любовь наша грѣшнаꙗ

К жизни во дворце пришлось привыкать. Недолго, правда, но пришлось. По началу меня обходили десятой дорогой, словно прокаженную — а поди на несколько шагов подступи, мало ль что случится? То ли ведьма проклянет, то ль мало ли что царю доложит? Разные разговоры ходили, глупые правда, да и только, потому дело я решила брать в свои руки. Хочешь другом быть — общайся, да с теми, кто всю подноготную знает. А потому первых друзей и, чем чёрт не шутит, союзников, я завела на кухнях, теперь добрую часть свободного времени по вечерам проводя там. Иногда туда заглядывал Фёдор Алексеевич, будто бы совершенно случайно, но в последнее время вполне целенаправленно — разболелся государь. Почти каждый вечер его одолевали боли не только в голове, но и теле, а потому часть ночи мне приходилось проводить в его опочивальне, все думая над тем, какую настойку лучше дать, а мазь втереть, возвращаясь к себе далеко за полночь и вставая с первыми лучами солнца. Вставать с рассветом я привыкла давно ещё, с детства раннего. Так встанешь, из постели выберешься, мимо родителей на носочках пробежишь, да на улицу… босиком, по траве от росы мокрой, воздух свежий вдыхая, да солнцу улыбаясь… и не только день, но и жизнь краше покажется. Потому и сейчас, застелив тонким одеялом небольшую кровать в своей опочивальне, и наскоро приведя себя в порядок, я заплела рыжую копну в простенькую косу, да вышла прочь, плотно притворив за собой дверь. Коридоры были пустынны, во дворце почти все ещё спали, лишь редкая стража, стоящая на посту и под утро почти клевавшая носом, попадалась мне на глаза. Путь мой в комнатушку бывшего лекаря, лежал через местную кухню, а потому первым же делом я отправилась туда, тихонько напевая себе под нос песенку. — …но нельзя рябине к дубу перебраться, знать, судьба такая, век одной качаться… Марья Петровна! Доброе утро! — Доброе утро, Настенька! — улыбнулась мне широко женщина, одним взмахом, закинув себе плотное полотенце на плечо. Я аккуратно зашла на кухню, обойдя деревянные бочонки и чинно уселась на небольшой стул, что стоял подле огромного стола. — Кушать будешь? Молоко теплое ещё, только только из-под коровы. Пирогов уже напекла, садись, покушай. День впереди долгий! — произнесла она и, не слушая моих возражений, быстро накрыла на стол, подвинув чашку и кусок вишневого пирога. — День и впрямь будет долгий, — протянула я в ответ, отламывая кусочек и отправляя себе в рот. Скривилась, когда вспомнила, что Басманова и его болевшую после стычки лодыжку выловить не удастся, ведь кравчий отправился по каким-то делам царским, не слушая меня и мои лекарские наставления. — Ну, ведьма! Один денёк, дай еще побегать, — умолял он меня давеча, в глаза заглядывая. И улыбался бесстыдно, мягко ладони мои сжимая. — А потом хочешь — на неделю слягу! Как скажешь. Но не могу сейчас, никак не могу, вот тебе крест, травница… Идти против повеления Ивана я не смела, как и отказать, глядя на умоляющего кравчего. Красивый, чёрт, а хитрый-то! Побегал вокруг меня, утянул склянку с настойкой, что боль унимала, улыбнулся, да, ускользнув в дверь, пропал, словно и не было. Тьфу ты… — Наверное достали тебя уже обалдуи царские? — вырвал меня из мыслей голос Марьи. Я моргнула, а она улыбнулась, подставляя тарелочку со сливовым вареньем. — Проходу тебе не дают, как дети малые, честно слово! Доложи Иван Васильевичу, аль Волку, не дело!.. — А-а-а, — протянула я и улыбнулась, — эти. Нечего Царя по пустякам беспокоить, а Волков и сам предлагал успокоить, да я отказалась. Пусть играются, все равно не мешают. — Ой смотри, девочка, — вздохнула кухарка, да, отправив в печь горшок с яствами, присела на соседний стул, поправив платок на голове. — Кабы беды не произошло. — Не беспокойтесь, Марья Петровна. Уж я то на них управу найду, коль потребуется, — засмеялась я и сделала глоток теплого молока. Женщина обеспокоено глянула в мою сторону, но молча поджала губы, больше ничего не сказав. Речь шла об опричниках, что, с того самого времени, как я стала жить во дворце, совсем распоясалась, играя со мной в «кошки-мышки». Кто на такое их надоумил не знаю, но проходу мне верные царские воины не давали никакого. Убедились в мысли, что проверить меня на силу надо, иначе как государя какой-то девице с леса доверить? Никак, действительно, а потому и начали мне на нервы действовать, как могли — то клубок змей в комнату подкинут, то крыс загонят, то сами на тренировке почти себе голову