Закопанные на севере

       Я продеваю хирургическую иглу сквозь ее лопнувшие, глубокие раны, я делаю аккуратный шов, и стараюсь причинить ей как можно меньше боли. Она кричит и с испугом смотрит на меня огромными перепуганными, угольно-черными глазами. Она меня не знает, а потому боится до безумия. Я пытаюсь ее успокоить, но она меня словно не слышит. Она будто не может думать ни о чем, кроме адской боли. - Я тебя не трону, я просто зашью и проспиртую твои раны, наложу повязку, больше ничего, обещаю, слышишь меня? - Кто ты? - Меня зовут Илай, я хочу помочь тебе. - Почему? Почему он делает это? – она по-прежнему смотрит на меня, как на садиста, и пытается забиться в угол, как можно дальше, а я снова и снова повторяю, что не причиню ей зла. - Мой брат не такой, как другие, - я аккуратно отрезаю маленькими ножницами хирургическую нить, - он видит в некоторых людях нечто такое, что заставляет его делать все эти вещи. Ты здесь, потому что он увидел это и в тебе тоже. - Я не понимаю, - она плачет и с жалостью и болью смотрит в мои глаза, ее тушь давно потекла, а лицо выглядит очень бледным из-за кровопотери. - Мне очень жаль, правда, но всё это уже не важно. - Я умру здесь?        Я протираю антисептиком рану на ее животе. Она глубокая и вероятно, что задеты внутренние органы, а судя по состоянию ее кожи и бледным пальцам, ей осталось недолго. Она уже умирала. Ее губы посинели, а волосы липли к телу от холодного пота. Бледное лицо покрылось мелкой испариной, а безумные глаза бегали по бетонным стенам сырого подвала. Она понимала, что жизнь ее покидает, а мне не хотелось оставлять ее в этот момент одну. - Как тебя зовут? – я касаюсь ее лица спиртовой салфеткой и пытаюсь стереть запекшуюся кровь с ее губ, они разбиты. - Алана Уивинг, я живу в Орегоне, если я умру, передай моим родителям, что я их люблю, несмотря ни на что. Мне очень жаль, что всё так вышло, и надеюсь, что когда-нибудь они меня простят, - она с трудом говорит и тихо всхлипывает, по ее лицу текут слезы. - За что простят, Алана? - Я сделала нечто ужасное, - она вытирает свое лицо окровавленными руками, оставляя на нем красные разводы, а затем смотрит на меня этим жутким взглядом умирающих глаз, от которого у меня мороз по коже, - может это и есть моя кара.        Она не первая, кто говорит об этом. Говорит о том, что сделала что-то такое, за что должна была расплатиться. Я вспоминаю Грейс, Эйрина, Эллиотта, Маргарет, ту преподавательницу, стряпню которой Иден просто обожал, парня, который умер от отравления хлоркой, девчонку из Денвера, которую Иден привез года два назад, и не только ее. Все эти люди признавались в чем-то таком, за что, по их мнению, они заслуживали понести наказание. Убийства, аборты, убийства детей, поступки от которых пострадали другие люди и их собственные семьи, они делали не просто плохие вещи, они совершали действительно ужасные вещи, стоящие того, чтобы искупать их таким образом. Меня не покидало ощущение, что, быть может, Иден и вправду чувствовал в них что-то такое, чего не чувствовал никто из нас. Может они, и вправду заслуживали всё это? Может Иден не был сумасшедшим? - Они обязательно тебя простят, Алана, - ее тело лежит на грязном матрасе, а ее голова на моих коленях, я убираю прилипающие пряди черных волос с ее лица, - они тебя любят. - Мне так больно, - она кашляет кровью, а мне становится до ужаса ее жаль, внутри меня будто что-то грызет, - как долго это будет продолжаться? - Я не знаю, - я протягиваю ей стакан воды, - возможно сутки, возможно больше. Некоторые здесь умирают гораздо дольше. - Ты, ты можешь мне помочь? - В чем? - Помоги мне умереть, прошу, я больше не могу это терпеть, пожалуйста.        Она смотрит на меня своими мертвыми стеклянными глазами так умоляюще, что мне становится сложно ей отказать, но я не могу этого сделать. Просто не могу. Я не могу забрать ее жизнь, я не имею на это права. - Прошу тебя, пожалуйста, помоги мне, - она цепляется ледяными руками за мои руки и у меня вновь мороз бежит по коже. - Алана, я не могу, - я говорю дрожащим голосом, а сам думаю о том, как я убил ту девчонку, которая напала на меня, как я раскроил ей голову о паркетный пол, как она лежала, просто уставившись в одну точку, а мои руки тряслись как сумасшедшие. - Я всё равно умру, но если ты мне поможешь, я хотя бы не буду страдать, прошу тебя, - она держит в своих холодных руках мою руку, а я будто проникаюсь ее болью.        