Закопанные на севере

- Как это возможно? – он держит ее лицо в своих руках, всматривается в ее серые глаза, словно пытается найти в них какой-то ответ, но не находит его, - как, Грейс?        Его потерянный, удивленный взгляд бегает по ее лицу. Он будто пытается сообразить и всё сопоставить, но у него ни черта не выходит. Идену всегда было слишком сложно признавать свои промахи. - В этом месте не может появиться жизнь, Грейс. - Но она появилась. - Это невозможно, - он мотает головой и не понимает. - Тогда что это? – она крутит в своих руках тест, а потом вновь заглядывает в его глаза. - Это какая-то ошибка. Нужно всё проверить еще раз.        Второй, третий и все последующие тесты, которые он после того вечера привез, показывали всё то же самое. Здесь не было никакой ошибки. Ее изнасилование закончилось беременностью. Может так бы закончилась и судьба других девушек, которые были здесь до нее, если бы они дожили до этого момента. Мало, кто проживал в этом доме столько же, сколько и Грейс. Кто знает, может большинство тех девчонок, умирали не одни. - Этого не может быть.        Он смотрит на маленькую горстку использованных тестов и продолжает не верить своим глазам. На столе их больше десятка и все показывают одинаковый результат. Я впервые видел его таким потерянным, пожалуй. Он не зол, не кричит и не крушит всё вокруг, как обычно. Он просто в ступоре, будто столкнулся с чем-то таким, что не вписывалось в рамки его привычного мировоззрения.        Грейс сидит напротив него, а он не сводит с нее глаз. Он продолжает таращиться на нее этим непонимающим взглядом, полным недоумения, казалось, он даже моргать перестал. Когда он кладет свою руку ей на живот, она едва заметно вздрагивает. Она аккуратно поправляет его руку так, чтобы он почувствовал ту самую жизнь внутри нее. Он продолжительно смотрит в ее глаза, а потом с испугом отдергивает руку. Теперь и он чувствовал его. - Я тебе верю, Грейс. Верю. - Спасибо, Иден.        С тех пор, как он ей поверил, прошла почти неделя. Очень часто он просто смотрел на нее издалека, но не подходил близко. Он мог смотреть на нее так очень долго, после чего отворачивался, наливал себе стакан плимутского джина и закуривал. Я часто думал над тем, осознавал ли он себя отцом. Кем он вообще осознавал себя в этот момент? Человеком, у которого должен был родиться ребенок или тем, кто должен следовать по пути своего предназначения? И зачастую меня пугал тот выбор, который он мог сделать.        Мы с Грейс слишком часто начали мечтать о другой жизни. Мы могли с утра до ночи лежать на траве под дубом, смотреть вверх на раскидистые ветви, на проплывающие мимо облака, и мечтать о том, как всё будет там, на свободе, когда всё это кончится. Эти мечты помогали нам обоим жить дальше, так, будто то, что происходило сейчас, было лишь временно. Будто скоро всё должно кончиться. - Когда мы выберемся отсюда, то уедем в Калифорнию. У нас будет небольшой такой домик на побережье Сан-Диего с огромными панорамными окнами, чтобы было видно закаты. Говорят, они там просто потрясающие, - я смотрю в небо и мечтательно улыбаюсь. - Я бы открыла свою небольшую сувенирную лавку, делала бы маленькие сувениры и брелоки в виде сов и разных птиц. Их бы скупали туристы из разных стран, и развозили бы их по всему миру. Ты представь, огромное количество вольных птиц из жемчуга, морских камней и ракушек будут разбросаны по всем частям света. Каждый из этих людей увезет с собой частичку Калифорнии. - Это прекрасно, Грейс, - я радуюсь, когда вижу, как она улыбается, - а я бы открыл свою типографию, печатал бы открытки с калифорнийскими видами, или написал бы свою книгу, к сожалению, мне так много нужно сказать этому миру. - У нас всё обязательно получится, Илай, - она смотрит в мои глаза, в них блестят лучи весеннего солнца. - Вот увидишь, Грейс, очень скоро ты откроешь глаза, и над тобой будут возвышаться пальмы, под своими ногами ты будешь чувствовать мягкий горячий песок, а в твоих ушах будет стоять шум океана, крик чаек, далекий гул проезжающих по трассе машин. Где-то издалека будет слышна музыка из пляжных баров, а вокруг будет витать свежий запах океана и блюд во фритюре на скорую руку. - Малышу Эллио это понравится.        Я поднимаюсь на локте и заглядываю в ее улыбающееся лицо. Она щурится от бьющего в глаза солнца. Я смотрю в ее глаза, на ее улыбку, ее губы, я оглядываю ее печальным взглядом, и на какое-то мгновение мне хочется закричать от боли. Мы не свободны. Не были и никогда не будем. В этом состоит правда. Так ведь?        