Закопанные на севере

- Наша мать была художницей. Веселая, маленькая и вечно перепачканная акриловыми красками. Свои длинные светлые волосы она постоянно собирала в небрежный пучок. Вся ее одежда вечно была в этой краске, она была творческой натурой, и если вдохновение накрывало ее, то она могла сутками не выходить из своей студии. Многие ее работы до сих пор висят на стенах нашего дома, - когда Иден говорит о ней, на его лице появляется нежная, легкая улыбка, он любил ее при жизни и любил вспоминать о ней после ее смерти, - в общем, она была особенной, понимаешь? Как-будто с другой планеты, другой. Отец же был в этом плане куда более предсказуем. Иногда я не понимал, что их связывало. Я, честно говоря, и сейчас этого не понимаю. Он был заурядным, банковским работником, коих тысячи. Вставал на работу по будильнику, надевал один и тот же галстук и не выбивался из рамок. Без нее его жизнь казалась такой приземленной. Но с ней она будто обретала какой-то запредельный смысл. Семья была для него всем. Это он вложил в нас эту ценность. Он показал нам, что нет ничего важнее семьи. Он был хорошим отцом, пожалуй, лучшим из всех, кого можно было бы желать. - Ты говорил, он умер в тюрьме. За что он там оказался? - Он ограбил клиента своего собственного банка. Он сделал это, потому что нам нужны были деньги на лечение Итана. Это было так глупо, но ждать было нельзя, - когда он вспоминает о его смерти, он будто проваливается в себя, как и всегда, - ему дали совсем мизерный срок, просто смешной, там и пары лет не было, мы все думали, что дождемся его, и всё будет, как раньше. А буквально за неделю до своего освобождения, он умер от какого-то проклятого инфаркта прямо в своей камере.        Именно в тот момент наша семья начала медленно, но верно лететь в пропасть. Я хорошо помню тот день. Было раннее лето, мы только закончили ремонт дома, как раз к приезду отца. Во дворе еще пахло краской и стройматериалами. Мать высадила под окнами садовые цветы, которые она так любила, а Иден приволок кабана, которого убил накануне. На кухне вовсю готовилась овощная заправка и пирог с черникой. Итан давно оправился после болезни и теперь помогал матери на кухне. Я красил отцовскую машину к его приезду. У всех было свое место в этом доме. На кухне гремела посуда, Иден разводил огонь в мангале, дым стоял столбом, он окутывал почти весь наш двор запахом дубовых поленьев. Птицы задорно пели, и всё казалось таким прекрасным. А потом раздался телефонный звонок. В то время в нашем доме еще были телефоны. Когда мать положила трубку, в ее взгляде что-то безвозвратно поменялось. В тот день наша семья была разрушена и мы все это поняли. Долгие три года мы цеплялись за ее остатки, дабы сохранить хотя бы какую-то ее часть. Семья была для нас всем. И оставалась таковой и сейчас, хотя многое и изменилось с тех пор. - Она села на тяжелые наркотики и больше не выходила из своей студии. Там же она и умерла. Мать была слабой женщиной, очень нежной и очень слабой, совсем хрупкой. Этот жестокий мир был не для нее. Если бы не отец, он поглотил бы ее гораздо раньше. - Почему ты такой? – Эйрин озвучивает этот вопрос после длинной паузы. - Не понял вопроса, - Иден поднимает свои глаза на зеркало заднего вида. - У тебя была прекрасная семья, хорошие, заботливые родители, красивый дом, братья. Почему ты вырос «таким»? - Каким это «таким», мать твою? - Жестоким. С этой странной тягой к садизму. - Ты считаешь, что родители дают тебе предназначение? Они выбирают, каким тебе быть? Быть тебе добрым или злым, жестоким или милосердным? Ничего подобного. Ты таким рождаешься, а они могут либо взращивать это, либо наоборот. - Вы очень разные. - Так и есть. Илай другой, - он поворачивается ко мне и нежно касается пальцами моей щеки, - Илай лучшая моя часть.        Иден швыряет окурок в открытое окно своей машины. Я сижу на переднем сиденье и смотрю на раскинувшиеся поля с сухой травой и пролетающими изредка деревьями. Эйрин сидит позади. Сегодня Иден решил выпустить его с цепи. Это было что-то вроде проверки на доверие, если я всё правильно понял. С тех пор, как он сломал ему ноги, прошел почти месяц. Всё это время Эйрин безвылазно сидел дома, а Лора таскала ему куриные бульоны и делала перевязки. Могу лишь представить, как ему осточертело торчать в этих четырех стенах.        