Я не мог освободить ее от цепей, сковавших ее ноги, но я мог освободить ее от страданий, что причинил ей мой брат. Я смотрел в ее покореженное лицо, на ее посиневшее от побоев тело, на ее щеках еще блестели слезы, а я просто не мог поступить иначе. Я не мог уйти отсюда, оставив ее умирать в одиночестве среди бетонных стен и дикого ужаса. - Хорошо, - я киваю головой и вижу в ее глазах надежду, надежду на облегчение, - я помогу тебе.        Я тянусь к медицинской таре с инструментами и извлекаю оттуда маленький острый скальпель, она не отводит от меня взгляда, надеясь, вероятно, что я не передумаю в последний момент. Я нащупываю бедренную артерию и делаю крошечный надрез, едва заметный, сантиметр, не больше. Если Иден узнает, что я сознательно ее лишил жизни, он свернет мне шею. Когда я надрезаю ее кожу, она едва заметно вздрагивает, а затем с благодарностью смотрит в мое лицо. - Спасибо тебе. Я так благодарна. - Прости нас, прости, - я крепче прижимаю к себе ее голову, а она держит меня за руку.        Ее кровь струится на грязный окровавленный матрас, ее кровью тут залито буквально всё. Этой ночью Иден всадил ей филейный нож под ребра, до самого основания. Она истекала кровью до самого утра. Не знаю, что его спровоцировало, возможно, наш вчерашний разговор, из-за которого он был не в духе. Но я почему-то чувствовал в этом и свою вину. Вину за то, как он с ней обошелся. Я чувствовал некую сопричастность к тому, что с ней произошло. Только поэтому я решился ей помочь.        Она медленно закрывает глаза, а ее рука сжимающая мою руку слабеет, я больше не чувствую ее хватку, лишь ощущаю липкую кровь у себя под ногами. Бледное тело с посиневшими губами выглядит совсем безжизненным. Остатки жизни ее покидают, а я просто разделяю с ней это время. Ее последнее время. Внутри я чувствую себя до боли паршиво и ужасно разбито. Будто вновь произошло что-то такое, что я мог остановить, но чему не стал мешать. Опять. В такие моменты я себя ненавидел. Сколько смертей еще мне придется застать в этом доме? - Алана? – я склоняюсь над ней и проверяю, жива ли она, но она уже не дышит.        Я прикладываю пальцы к ее шее, пытаясь нащупать пульс, но его нет. Я трогаю ее холодные запястья, никаких признаков жизни. Кровь перестала хлестать, залив вокруг абсолютно всё. Я тянусь к медицинской таре и извлекаю оттуда хирургическую иглу, которой недавно зашивал ее рану, для того, чтобы зашить порез на ноге. Заметить его не так-то и просто, но если Иден увидит его, мне конец. Я быстро продеваю нить в иглу и делаю пару аккуратных маленьких стежков, затем скидываю всё это обратно и принимаюсь за привычную уборку. Нужно вымыть всю кровь, оттереть стены, сжечь матрас, убрать ее тело, нужно так много сделать, что я подключаю к работе и Эйрина тоже. Вместе мы управимся к обеду. Все-таки я не представлял, что бы делал без него. - Что с ней произошло? - Умерла от кровопотери, ночью Иден зарезал ее, - я начищаю пол люминолом, чтобы потом убедиться, что мы смыли все остатки крови. - Она продержалась два дня, - он говорит это как-то буднично, - может и хорошо, что ей не пришлось мучиться больше.        Я до сих пор поверить не могу, что Эйрин так быстро просто адаптировался ко всему и теперь воспринимал происходящее в нашем доме не иначе чем просто частью какого-то привычного быта. Я понимаю, что история с его детством и отцом-тираном буквально готовила его всю жизнь к этому, но всё равно для меня было немыслимо, что человек с улицы, вроде Эйрина может так идеально вписаться в нашу безумную семью и чувствовать себя здесь на своем месте. - Иден сказал, что теперь я буду ездить в город за продуктами и прочим для дома. Сложно объяснить, что для меня значит его доверие, - он говорит это радостным тоном, и продолжает выжимать окровавленную губку в ведро с бурой водой и грязной розовой пеной. - Что? – я поднимаю на него взгляд и поверить ушам своим не могу, - что ты сказал? - Я говорю, что теперь я буду ездить в город, - он вытирает лоб и на его коже остаются красные мыльные разводы, - я просто не думал, что это может случиться. Возвращаясь сюда, я знал, на что шел, я знал, что больше не выйду отсюда никогда, но теперь… мне даже не верится.        