Закопанные на севере

       До следующей вылазки в город оставался месяц. Целый проклятый месяц. Иден бы не позволил мне выехать в город без повода, мы это уже проходили. Эта девчонка Бри осталась у нас на все праздники. Иден дал ей одну из своих рубашек и состриг ее волосы. Не любил он длинные женские волосы, уж и не знаю, почему. Ее взгляд стал таким же, как и у всех тех, кто пережил здесь то же, что и она – потухший и мертвый. Всякий раз, когда Иден звал ее, она быстро семенила ногами и смотрела только в пол, боясь хоть на секунду встретиться с его холодными, голубыми, как небо, глазами. Готовить она ни черта не умела, да и Иден больше не доверял готовку никому, кроме Эйрина. Его стряпню он обожал всей душой. Мне даже кажется, что после еды, приготовленной Эйрином, он становился как-то добрее, что ли. - Это первое наше Рождество, которое мы встречаем новым составом, - Иден сидит во главе стола, и осматривает всех нас любящим, родным взглядом.        Эйрин сидит по правую руку от него, на нем его зеленая фланелевая рубашка, в которой он впервые появился на пороге нашего дома, он откидывает свои отросшие темные волосы набок и с нежностью смотрит на Идена. Я сижу напротив, в моем бокале «пино-нуар» восемнадцатилетней выдержки. Обычно мы открываем его лишь на особые праздники. Передо мной на дорогом фарфоре лежат брускетты с лососем и зеленью. Серебряные столовые приборы остались после родителей. Они их тоже доставали лишь по особым случаям, вроде своей годовщины. Всякий раз, когда мы их достаем, я вспоминаю о наших родителях. Мне приятно о них думать, но грустно до боли. Я запиваю эту горечь в горле глотком вина, и легкий алкогольный флёр уносит мысли о них прочь. - Бри, милая, присядь за стол, - Иден говорит это с такой интонацией, что от него хочется бежать. - М-можно? – она лишь на мгновение поднимает на него свои глаза, чтобы убедиться, что он говорит это всерьез. - Ну конечно, ты ведь гостья в этом доме, в конце концов, а сегодня Рождество. Это такой день, когда все должны собраться за одним столом. - Спасибо, Иден, - она благодарит его и отодвигает стул отбитыми руками.        По ее пальцам, будто, молотком лупили, кисти ее рук были все синие от ушибов, а всё прочее тело краснело от кровоподтеков. Срезанные наспех волосы казались небрежными. Ее лицо посинело с того дня, как Иден избил ее в подвале нашего дома. На нее страшно было смотреть, честно говоря. Ужасная жалость накатила на меня и накрыла с головой. Я вновь беру бутылку вина и подливаю себе еще. Залпом выпиваю содержимое своего бокала, и стараюсь абстрагироваться. - Помоги нашей гостье, Илай.        Она нормально не ела последние трое суток. Я вновь сталкиваюсь с ней взглядом и тут же отвожу глаза. Я кладу в ее тарелку кусок рождественской индейки от Джейми Оливера по какому-то особому рецепту Эйрина. Поливаю клюквенным соусом, добавляю ложку овощного салата, подливаю в ее бокал вина и кладу на край тарелки маленькие канапе с сыром и оливками. Протягиваю ей пару белоснежных салфеток и столовые приборы. Она берет их у меня трясущимися синими руками, мельком я замечаю ее выдранные с кожей ногти и тут же стремлюсь отвести взгляд. - Приятного аппетита, Бри.        В нашем зале горела разноцветными огнями рождественская елка, которую я выбрал на елочной ярмарке, мы наряжали ее все вместе. В камине потрескивали дубовые поленья, и их легкий древесный запах расползался по всему залу. Он был наполнен запахами запеченной индейки, свежих огурцов, зелени и праздничной выпечки. Над камином висела гирлянда с маленькими низковольтными фонариками, которые создавали необычайный уют и придавали дому особого тепла. За окном большими хлопьями падал снег, мы будто были оторваны от всей прочей цивилизации. Наш рождественский стол в этом году был изысканным даже по моим меркам, Эйрин постарался на славу, тут нечего добавить. - Я вас люблю, ребята, и я сделаю всё возможное, чтобы следующее Рождество мы тоже встретили все вместе, - он говорит это, с любовью смотря в мои глаза.        Где-то вдалеке с кухни раздавалась рождественская песня Бинга Кросби, его отголоски разносились по всему дому. На столе лежал праздничный картофельный салат, запеченная индейка с ароматной корочкой, лимонный бисквит, яичный эгг-ног и маленькие брускетты с лососем и тунцом. Огонь мягко потрескивал в камине, и я чувствовал своими ногами его тепло. А изнасилованная и избитая Бри сидела с нами за одним столом, грязными руками с подсохшими ранами держала вилку и ела так, будто не видела еды последние несколько дней. Как ни крути, но атмосфера, висевшая над нами в этот момент, была ненормальной, нездоровой, она заставляла меня встать из-за стола и бежать, куда глаза глядят. - Илай? У тебя всё в порядке? – Иден смотрит на меня этим пронзительным взглядом и мне хочется от него кричать. - Всё в порядке, Иден, - я улыбаюсь ему, прикладывая к этому усилия.        Последние три дня я стараюсь его избегать, как могу. Отчего-то мне кажется, что если я буду держаться от него на расстоянии, то мне, в конце концов, будет проще закончить всё это. Общая атмосфера в доме с каждым днем давила на меня всё сильнее. Казалось, еще мгновение и моя голова просто разорвется от накопившегося напряжения. - Предыдущее Рождество мы отмечали втроем, когда был жив Итан, - вспоминает Иден, - он всё порывался укатить на праздник к своим друзьям, он был не из тех, кто чтил семейные традиции, как бы я ни старался ему их прививать.        