Когда Иден зашел к нему утром, сел рядом и начал снимать с ноги цепь, он не сразу понял, что вообще происходит. Вся его лодыжка была красная и потертая от постоянного ношения металлической колодки. Эйрин поджал под себя ноги и только смотрел ему в глаза, не веря в происходящее. - Куда мы едем, Иден? – он оглядывается по сторонам, пытаясь узнать что-то знакомое. - На охоту. - Что это значит? Теперь мы будем вместе кого-то... заманивать? – в его голосе появляется тревожность. - На охоту в привычном понимании этого слова. У нас заканчивается еда. Кроме того, это ужасно весело. - Иден прекрасный охотник, лучший из всех, кого мне довелось увидеть, - я оборачиваюсь на Эйрина и мягко ему улыбаюсь.        Наш отец был охотником. Он научил Идена всему, что только знал. С самого детства он возил его на охоту в лес. И не было ни единого случая, когда они возвращались с пустыми руками. Пока был жив отец с его охотой, Идену было куда сублимировать свой садизм. Порой мне казалось, что именно занятие охотой пробудило в нем его садистические наклонности. Когда он убил своего первого оленя в четырнадцать лет, его трясло от возбуждения, я помню это как сейчас. Казалось, что от нахлынувших эмоций ему нечем было дышать. В его глазах стоял такой восторг, такой живой и такой неописуемый. Подобный восторг я видел лишь тогда, когда он убил свою первую жертву. Тогда ему было двадцать два года. Ею стала девчонка по имени Эмили, она была на три года младше его самого. Он встретил ее на дороге, она возвращалась одна домой, на улице шел дождь. Он предложил ей довезти ее до дома. Из-за того, что она очень долго шла, видимо, она уснула прямо у него в машине. Когда она проснулась, вокруг был лишь серый подвал с бетонными стенами и цепь на ноге. Иден насиловал ее на протяжении месяца, а когда ему это надоело, он заставил ее выпить бутылку с хлоркой. На следующее утро она уже была мертва. По телеку потом еще мелькала сводка о ее пропаже, а на пакетах с молоком, что стояли в нашем холодильнике, красовалось ее лицо. Во время завтрака, он поставил на стол стакан с молоком, посмотрел мне в глаза и сказал так, будто увидел Бога: «Этой ночью я, наконец, понял свое предназначение». - Итак, - Иден глушит мотор, выходит из машины, достает гладкоствольное огнестрельное ружье, охотничий нож и небольшой топор. Нож он протягивает Эйрину, топор беру я, - я тебя выпустил, потому что хочу тебе доверять. Ты теперь мой брат и я хочу, чтобы между нами было доверие, понимаешь меня? - Да, - Эйрин с испугом смотрит в его небесные глаза. - Если ты предашь мое доверие, пуля из этого самого ружья окажется прямо у тебя в башке. Я попаду в движущуюся белку с расстояния тысячи футов, а уж в тебя и подавно. Считай, что я тебя предупредил. Не бегай от меня. - Я и не собирался.        Собирался. Это было видно по его взгляду. По крайней мере, до того, как мы сюда приехали. Всю дорогу он только и оглядывался по сторонам в поисках путей отхода в случае чего. Я его в этом понимаю. Всякий раз, когда мы куда-то выезжаем, я так же их ищу. Иден вешает ружье на плечо, Эйрин берет свой нож, и мы отправляемся на охоту.        В детстве я всегда ходил с ними на охоту, но никогда не охотился по-настоящему. Меня всегда расстраивал вид убитых зверей. У Идена же всё было наоборот. Охота была у него в крови. Он хорошо разбирался в оружии, был отличным следопытом, он умел загонять добычу, часами сидеть в засаде неподвижно выслеживая жертву, а потом хладнокровно убивать, даже не моргнув глазом. Эти же охотничьи навыки он применял и в жизни, когда выслеживал новых «гостей». Для него они тоже были своего рода, добычей. Меня пугало, что Эйрин не до конца это понимал и мог в любой момент совершить глупость, а потому я ходил за ним следом, изредка поглядывая на него. Под ногами хрустели сухие ветки, птицы наперебой щебетали высоко над головой, а мы двигались вперед. - Прекрати шаркать ногами, мать твою, Эйрин! У оленей охренительный слух.        Он, молча, плетется следом, крутит в руках нож и периодически поглядывает в спину Идену. Я знаю, о чем он думает. Он думает о том, что прямо сейчас может всадить нож тому в спину без каких-либо последствий для себя, просто схватить рукоять ножа и всадить ему по самые ребра. Так просто. Одним легким движением. Он оглядывается на меня через плечо, и я сталкиваюсь с ним взглядом, я отрицательно мотаю головой и одними губами шепчу ему «нет». Для него это было его единственным и идеальным шансом на успех, однако спустя какое-то время он убрал нож и больше не смотрел так на Идена. Это самое разумное, что он мог сделать. - Стоять! – Иден замирает и мы вместе с ним.        