Закопанные на севере

       Иден слегка касается длинными пальцами струн, и воздух наполняется мелодичными звуками гитары. Он закрывает глаза и перебирает аккорды, а легкая нежная музыка окутывает нас, словно во сне. В костре тлеют дубовые поленья, а терпкий запах горящего дерева поднимается высоко вверх, вместе с маленькими искорками и пеплом, разносясь ветром по всей округе.        Когда он начинает петь, я, будто откатываюсь на десяток лет назад, к совместным уик-эндам с нашей семьей, когда мы любили выезжать на природу с мясом из дикого кабана, гитарой и палатками. Те времена, когда мы сидели у костра, пели и были самой счастливой семьей на свете. Сегодняшний вечер напоминал мне те былые вечера. Он был таким же, и я был так же счастлив.        Его нежный, мягкий голос с хрипотцой разносился по нашему двору, заполнял мою голову этой детской ностальгией, проникал в самую глубину моей души и одновременно поражал меня тем, насколько Иден может быть приятным, притягательным и просто нормальным человеком, если бы не его выходящее за рамки безумие.        Мы сидели у костра, на решетке поджаривалась ароматная оленина, в траве стрекотали сверчки, а я смотрел лишь в его глаза, в которых полыхал огонь. Дым от костра поднимался к звездам, ночное небо было таким чистым, что видна была вся россыпь звезд. Вокруг витал запах жареной оленины и чеснока, Эйрин не отводил взгляда от Идена, и по его глазам было заметно, что он увидел его совсем по-другому, он увидел другого Идена, нормального, адекватного, такого, у которого внутри было что-то еще помимо жестокости. - У тебя прекрасный голос, Иден, - Эйрин смотрит на него искренним взглядом и, казалось, что впервые улыбается ему по-настоящему, а не как обычно. - Наша с Илайем мать играла на гитаре. Всё, что, так или иначе, касалось творчества, давалось ей по щелчку пальцев. Отец никогда не понимал, где она могла обучиться игре на гитаре за каких-то пару месяцев, или удивлялся, как быстро она осваивала новые блюда по видео-рецептам, а для нее это было само собой разумеющимся, - он открывает бутылку вина и разливает по бокалам, один протягивает мне, другой Эйрину, - за нормальную семью!        Звон бокалов перебивает треск разгорающихся поленьев, я медленно потягиваю глоток за глотком и наслаждаюсь нашим нормальным вечером, нашей редкой возможностью стать обычными, я втягиваю свежий осенний запах, вслушиваюсь в треск, а вино постепенно пьянит мою голову. Жар от костра греет мои холодные руки, а я подвигаюсь ближе к огню. - Давайте сыграем, - Эйрин доливает немного вина в каждый бокал, после чего смотрит на Идена провоцирующим взглядом, - я никогда не покидал пределы Америки.        Иден залпом опрокидывает бокал и наливает еще. - Однажды мы поехали с отцом на охоту в леса Канады, и я к чертям потерялся там. Меня искали около недели, мне тогда было лет пятнадцать, два десятка добровольцев прочесывали лес в поисках меня. Они нашли меня спустя неделю в каком-то самодельном шалаше, я сидел у костра и ел подгоревшую белку, которую сам же и подстрелил. Отца переполняла радость, но в основном, он был мною горд. Больше мы никогда не ездили в чертову Канаду.        Я помню тот день, мы с матерью остались дома в Грейт-Фолс, я и Итан, я сидел всю неделю у окна и таращился на дорогу в надежде на то, что там, наконец, появится машина нашего отца, а внутри будет сидеть целый и невредимый Иден. Счастью моему не было предела, когда так всё и случилось. Я повис у него на шее и не отходил от него ни на шаг месяц к ряду. Мы всегда были по-особенному близки. - Я никогда не воровал еду из супермаркетов.        После недолгой паузы, едва морщась, Эйрин залпом выпивает содержимое своего бокала. - Да ты не такой уж и хороший парень, - Иден улыбается ему хмельной улыбкой. - Когда отца посадили, а мать села на систему, еда дома начала появляться через раз, пока не исчезла вовсе. Один раз я не ел почти трое суток, у меня не было ни цента, я не хотел грабить людей, мне казалось это слишком грубым воровством. Обокрасть конкретного человека и стащить что-то в супермаркете для меня были очень далекими и слишком разными понятиями, понимаешь? В том возрасте казалось, что воруя в магазинах, ты никого толком и не обворовываешь. Будто ты крадешь у страны, а не у людей. Вроде того. Будто всё нормально. Но сейчас я понимаю, что это не было нормальным, но это случилось.        Эйрин мало говорил о своей прошлой жизни открыто и без повода. Я не хотел на него сильно давить своими расспросами, а сам он неохотно хотел делиться. Я знал лишь то, что его отец сейчас отбывал наказание в тюрьме, а мать умерла от очередной передозировки. И судя по тому, что он нам рассказал сейчас, дерьма в его жизни было предостаточно. - Я никогда не пытался покончить с собой, - этот вопрос Иден адресует мне, когда он его озвучивает, то с ожиданием смотрит в мои глаза, а потом опускает взгляд на мой бокал, - пей.        