прозвучал за плечом знакомый голос. Олег тряхнул головой, совсем по собачьи, да натянул на голое тело рубаху — на нем и обсохнет — а после обернулся, дабы встретится взглядами с Федором Басмановым. Мужчина стоял рядом, гордо распрямив спину и плечи, даже сейчас, ранним утром, в одной тонкой тунике, не выглядя как оголтелый вояка и опричник. Волков видел его разным, но всегда одинаковым. Горящим сердцем и душой, сжигающим все на своем пути и согревающим каждого, кого окружит собственной заботой. — Федя, — протянул в ответ Олег, приветственно кивнув. — В такую рань тебя тут нечасто встретишь. Басманов и впрямь редко появлялся снаружи по утрам, хотя вставал в аккурат до восхода солнца, предпочитая заниматься другими делами, коих у царского кравчего было по самую макушку. Внутренний двор с казематами, где жила, дышала и тренировалась не только армия, но и опричники, всегда был пристанищем Волкова, потому и увидеть здесь Федора, не свет ни заря, было непривычно. — Государь к себе кличет, — произнес кравчий и вместе с Олегом отправился по двору, прямиком к незаметному входу. Дверь там была небольшой, хлипкой на вид, но добротной — коль не знаешь, как открыть, то будешь биться в неё хоть до утра — и вела по узкому длинному коридору прямиком к центру дворца, выводя почти к царским покоям. — Хочет послушать, с чем ты приехал. Да рассказать что-то. Весть важная имеется. Волче лишь кивнул, да молча направился следом. Судя по срочности и лицу Басманова весть и впрямь была важная. Иван Васильевич их ожидал в главном зале, полностью одетый, да мрачный, в руках кубок позолоченный держал, да перстами длинными играл неспокойно. — Здрав будь, мил государь, — склонил голову Волче, и, дождавшись ответного кивка, бегло оглядел залу. Никого лишнего здесь не было, лишь мальчишка, что в тоненьких ручках держал поднос с яствами, да они с Фёдором. — В деревнях все спокойно. Слухи гуляют о том, что дальше, на юге, что-то бороздят, но слухами не насытишься, ехать надо… — Ты сначала тут разберись, — сказал, как отрезал, Иван, да глоток все-таки сделал, — в этих стенах теперь тоже неспокойно. Крысы завелись и надобно их извести.

***

Олег вытер руки куском холщовой тряпки, но она все равно оставила на руках кровавые подтеки. Тут же вспомнились эти же руки, что едва ощутимо касались нежной девичьей кожи пару дней назад — тогда Аня смеялась и прижималась щекой к его ладони, требуя ласки и Волков был готов отдать все сокровища мира, свернуть горы лишь по одному мановению, но его княжне нужно было лишь одно — прикосновение, да тепло. Любимая улыбка, что жила в мыслях, померкла, словно вспугнутая хриплым и надломленным голосом. Опричник перевел взгляд влево и склонился над прикованным к стене пленником. Грубо дернул за побуревшие волосы, да вгляделся в испачканное лицо, перекошенное от боли. — В…вод…ды… — неразборчиво прохрипел мужик, приподняв мутный взгляд. Волков ухватил стоящее подле каменной колонны ведро стылой воды и одним резким движением выплеснул содержимое в лицо просящего. Тот охнул и дёрнулся, загремев скованными руками. Олег, откинув ведро в сторону, подошел ближе и двинул кулаком под рёбра, слушая задушенный кашель мужика. — Напился? — холодно поинтересовался опричник и дёрнул пленника за волосы на себя. — А теперь говори. Правду. Кто? Мужчина откашлялся, да оскалил грязные кровавые зубы. Мутные глаза сияли безумством и отчаянием приговоренного к смерти. Уже понял, что его ждет, да только торговаться решил, идиот. — Рыжая, — почти выплюнул он и жутко улыбнулся, — ведьма. Волков внимательно всмотрелся в его лицо и подавил раздраженный вздох. Дурачина уже вторые сутки толковал про