Мне становится больно на нее смотреть. Больно думать о том, что всё это скоро кончится и кончится скорее не так, как мы планируем, а как-то иначе. Я ужасно за нее боюсь. И с каждым днем этот страх становится всё сильнее. С каждым днем он словно поглощает меня. Я хочу защитить ее, от Идена, от этого дома, от всего. С каждым днем здесь становится всё опаснее находиться, и мы все это понимаем. Но сделать ни черта не можем. - Грейс, - я касаюсь пальцами кончиков ее волос, - ты мне очень дорога. Ты и Эллио. - А ты дорог мне, Илай. Не знаю, что бы я делала без тебя.        Всё чаще мы с Грейс стараемся не пересекаться с Иденом, хоть это и сложно сделать, находясь в одном доме. Но мне, почему-то, кажется, что если он ее не видит, значит, он о ней забыл. Но хреновая правда состояла в том, что Иден ничего не забывал. И в один из вечеров он все-таки завел разговор, которого я опасался последние дни. - Я хочу, чтобы ты прекратил это. - Прекратил что, Иден? - Таскаться с ней повсюду. Мне начинает казаться, что ты стал забывать, зачем она здесь. И у меня складывается такое чувство, будто ты воспринимаешь ее иначе, чем просто жертву обстоятельств. Это так? - Я беспокоюсь за ее ребенка, - я пытаюсь слукавить, хотя сам до конца не понимаю, кто из них мне важнее, Грейс или ее ребенок, или они оба. - Только ли за ребенка? А может и за нее тоже? - Иден, он твой. Разве ты не хочешь сохранить ему жизнь? - Ничего из того, что я делаю обычно, я с ним не сделал. И с ней, прошу заметить, тоже. Но это может измениться, если ты не прекратишь, Илай.        Мы сидим на крыльце дома, он глубоко затягивается и медленно выдыхает клубы табачного дыма. Я сижу, закусив солому между зубами, и лишь смотрю вдаль, на бескрайний горизонт. Солнце давно село и уже были видны звезды. Мое сердце по-прежнему колотится, как ненормальное, когда я нахожусь с ним рядом. Из дома доносится звон тарелок и столовых приборов. Эйрин вместе с Грейс готовят на ужин оленину. - Я хочу, чтобы ты держался от нее подальше. Я больше не стану повторять.        Когда он говорит об этом, мне хочется закричать. Присутствие Грейс придавало моей жизни какого-то смысла. Находясь с ней рядом, становилось проще переносить то, что творилось в нашем доме. А теперь он пытался забрать у меня это. Пытался забрать у меня единственную надежду на нормальную жизнь. - Почему, Иден? - Я скучаю по тебе, Илай, - он смотрит на меня своими небесными голубыми глазами, а его взгляд становится до боли печальным, - мне не хватает тебя, ужасно не хватает. Мы живем в одном доме одной семьей, но я не вижу тебя сутками. - Иден, но я ведь рядом, - я касаюсь его руки, сжимаю его пальцы. - Иногда мне кажется, что я тебя теряю, - он тушит окурок и нежно касается моей щеки, - мне невыносимо думать, что всё может быть иначе, что ты отдалишься от меня. И что в один момент мы просто можем перестать быть семьей, понимаешь? - Я с тобой, Иден, поверь мне, всегда был и всегда так будет, - я обнимаю его за плечи, а он зарывается носом в мои волосы.        Я слышу ужасное биение его сердца, чувствую его табачный запах, его глубокое, тревожное дыхание. Его руки крепче сжимают мое тело, а мне, как и раньше, хочется раствориться в этом ощущении родства. - Я так люблю тебя, Илай, - его родной шепот будто обращен вглубь меня, - я не хочу, чтобы всё было иначе. Не хочу этого. - Иначе никогда и не будет, ты и сам это знаешь, Иден, - я сильнее прижимаю его к себе, перебираю своими пальцами его мягкие светлые волосы и касаюсь своими губами его уха, - ничего никогда не изменится.        Я и вправду в это верил. Хотел иного, бесспорно, но верил лишь в это, потому что ничего иного у меня не было.        Вечером мы все собрались за ужином, как и обычно, по доброй традиции нашей семьи. Поданная Эйрином оленина была выше всех похвал, впрочем, как и всегда. Вот кто умел угодить всем. Иден позволил Грейс сесть за наш стол, однако пристально следил за мной. Он не спускал с нас глаз, словно надеясь увидеть что-то такое, что могло бы ему дать возможность закончить всё здесь и сейчас. Напряжение витало в воздухе. За ужином я так ни разу и не взглянул в сторону Грейс. Мой взгляд бегал по тарелке с олениной в клюквенном соусе, иногда натыкаясь на суровый, настороженный взгляд Идена, а иногда на неуклюжие попытки Эйрина разбавить угрюмое молчание.        Вскоре что-то должно было измениться и гнетущее ожидание этих перемен словно нависло над нашим домом.