свернут — а ты, давай, лечи, ведьма, да поскорее! И следят, черти, каждую секунду… все недостойной ни сил своих, ни положения, считают. Хоть в лес их отводи, да Лешего призывай, а все равно веры никакой не будет, пока сами себе не решат. — Могу отвадить, травница, — усмехался мне Волков, позволяя плечо свое многострадальное вправить и перевязать. — Покоя тебе не дадут. Дурные и упрямые иногда, что мальчишки. И Фёдя не будет дергаться… — Будет, — хмыкнула я, и аккуратно закрепила повязку, помогая накинуть рубаху. — Этот найдет из-за чего беспокоиться, сам знаешь. А мальчишек, — я не сдержала ухмылку, умиляясь тому, как Волков только обозвал своих товарищей, крепких и сильных мужчин, — сама отважу. Пока они меня только забавляют. — Мое дело предложить, — понятливо кивнул головой он и, встав, пошел прочь из лекарской комнатушки, махнув на прощание свободной рукой. — Здорова будь. Этот разговор был почти неделю назад, но с той самой поры я ни разу не пожалела о своем решении. Нет, иногда мужчины становились хуже вареной репы, но я и сама видела, что вот-вот, но они сдадутся. То ли мне поверили, то ли Басманов что-то им все-таки напел, раздражаемый происходящей шумихой. Сам, в последнее время, он был занят, а потому и во всеобщем «веселье» не учувствовал, лишь под вечер утаскивая меня или в сторону государевых опочивален, либо за ворота, устраивая долгие и, в большинстве своем, молчаливые прогулки. — Спокойно мне с тобой, — тихо проговаривал он, да пальцами длинными цеплял трепещущий на ветру ковыль. — Ни с кем так больше не спокойно, веришь…? — и в глаза мне заглядывал так, словно не верил, что найти там сможет похожее. Я лишь мягко его руку в ответ сжимала, да голову на плечо опускала, дыхание считая. — Верю, Федя… тебе — верю. Так и жили, день за днем провожая. Вот и сейчас я, вынырнувшая из свих мыслей, попрощалась с Марьей Петровной и двинулась в сторону комнаты лекаря. Дел было невпроворот: перепроверить запасы настоек, да примочек, разобрать собранные на днях травы, да продолжить изучение местных свитков и книг, что оставил предыдущий лекарь. За этих нехитрым делом пролетел обед, а за ним и вскоре наступил вечер. Я поняла это, когда оторвалась от книги и потерла ноющую шею. Свечи на столе и в подсвечниках догорали, от некоторых остались лишь огарки, и даже огонь в камине уже давно потух, а зола остыла. Я вздохнула и кое-как встала, потянувшись, направившись к столу. Пересчитав склянки, и положив парочку в свой мешочек, я затушила свечи и вышла в коридор. Воздух там был свежим и прохладным — от пола и стен несло сыростью — а потому я немного передёрнула плечиками и двинулась в сторону своих покоев. Дойдя до места, я остановилась. На двери висел довольно неаккуратный, но крепко связанный венок из зверобоя, иссопа, лаванды, крапивы, полыни и других трав. На косяке чем-то черным, скорее всего углем, начерчены руны. Я хмыкнула и, даже с некоторой гордостью, осмотрела «творение». Веночек от нечистой силы делали, да сил много приложили, ай, молодцы… за углом послышался шорох и я, не скрывая улыбки, сняла веночек, да нацепила его себе на голову. — Красиво. И почти правильно, — протянула я негромко, но хорошо зная, что буду услышана любопытными мужчинами, что сейчас грели уши за углом. — Но только здесь у вас ошибка, эту палочку нужно иначе рисовать… Спокойной ночи, — и с этими словами, не сдерживая смешка, зашла к себе в опочивальню. Правильно говорят, что мужчины никогда не повзрослеют. Дети они и есть дети…

***

Из сна меня как будто бы что-то вырвало… резко, сметая прочь непонятный и неглубокий сон, который так и не принес желанного отдыха. Я с силой потерла глаза и села на постели, щелчком пальцев зажигая свечу. В ту же секунду в дверь постучали. — Кто там? — хрипло ото сна спросила я, прикрывшись тонким покрывалом. — Анастасия Сергеевна, — послышался из-за двери мальчишеский голос и я вздохнула, вставая с кровати. Халат, до того покоившийся на столе, оказался на моих плечах. — Вас царь зовет…плохо ему совсем, ругается, в Фёдора Алексеевича кидается чем попало, у того уже ссадина на лбу, — когда открыла дверь, то увидела испуганного мальчонку лет четырнадцати, который чем-то ненавязчиво напомнил мне о младшем брате. — Иду, а ты беги спи, поздно уже, — отослала я его, а сама запустила руку в растрепанные рыжие волосы, на секунду прикрыв глаза. По хорошему нужно было бы привести себя хоть в сколько-то подобающий вид, но времени на это