то, что княжна Разумовская подослала их с сообщником, дабы царя убить, и ничего другого не говорил. То ли потому что терять было нечего, то ли и сам верил в то, что несёт. Не боялся, под пытками молчал, на золото лишь скалился, а другого ответа не было. Рыжая. Ведьма. И всё тут. О ком говорит — догадаться было не сложно. В слободе у них таких, кроме Разумовских не водилось. Если рыжие ещё были, то ведьмовской славой лишь их семья известна была. Слух этот появился словно из неоткуда — его просто подхватили все, от мала до велика, перешептываясь за углами и на улочках, не рискуя, правда, донести до самого Государя. Царь Иван был известен еще и тем, что за клевету мог и язык отрубить, никому не хотелось накликать на себя беду из-за глупых сплетен. Однако до Басманова они дошли очень скоро и он сорвался с места, словно охотничий пес, подгоняя за собой Волкова. Царя предупредили о возможном заговоре, а сами, не поднимая шума, довольно скоро вышли на идиотов, что Государя убить удумали. Слишком просто, если вы спросите Олега. Не так то и трудно это было — мрачные да серьезные опричники, ворвавшиеся в кабак, помогли протрезветь не единому забулдыге, да быстро поправили память хозяину. Несколько монет и тонкая ухмылка Басманова, что резала острее кинжала, помогла с восстановлением деталей почти поминутно. Василий да Пётр. Мужичье, как мужичье. На женщин, выпивку, да деньги падкое, сидели вечером, о чем-то бормотали. Подсел к ним кто-то, лицо укутанное — нет, боженькой клянусь, Фёдор Алексеевич, не видел никогда! Вот тебе крест! Не видно! Даже глаз не видно, словно сам черт явился! — поговорил, мешочек холщовый передал, и ушел, словно сквозь землю провалился. Дурачье то выпивки ещё заказало, языки у них расплелись, да и начали всякие вещи страшные рассказывать — вот и выгнал. Такое про Государя говорить… нашли дурака таких посетителей держать. Лишняя монета головы не воротит, а ты поди потом докажи, что про их разговоры ни сном ни духом. Пьяный бред, кто ж его слушать то будет?! Две княжны потом сами сказали — дурачков видели на празднике, разговаривали. Аня подтвердила: да, действительно спрашивали, как отца вылечить, причем и траву и отвар сами назвали, с Настей лишь посоветовались, а она в совете не отказала, но добавила, что опасно это может быть в руках неумелых. Больше их не видели, ни тем вечером, ни в какое другое время. Олег же знал обратное, отчего зубы его до сих пор в злобе сводило. Девушки может ничего и не заметили, да дурачье за ними следило. Неумело, но вполне целенаправленно: тот второй, что находился в соседних казематах, боли боялся больше, да и вообще с нутром был трусливым, всё рассказал, даже перерыв на вдох не делал. Как человек к ним подошел — кто? знать не знаю, да в лицо не запомнил, в плаще, да капюшоне был. В кабаке то всем плевать на то, кто как выглядит и какие дела обговаривает. Подошел, да предложил дело плевое — найти местную лекарку, да спросить про лечение. Монет отсыпал хорошо, что вопросы задавать расхотелось. Васька (что сейчас на стене скалился) хмурился, да от денег не отказался — кто ж откажется? Особенно за такое плевое дело. Девиц нашли быстро — лекарка и травница одна в слободе была, а рыжая так подавно — Разумовская. Да только Васька прознал, что не скот и людей она по деревне лечит, а каким-то образом в Царские то лекари забралась. Подумал, мозгами раскинул, да решил, что дело мутное, да свое задумал. Утащить девиц, даже средь бела дня, легко было — они любили сами гулять, да в лес частенько подолгу заходили. Разумовские да Юсуповы за дочерей денег жалеть не станут. А повезет, еще и Государь золотишка подкинет… То что с