Ровно неделя. Столько прошло между тем, как умерла наша мать, и тем, когда Иден впервые убил свою первую жертву. Смерть родителей стала для нас невероятным потрясением. Иден нашел свой способ справиться с этой болью, он нашел свое предназначение. А на меня, так вышло, свалилась не только смерть родителей, но еще и осознание того, что мой брат превратился в чудовище. Я не в силах был справиться с новой навалившейся на меня жизнью. В тот вечер я решил покончить с ней. Как бы я не любил Идена, в тот период, мне было невыносимо это переживать.       Я заперся в ванной, набрал горячей воды и вскрыл себе к чертям руки. Я надеялся уйти быстро. Оставить его. Но когда я пришел в себя, первым делом перед своими глазами я увидел его обезумевшее от отчаяния лицо, а лишь потом залитый кровью пол, перепачканную ванную и раскуроченную дверь. Он откачал меня. В ту ночь он спас меня. По-настоящему спас. Но я до сих пор не понимал, зачем. - Я никогда не сидел на тяжелых наркотиках, - этот вопрос я адресую Эйрину только для того, чтобы раскопать его семейные тайны.        Он смотрит на меня в упор и блеск в его глазах сменяется какой-то меланхоличной печалью с нотками удивления. Его взгляд будто говорит «зачем ты сказал это вслух?». Но свой бокал он опрокидывает залпом. - Воу, да ты не перестаешь меня удивлять, малыш, - Иден улыбается, глядя на него, и с интересом прикуривает. - После похорон матери, я пришел домой и в гневе разнес весь дом. По чистой случайности я нашел ее заначку. Пару паек с героином, которые она хранила в дальнем углу книжного шкафа. Я сразу понял, что это, когда увидел. Я решил попробовать. Просто попробовать, чтобы унять боль. Я всего-то хотел, чтобы мне не было так больно. Оно и вправду помогло. Когда наркота побежала по моим венам, я будто стал другим человеком. Без боли, без проблем, я больше не страдал. Ничего меня не волновало. Я был счастлив. Но стоило вернуться в реальность, как эта проклятая боль возвращалась, и мне приходилось вновь искать героин, чтобы стать счастливым. В ее записной книжке я нашел контакты ее драгдилера, я спустил все деньги, что у нас были, а потом продал почти всю технику, чтобы выручить деньги и спустить и их тоже. Через пару месяцев я уже плотно сидел на системе. А потом, в одной из подворотен меня нашла Джил, она один из кураторов нашего благотворительного центра. Эти люди вытащили меня из ада, а я был так благодарен им, что взамен решил остаться с ними и помогать тем, кто так же оказался на дне, как и я сам когда-то.        Я слушал эти мрачные истории из его жизни, смотрел на его чистое, по-детски милое лицо, нежные зеленые глаза и у меня в голове не укладывалось, как такой с виду жизнерадостный, располагающий к себе парень мог пережить всё это дерьмо, даже не достигнув совершеннолетия. Теперь мне было понятно, почему он так старался отгородиться от своего прошлого и не упоминать его, если того не требовали. Сегодня я увидел его с другой стороны. Чего еще я о нем не знал? - Я никогда не попадался полиции, - этот вопрос Эйрин адресует Идену и смотрит на него с улыбкой. - Лишь однажды, - он заливает в себя содержимое своего бокала, - как-то раз в баре я подрался с каким-то заезжим надушенным козлом. Он пришел в наш бар и вел себя как у себя дома, тут таких никто не любит. Не врезал бы я, врезал бы кто-то другой. Но я тогда слегка перебрал и меня накрыло. Я разбил ему голову бутылкой от Будвайзера, тут же в бар зашли копы и понеслось. Когда я их увидел, я вспомнил, что у меня дома на цепи та баба сидит, и меня окатила волна такого жуткого страха. Я подумал, что они сейчас составят на меня протокол, у них будут мои данные, они приедут ко мне домой, проведут обыск, наша семья будет к чертям разрушена, меня посадят, Господи, в мою пьяную голову лез такой бред, что, мне показалось, будто я протрезвел в тот же момент. Я предложил этому козлу денег, чтобы всё уладить без оформления, до хрена ему предложил, по правде сказать, даже больше, чем у меня вообще было. Сказал ему, что нужно съездить за деньгами ко мне домой. Он согласился, а когда мы уехали оттуда, то ситуация уже была на моей стороне. Когда я привез его, я еще раз огрел его и кинул к той бабе, что уже сидела на цепи. Он провел в нашем доме пять дней, после чего умер из-за того, что я расквасил его голову о бетонный пол. В баре я всем говорил, что ублюдок обчистил меня и укатил куда-то на юг с моими деньгами, первое время я занимал у всех, для виду. Он был не местным, поэтому никого и не интересовало, откуда он приехал и куда, в конце концов, исчез.        