не было. Государь долго терпеть не любил. Меньше, чем через пять минут я уже была у дверей в покои Ивана Васильевича, у которых дежурил явно раздраженный и уставший Волков. — Опять буянит? — негромко спросила я, указав подбородком в сторону спальни. Опричник молча кивнул, едва заметно нахмурившись — это было неудивительно, потому что не так давно, на очередном выезде по поручению царя, во время погони Волкова опрокинули с лошади, что задело не только самолюбие мужчины, но и, увы, ударило по голове. Лечиться серьезно Олег Дмитриевич отказался, самостоятельно зализывая свои раны у себя в опочивальне. Я с этим не спорила, не мать и не жена, чтобы что-то ему доказывать… но. — Возьми, одним глотком и залпом, — я протянула ему в руки маленький пузырёк, который прихватила с собой, и он, посомневавшись пару секунд, все-таки взял его и выпил. — Голова пройдёт минут через десять, но надо поспать тебе. Оставь здесь Федора, я ему лоб обработаю и пришлю, — с этими словами я вошла в душную спальню, чуть ли не бегом, не давая опричнику и секунды опомниться — иначе еще бы стал доказывать, что отдых ему и вовсе не нужен, на ногах сам все перенесет и вообще, кто ты такая, девица, чтобы на посты кого-то ставить. Комната была в полумраке, но царского кравчего я заметила сразу же. Он стоял у стены, опираясь на нее, и нервно постукивал пальцем по предплечью. — Наконец-то, — прошептал измотанный и подбитый Басманов, завидев меня. — Иди сюда, садись тут, — сказала я чуть понизив голос, указав на стул рядом со столом, и достала примочки, чтобы обработать ссадину на лбу. — Что с ним опять? — Говорит отравили, — тяжело вздохнул кравчий, виском прислонившись к моей руке, прикрыв глаза. Я руку не отняла, а позволила, сама коснулась прохладными пальцами разгоряченного лба. Федя открыл глаза и едва слышно фыркнул. — Да только кричит он живее всех живых. — Да, наслышана, — я поджала губы, не позволяя смешку вырваться наружу. Если бы нас кто-то услышал, что мы такое про Государя говорим… голову бы лечить не пришлось, зачем это ей, когда она отрубленная на пике висит. Закончив с обработкой, я легонько растрепала черные волосы на лбу у мужчины. — Всё, жить будешь. Смени Волка на посту, пожалуйста. Он устал очень, упертый. Я дала ему отвар, но после него обязательно надо поспать, иначе так он долго не протянет — все равно усталость свое возьмет. Федор кивнув и аккуратно перехватил мои пальцы. — Коль ты просишь, княжна, всё сделаю, — хрипловато прошептал в ответ Басманов и, внезапно, почти не касаясь губами, поцеловав моё запястье, ушёл в коридор, плотно закрыв за собой дверь. Я позволила сердцу сделать несколько ударов и вздохнула, стряхивая с себя наваждение, что только что наслал на меня мужчина. Запястье горело огнем в том месте, где он его касался, но я постаралась этого не замечать. Как и румянца, что очевидно проступил на моих щеках. Здесь просто душно, конечно, просто душно… — Царе, что случилось? — я спросила негромко, подойдя к ложе государя, где на простынях лежал бледный Иван Васильевич. Услышав мой голос, он открыл глаза и замер так, на какое-то мгновение. Это могло бы показаться неловким, но в его взгляде не было ничего, что говорило бы о… желании? Наоборот, глаза были слегка поддернуты дымкой, какой бывает, когда сильно о чем-то думаешь. А может он думал о… ком-то? — Голова болит… — спустя несколько секунд прохрипел мужчина, и протянул руку, тут же хватая мою и наклоняя к себе. — Посиди со мной, Настенька… Мое имя вырвалось у него привычно, и звучало большей просьбой, нежели приказом, потому я, чуть улыбнувшись уголком губ, присела рядом, положив ладонь на впалую колючую щеку. — Может настойку? — предложила я, чуть погодя. Иван Васильевич открыл глаза снова и молча потянул меня ближе к себе, отчего мне пришлось прилечь на царское ложе, подле него. Сердце забилось пуще прежнего, но я аккуратно прилегла рядом, вытянувшись вдоль постели. Государь, повернувшись на бок, лишь прижал меня к себе. — Нет, побудь со мной, с тобой хорошо… — сонно прошептал он и затих. Мне бы, конечно, надо было высвободиться, дать ему лекарство и уйти к себе, но за последний месяц царь вызывал меня к себе каждую ночь, и высыпаться мне не доводилось, потому я, сама почти того не осознавая, прижалась лбом к горячей груди государя и прикрыла глаза, уже начиная проваливаться в сон. Но как и час назад при пробуждении, сердце пронзило острой болью и тревогой. Что-то вот-вот должно произойти.