головами у этих двоих было плохо, Олег тоже догадался очень быстро. Отчего не менее приятно было эту же голову об землю разбить, когда, в очередной раз обходя деревню по царскому поручению, заметил, как за Юсуповой, (сами к ней ноги привели, не иначе морок — все дорожки через нее были) бредущей в сторону рынка по пустынной дорожке, два мужика и увязались. Драться они умели как типичное пьяное мужичье — против опричника даже вдвоем выстоять не смогли. А Аня еще и сверху тяжеленной корзиной прибавила — сама с отцом вязала, добротная получилась. Василия — того что покрепче — Олег об камни приложил, да и затих тот сразу. Пётр — долговязый и худой — испугался, да руки в сторону княжны потянул и тут же на землю рухнул, как подкошенный, не ожидающий отпора со стороны девушки. Волче эту руку ему до хруста и вывернул, едва не вырвав из сустава. Хотелось невероятно. Да только времени не было: один валялся без сознания, но явно не надолго, второй верещал погромче петуха по утру, а Аня хлопала ресницами, стоя прямо перед ним. На крики тут же сбежались люди, и началась суета. Княжну усадили на ближайшую скамью, а Олег схватил веснушчатого паренька за рубаху, да приказал бежать, да найти человека царского, и сюда пригнать. Мальчишка оказался ушлым, да быстрым, тут же позвал подмогу. Погрузив связанного, и уже понемного пришедшего в себя Василия, на лошадь солдата, Волков небрежно закинул что-то лепечущего и испуганного Петра на своего коня и взобрался следом, поглядывая на Юсупову. Рядом с ней крутился старичок, в котором Олег узнал дедушку Артемия. Тот заверил, что княжу до порога доведет и Волков, скрипя сердцем и зубами, все-таки двинулся в сторону Слободы. Василия закинули в темницу, да приковали к стене — он скалился, но молчал, не произнеся ни слова. Петр же болтал не переставая, выложив весь план, как на духу. Он дрожал, и чуть ли не плакал — мужик был незлобным, но податливым и глупым. Волков, запугав его одними лишь словами, вышел из его камеры прочь и направился ко второму. С ним дело пошло сложнее. Он отрицал все. Встречу в кабаке. Мужика в капюшоне. Идиотский план. Но лишь твердил и твердил: в кабаке рыжая была. Ведьма. Монеты тоже она им дала. Разумовские ведь не из бедных. Петр — местный дурачок, с детства в голову ударенный — вот его зачаровать то и легче было, мужика и видел. Царя убить задумала их руками, не иначе. И траву она назвала сама на Ивана Купала — должна была в руки дать, да никак при свидетелях. Вот и наказала — княжну Юсупову убрать, чтоб не болтала. А когда план провалился — сама исчезла, а их подставила. Твердил он это постоянно. В том, что Петр был дурачком — Олег не сомневался. В том, что Василий редкостная мразь — тоже. Мысль о том, что план «украсть княжну для выкупа» существовал лишь в голове у дурочка — Аня и впрямь видела их лица и слышала разговор в тот вечер — словно опрокинула на Волкова ушат воды и заставила все органы внутри свернуться в узел. Было слишком много непонятного. Василий молчал даже под пытками. И только твердил: — Рыжая. Ведьма. — Язык вырежу, — мрачно пообещал Волков, раздраженный всем, что происходило. Что-то чудовищно не вязалось. Зачем? Почему? Кто? Хриплый смех пленника прервался после нескольких крепких ударов. Внезапно дверь подвала отворилась и вошел Фёдор. Мрачный и уставший. Безразлично скользнул взглядом по Василию и брезгливо поджал губы. Он был уставшим и несколько бессонных ночей явно давали о себе знать. — Кончай тут. Царь ждет. Дверь закрылась и в глазах Василия Волков впервые увидел отголосок страха. Опричник позволил себе усмехнуться. — А теперь, тварь, моли кого хочешь. Судьба твоя в руках Государя.