Он говорит это с такой мечтательной улыбкой и огнем в глазах, с такой благодарностью в голосе, будто Иден стал для него всем. Он доверял Эйрину, а мне нет. За все семнадцать лет, он впервые доверял кому-то, кроме меня. Я сидел на мокром полу, смотрел в его ядовитые зеленые глаза и поверить не мог, что обратного пути уже нет. Всё шло именно так, как должно было однажды пойти. Это недоверие между нами должно было появиться рано или поздно. И с каждым днем всё только должно становиться хуже, где-то в глубине души я чувствовал это. Словно на нас, медленно, но верно, надвигалась огромная буря. - Эйрин? – я хватаю его за руки и вглядываюсь в его счастливые глаза, - ты должен мне помочь. - О чем ты говоришь? - Послушай меня, - я двигаюсь ближе к нему, склоняюсь, чуть ли не над самым его ухом, почему-то подсознательно я всегда боялся, что и у стен в этом доме тоже есть уши, - ты должен поехать в город и рассказать всё копам. - Ты в своем уме? - Ты просто обязан, посмотри на нее, - я указываю пальцем на мертвое тело Аланы, - ей и двадцати не было, мы не можем допустить, чтобы это продолжалось, Эйрин. - Илай, я не могу, черт тебя подери! - Что значит, не можешь? Он дал тебе свободу передвижения, ты должен воспользоваться ею, чтобы прекратить всё это! - Я не могу предать его доверие, Илай, - он отрицательно мотает головой и с грустью опускает свой взгляд, - не могу, пойми.        Я хватаю его за плечи и встряхиваю, пытаясь привести в чувство. А он продолжает смотреть на меня с этой печалью и бессилием. Его зеленые глаза блестят в тусклом свете низковольтной лампы, а выражение лица становится каким-то скорбным. - Что ты такое говоришь? У тебя есть тачка, всё, что тебе нужно, это доехать до города и рассказать всё полиции. Это будет правильно. Мы обязаны так поступить, Эйрин! - Иден доверяет мне, я не могу с ним так поступить, тебе ли меня не понять? - Эти люди мертвы и десятки других людей будут мертвы, если мы сию же минуту что-то не предпримем. Ты не знаешь, сколько людей здесь было убито, Эйрин, это не закончится, если мы это не остановим. Прошу тебя. - Помнишь тот день, когда я просил тебя о том же самом? – он смотрит в мои глаза так, как обычно смотрят на побежденных, - я просил тебя поехать и обратиться в полицию, пока не стало слишком поздно, тогда ты был моей единственной надеждой, я умолял тебя, и что ты мне ответил? - Что это будет предательством, что я не могу поступить так с Иденом, - я киваю головой, соглашаясь с каждым его словом.        Мы оказались на местах друг друга. Если тогда я был ослеплен зависимостью от Идена и не видел ничего другого, то теперь на это место встал Эйрин. - Если ты не поступишь правильно, то это будет означать, что твое возвращение в этот дом было ошибкой! – я говорю ему сквозь зубы, - пожалуйста, Эйрин, нельзя просто дать этому продолжаться. - Ты не понимаешь, - он снова выжимает губку и продолжает натирать полы, - Иден нужен мне так же, как был нужен тебе, когда я просил тебя о том же. Пойми меня, ты уже был на моем месте. Ты не можешь просить меня об этом, зная, насколько это сложно.        Я смотрел на то, как он драил окровавленный пол, на его осунувшуюся фигуру, на его стыдливый взгляд, который он старался прятать. Я смотрел в кого он превратился за время пребывания в нашем доме и поверить не мог, что он был тем самым Эйрином, который когда-то стоял на пороге нашего дома, полный энтузиазма и желания всем помочь. От него прежнего не осталось и следа. Иден разрушил всё то, чем он был. А может, он никогда и не был хорошим парнем и Иден никогда не ошибался на его счет.