Наше прошлое Рождество вышло прескверным. Пожалуй, он никогда не избивал Итана так, как на то Рождество. Мало того, что он хотел уехать из Грейт-Фолс на праздники, оставив свою семью здесь, так еще и приготовление ужина, возложенное на Итана, стало последней каплей. Когда Иден вернулся домой и увидел к чертям пережаренную индейку и разбитую бутылку вина, он слетел с катушек. Идену, в общем-то, и в обычное время повод был не нужен, но то было Рождество. Любимый праздник Идена. Оно не должно было быть ни чем испорчено.        Однако Итан смог испортить всё, и даже больше. Мне до сих пор кажется, что он сделал это со злости, что Иден отказался его отпустить. Так или иначе, когда Иден увидел наш стол, залитый вином паркет, и горелую индейку, он вышел из себя. Он схватился за нож и в тот вечер Итан лишился трех пальцев. В остальном он отделался разбитой головой, сломанными ребрами и отбитыми почками. Больше он никогда не нарушал его запреты и старался всё делать так, чтобы максимально угодить Идену.        Я встаю из-за стола и ухожу во двор дома. Всякий раз, когда я смотрю на избитую Бри, мне становится до боли тошно. Иден провожает меня настороженным взглядом, но не просит остановиться. Я накидываю на себя толстовку Идена, выхожу на улицу, сажусь на крыльцо и закуриваю. Здесь по-зимнему морозно. Снег всё еще падает огромными хлопьями. Весь наш дворик усыпан снегом. На надгробии матери под дубом лежит снежная шапка. Даже здесь пахнет дубовыми поленьями из камина. Клубы сигаретного дыма поднимаются вверх и растворяются в этом морозном холоде. Я слышу, как за моей спиной открывается дверь, медленные шаги становятся ближе. - Илай, - он садится со мной рядом почти вплотную, - почему ты меня избегаешь? - Иден, я не… - Не лги мне, я не какой-то кретин, я всё вижу. В чем дело? – он смотрит на меня любящим взглядом, в его глазах стоит тревога, я редко когда видел его тревожным. - Мне сложно это объяснить, Иден. - Ты пугаешь меня своим поведением, Илай, - он мнет мои пальцы в своих горячих руках, - ты до черта меня пугаешь, когда отводишь от меня свой взгляд, когда выходишь из комнаты, чтобы избежать встречи со мной. Черт, что происходит? - Я не знаю. - Илай, ты единственное, что у меня есть. Мне даже представить страшно, что со мной станет, если тебя не будет в моей жизни, - его руки трясутся мелкой дрожью, а глаза бегают, словно в недоумении, - ты нужен мне, прекрати это, Илай, прошу тебя, перестань меня игнорировать, это разбивает мне сердце, черт возьми. Ты не можешь со мной так поступить. - Прости, Иден, - я заглядываю в его напуганные глаза, и мне становится жаль, что я так расстроил его. Я хочу броситься ему на шею и уткнуться носом в его волосы, успокоить его, чтобы всё было, как и прежде, но не делаю этого. - Ты любишь меня? - Я до безумия люблю тебя, Иден. - Тогда зачем? Зачем ты меня избегаешь? - Все эти убийства… - я отворачиваюсь и смотрю на горизонт. - Не называй это так. - Мне стало сложно с тобой находиться. Я говорил тебе об этом всегда, я говорю тебе об этом сейчас. Я скажу тебе об этом через месяц. Мне сложно, Иден. Сложно быть свидетелем всего этого дерьма! – незаметно для себя я повышаю голос и почти перехожу на крик, но, пожалуй, он впервые реагирует адекватно. - Илай, милый, - он нежно меня обнимает, касается губами моей кожи, прижимает к себе, и я чувствую каждый удар его сердца, - чтобы я ни делал, мы не можем быть порознь. Мы братья. Мы связаны. Мы всё, что есть друг у друга. Ты не можешь это просто игнорировать. Ты ведь понимаешь это. - Конечно, Иден, я всё понимаю, - я крепко прижимаю его к себе, чувствую в своей груди биение его сердца, и мне становится тепло от того, что он рядом. - Я люблю тебя как никого в этом проклятой жизни, - он заглядывает в мое лицо нежными голубыми глазами и касается своими губами моих губ, я чувствую сладкий привкус алкоголя, - люблю тебя, как никогда.        И снова я был готов отказаться от всего, что было в этом чертовом мире, от людей, от общества, от будущего, от собственной жизни, от жизни кого бы то ни было, лишь бы навсегда остаться только с ним. Вот почему я должен был его избегать. Чтобы не попадать в эту слепую зависимость. Она мешала мне здраво мыслить. Она мешала мне что-либо делать. Она мешала моей цели.        Он стоит на коленях на ступеньке ниже, его руки обвивают мои плечи, а я сижу и обнимаю его, опять позабыв обо всём. Снег продолжает хлопьями падать, легкий морозный ветерок развивает тонкие пряди его светлых волос. Я втягиваю носом запах его кожи, горящих поленьев и табака, и думаю о грядущем будущем, о том, что с нами будет дальше, о том, сколько это будет продолжаться и что будет, когда всё это закончится. Стук его сердца с каждым ударом становится медленнее, ему спокойно, когда мы вместе. Мне страшно думать о том, что будет, когда нас разлучат. Что будет с ним. Со мной. Что станет с нашей семьей.        Из холодной, промозглой тишины нас вырывает пронзительный, болезненный крик Эйрина.