***

Тяжелая дубовая дверь отворилась со скрипом. Волков пригнул голову, да ступил внутрь. За массивным деревянным столов сидела Разумовская, сейчас, впрочем, глядя на вошедшего. Она склонила к нему голову, да отложила дела, которыми была занята. Перо вернулось в чернильницу, а пергамент зашуршал, свернувшись. — Травница, — произнес Олег, — пойдем. Государь желает видеть. Произнес, да вышел тот час же. Девушка появилась минуту спустя. Глаза сверкают, а щеки едва раскраснелись — в небольшой комнатушке, где на тихом огне стоял котелок, и впрямь было душновато. — Случилось что? — спросила, да двинулась вслед за опричником. Волков лишь кивнул и, больше не произнеся ни слова, отправился по коридору. Ведьма за спиной не то чтоб нервничала, но явно была неспокойна — это Олег уже успел понять, по их редким встречам. Разумовская хорошо держала себя в руках, но иногда поддавалась излишним эмоциям, будучи не безразличной к людям, что ее окружили. Ее преданность Царю была видна не вооруженным взглядом, но все-таки Олег предпочитал дать ей как можно меньше информации, чтобы посмотреть на настоящую реакцию. От неожиданности люди всегда выдавали себя даже лучше, чем под пытками. Когда они дошли до главной залы, где царь проводил приемы и общие сходы, Волков жестом руки остановил девушку и постучал в дверь особенным образом, обозначая свой приход. Двери отворились и Олег отошел в сторону, пропуская Разумовскую. Та не раздумывая прошла вперед и поклонилась государю, при этом успев цепко пробежаться по нему взгляду. Волков весело дернул уголок губ — эта девица не переставала его удивлять. Двери за ними закрылись и они оказались в просторной комнате, где кроме Государя на его законном месте находились его приближенные. Фёдор стоял за царским троном, молчаливый, и до белизны напряженный. Никто всерьез не сомневался в невиновности Разумовской, но Басманов все равно беспокоился и явно был готов учудить какую-то глупость, если что-то пойдет не так. Олег встал на свое место слева от Ивана, так чтобы видеть лицо лекарки. Царь с некоторое время помолчал, что-то обдумывая, а после произнес приветствие, будучи вполне спокойным. За это Волче тоже не волновался — Государь, знавший про готовящийся заговор, всерьез не рассматривал Разумовскую, как одно из лиц. — Помощь мне твоя потребуется, Анастасия Сергеевна, — произнес царь, — внимательно посмотри, да скажи, видела ль где. Волков махнул рукой, призывая притащить пленников. Стража тут же выволокла двоих и швырнула на каменный пол, прямо перед государем и лекаркой. Лицо ведьмы осталось непроницаемым, она лишь слегка вздрогнула, поглядев на лица мужчин. Их трогали меньше всего — ведь по ним стоило определить, тех ли они поймали. У Волкова сомнений не было, как и у Разумовской, что нахмурилась и склонилась над кряхтящими еле-живыми мужиками. Они то и сказать ничего не могли, лишь поскуливали. — Видела, — ровно ответила она. — На Ивана Купала. Подходили, да спрашивали об отваре… говорили, что у них отец хворает, да спрашивали, можно ли траву одну для лечения использовать… — Больше никогда не видела их? — Нет, — ответила она, и, поджав губы, быстро спрятала на лице сочувствие. Посмотрела на государя, да продолжила: — чем хочешь поклянусь. Олег перевел взгляд на Ивана Васильевича, да понял, что тот для себя уже давно все решил. Потому и глянул на Федора, что почти добела сжал на поясе руки — он то лицо государя не видел, только смел предполагать. — Верю, — наконец произнес царь, да величественно кивнул. — Ступай, Настенька. Девица склонила голову, быстро посмотрела на Басманова, да уходя, еще раз скользнула взглядом по пленникам, но так ничего и не сказала. Когда тяжелая дверь за ней закрылась, Василий обнажил окровавленные губы, да зло выплюнул: — Приговорила нас, ведьма, да тебя приговорит, государь! — Гнилое нутро тебя приговорило, — молвил Иван, да встал с места. — Этих казнить. Пускай их, собак, псы и растерзают. Олег склонил голову. — Как велишь, Государь.