***

Несколько дней спустя.

Коридоры дворца, уже привычные и изученные, вели Травницу, будто бы укрывая своими сводами от любопытных взоров. Быстрые шаги отзывались глухим эхом, а соленые капли на лице скатывались вниз, исчезая на пыльном полу. Девушка прикусила губу, и резко остановилась, делая глубокий вдох. Вокруг все отзывалось тишиной, лишь одно сердце беспокойное, да мысли, не давали покоя. Перед глазами все еще стояла недавняя встреча… последняя встреча. Она столкнулась с ними случайно — уж не думала, что наткнется на них в Царском дворце. Но они были там: почтительно склонив головы выходили из государевых зал. Князь Никита Серебряный и его молодая жена Елена. Разумовская мигом остановилась, готова развернуться обратно, но уже была обнаружена — мужчина, услышавший шорох ткани, обернулся, видно готовый ко всему, вплоть до собственного убийства, да тут же замер, стоило её увидеть. Между ними повисла тяжёлая тишина, состоящая из недомолвок, общего прошлого и будущего, что никогда не случится. Кольцо на пальце, что она все еще носила, жгло огнем, потому девушка сложила руки за спиной, крепко переплетя пальцы, и склонила голову. — Здравствуй, Никита Романович. — И тебе здравствуй, — мужчина на мгновение запнулся, но продолжил, не сводя взгляда в сторону, — Анастасия Сергеевна. Елена, — обратился он к девушке, что стояла около него, — познакомься. Государева Лекарка, княжна Разумовская. Женщина улыбнулась и почтительно склонила голову, ощущая на плече руку мужа, что покоилась там в покровительственном жесте. — Будем знакомы с вами, княжна. Настя, до этого глядящая на Никиту, оторвала взгляд от когда-то любимых глаз и перевела его на девушку, улыбнувшись в ответ. — Здоровья и тебе, да счастья в новой жизни. Елена светло улыбнулась и на сердце у Разумовской стало чуточку легче. — Спасибо тебе, княжна. И ты будь счастлива, куда бы жизнь тебя не завела. Женщина замолчала, да поглядела на Серебряного в ожидании. На его лице была тень и ни капли радости, только то смирение, что он показывал государю. Елена мягко переплела их пальцы, молчаливо поддерживая. Время застыло, остановившись в когда-то знакомых глазах. Разумовская могла видеть там все их счастливые минуты, часы и ночи — те что были, те что никогда не случаться и те, что случатся теперь с другими. Хоть это и был конец, но сердце все равно дрогнуло болью. Это конец. Настя выдохнула, да расправила плечи, принимая и отпуская. Перед глазами появилась дымка, что мешала видеть. — Пора мне. Была рада нашему знакомству, — произнесла она, и кивнула на прощание, двинувшись дальше, почти не слыша изумленный лепет Елены. Проходя мимо Никиты стоило перестать дышать, чтобы больше не вдохнуть любимый запах, чтобы забыть его навечно, отпустить, забыть, забыть… — Настя… — шепот мужчины ворвался в голову, как и его резкое прикосновение к ее руке — той самой, на которой было кольцо. Девушка замерла, да собравшись с силами выскользнула из хватки, оставляя возлюбленного, и всё то, что они прожили вместе, за спиной. — Доброй вам дороги. Прощайте… князь. И ушла, чуть не бежав, прочь, не оборачиваясь. Не слушая голоса за спиной, не слушая душу и сердце. Прочь-прочь-прочь. Прочь от него, прочь от любви, прочь от прошлого. Холодные стены стали приютом, а каменный пол убежищем для слез… теплые руки, обернувшиеся вокруг подрагивающих плеч не стали неожиданностью — она знала, что он будет здесь. Иначе где ему еще быть? — Поплачь ведьма, поплачь да забудь любовь первую, любовь несчастную… забудь, — шептал Фёдор Басманов, да губами мягкими собирал каждую слезинку, вместе с ней забирая прошлое. И она закрыла глаза, да отпустила. То что имела, то, что могла бы иметь, и то, чего никогда больше не будет.