Я помню тот день. Иден тогда приехал, а всё его лицо было в крови. Я жутко за него перепугался, думал, он ранен. Он привез с собой парня, тот хамил нам направо и налево, у него была разбита голова, он всё требовал у Идена какие-то деньги, а потом, как и все остальные, отправился в подвал. Две ночи он орал, что засудит Идена, что сюда приедет полиция, что его найдут, на третью уже он скулил от боли, а на пятую, наконец, заткнулся. - Я никогда не хотел убежать из дома, - этот вопрос Иден адресует мне, в его глазах горит огонь и опьянение. - Хотел и не раз, - я пью залпом, - я не убегаю лишь потому, что до безумия тебя люблю, Иден. Но я думаю об этом практически всегда. Эти мысли постоянно крутятся в моей голове, я просыпаюсь с ними и с ними ложусь спать. Ты не представляешь, как мне сложно выносить то, что происходит в нашем доме, но я делаю это только ради тебя. Я бы мог убежать уже не раз, но я просто не могу так поступить с тобой. Ты это знаешь, иначе не доверял бы мне, верно?        Он кивает и нежно мне улыбается. Мой ответ его успокоил. А я продолжал думать, смогу ли я хоть когда-нибудь на это решиться. Всё кардинально поменять. Оставить наш дом. Нашу семью. Просто уйти. Это сложно было даже вообразить. Я доливаю себе в бокал вина и вновь стараюсь отвлечься. - Я никогда не был жертвой домашнего насилия, - этот вопрос я адресую Эйрину, и вижу, как медленно потухает огонь в его глазах. Я осушаю свой бокал до дна. - Мой отец был тираном, - Эйрин смотрит в огонь и вспоминает прошлое с болью, это видно по его лицу, - я знаю, что это такое, жить с таким человеком. Адаптироваться к тебе было проще, потому что до этого я почти всегда так жил. Я вставал с утра, и мне хватало одного беглого взгляда украдкой, чтобы понять, в каком он сегодня расположении духа, что нужно было делать, чтобы не отхватить еще больше, как нужно было угодить, чтобы не спровоцировать его. Он был словно пороховой бочкой, готовой взорваться в любой момент, а я тем, кто сидел на ней и каждую секунду своей жизни боялся взлететь на воздух. Он не делал того, что делаешь ты с людьми, в нашем доме вообще людей не бывало, в свою очередь он просто отыгрывался на мне, постоянно, за любую хрень. Плохо застеленная постель, плохо приготовленный ужин, плохо убранный дом. Мне прилетало практически за всё. Я адаптировался и со временем не делал ошибок, но всё равно получал. Я прожил в этом аду пять лет, пока его не посадили. И знаешь, Иден, моя жизнь с тех пор поменялась, но эти привычки остались – бояться, адаптироваться и угождать.        Вот он. Вот ответ на мой постоянно висевший в воздухе, вопрос. Всё это время меня волновал именно он, то, почему он себя так ведет, почему он адаптируется вместо того, чтобы сопротивляться, почему он подбирается всё ближе к этому безумию, а не убегает от него. Я-то думал, что он просто странный, что где-то в глубине души его манила эта тяга к кому-то более сильному, как стокгольмский синдром у жертв насилия, а он всего-навсего оказался сломанным. Человеком, который сталкивался с этим и уже знал, как себя вести и что делать.        Теперь он казался мне яснее, чем день назад. И, пожалуй, ближе. Он мог понять меня, как никто другой. Он был в таком же положении, что и я. Но как он научился жить после того, как выбрался из этого ада? - Вот как, - Иден не отрывает от него глаз, берет длинную паузу и что-то обдумывает, - ты получил это, потому что заслужил, но чем? - Кажется, моя очередь задавать вопросы, - Эйрин мягко его прерывает и, улыбаясь, задает вопрос, - я никогда не лишал человека жизни, - его он адресует Идену, а сам с тревогой смотрит в свой бокал. - Эй, да ты просто напоить меня решил! – Иден восторженно восклицает и осушает остатки вина из бутылки, - в этом доме постоянно кто-то умирает, я думаю, нет смысла пояснять, верно?        Когда Иден ставит пустую бутылку из-под вина на землю, Эйрин залпом опрокидывает свой бокал, после чего смотрит на Идена в каком-то гнетущем ожидании. Иден даже не сразу пытается что-то говорить, он просто не отрывает от него взгляда и переваривает сказанное. Над нами повисло тяжелое молчание, взгляд Идена был устремлен куда-то сквозь Эйрина, он будто ушел в себя, а когда вернулся, всё-таки спросил. - Кто это был? - Я не хочу об этом говорить, Иден. - Он это заслужил? - Тогда мне казалось, что да. - А сейчас? - А сейчас я уже не понимаю, зачем я вообще это сделал.        Похоже, что Эйрин так напился, что уже и позабыл, с кем проводит этот вечер. Он по-прежнему находился в компании садиста, он по-прежнему был заложником в этом доме, он по-прежнему нравился Идену лишь потому, что до сего момента тот считал его невинной душой и хорошим парнем. Но теперь всё выглядело не так, как вечер назад. Все мы поняли, что Эйрин не был тем, кем показался нам вначале. И для него это могло стать проблемой.