Он пригинается, словно хищник, движением руки показывает, чтобы мы делали то же самое. Я стою, не двигаясь. Эйрин таращится по сторонам, но ничего не видит. Иден смотрит в одну точку сфокусированным взглядом и медленно берет в руки ружье. На горизонте маячит маленький олененок, совсем молодой с крошечными рогами. Он еще ничего не подозревает, роет носом травку и топчется по сухим сосновым веткам, тогда как Иден снимает с предохранителя и прицеливается. Он замер в ожидании, задержал дыхание и положил указательный палец на спусковой крючок. Я по-прежнему стою, не шевелясь, сжимая в руке топор. Этот момент. Вот это был самый удачный момент, когда Иден был полностью сконцентрирован на своей цели, и из его поля зрения выпадало всё остальное. Если бы Эйрин захотел его прикончить, то выбрать момент лучше этого было просто невозможно. Этот момент длился всего каких-то пару секунд, но в них Иден был уязвим больше, чем когда-либо.       Когда Эйрин находит глазами оленя, Иден жмет на спусковой крючок. Точный выстрел пули двенадцатого калибра прошибает оленью голову аккурат меж глаз. Он падает замертво, будто груда костей. Эйрин едва заметно выдыхает всё то напряжение, что скопилось, пока он стоял неподвижно, задержав дыхание. Иден выпрямляется, перезаряжает ружье, ставит на предохранитель и снова вешает его на плечо. - Попался. - Как ты его заметил? – Эйрин растерянным взглядом оглядывает густой лес. - Я вижу всё.        Мертвый олень лежит неподвижно с дырой в голове. Он даже не успел закрыть глаза, всё произошло так быстро. Иден проводит своей рукой по его мягкой, теплой шерсти, потом принимается связывать ему ноги, чтобы было удобнее его нести. Я рублю тонкий длинный ствол дерева. К нему мы привяжем нашего оленя, словно дичь на вертеле. Разделывать мы его будем недалеко от места, где мы остановились. Иден не любил, когда разделкой животных мы занимались в доме. Он называл это варварством. К людям это, конечно, по какой-то причине не относилось. Одному мужику, что оказался в нашем доме почти три года назад он отрубил ноги прямо на пороге нашего дома. Это было его уроком за то, что тот попытался убежать, и в какой-то мере у него это почти получилось. До выхода к свободе ему оставалось лишь открыть дверь. Тогда еще Иден не додумался сажать их на цепь. - Ты что, уснул, Илай?        Мы беремся за балку и тащим оленя к машине. Эйрин идет за нами следом. Иден периодически на него поглядывает. Мертвый олень болтается на перекладине, кровь из его зияющей раны маленькими струйками вытекает наружу и капает на землю, оставляя кровавую дорожку на сухих сосновых иголках. - Эйрин, милый, ты умеешь готовить карпаччо? - Нет, но для тебя я научусь, - Эйрин смотрит ему в глаза и преданно улыбается. - Наш отец готовил просто потрясающее карпаччо из северного оленя. Такого карпаччо было не найти нигде во всей Монтане. Он так и не успел меня научить. Да я и не особо стремился. Готовка это не совсем мое. Добывать у меня всегда получалось лучше, чем готовить. Отец же у нас был мастером на все руки, - он тепло ухмыляется, когда вспоминает о нем, - иногда мне очень не хватает его карпаччо.        Иден всегда очень искренне тосковал по нашим родителям. Пожалуй, он перенес их смерть даже хуже, чем мы с Итаном. Итан был слишком независим и довольно часто проводил время за пределами нашей семьи. Он мог начать свой путь с нуля, оказавшись в незнакомом месте среди чужих людей, а спустя какой-то месяц это место стало бы его домом, а эти люди самыми близкими друзьями. Он так быстро сходился с людьми, что отделиться от нашей семьи, и начать жизнь с чистого листа для него было не сложнее, чем сходить в сортир. Идена это всегда страшно раздражало. В его голове не укладывалось, как можно было так просто отделиться от своей родной семьи без оглядки на всё. Итану всегда из-за этого доставалось больше, чем кому бы то ни было. Иден избивал его всегда, вероятно, с целью выбить из него эти мысли об уходе из нашей семьи. Иден так страстно желал, чтобы он остался с нами, что в буквальном смысле вбивал это в него физически. И успокаивался он лишь тогда, когда видел, что Итан самостоятельно даже по дому передвигаться не может. Он был упрям. Очень упрям. До самой его смерти у него был свой путь. - Остановись, - Иден кладет вертел с оленем на землю и вновь берется за ружье, медленно снимает с предохранителя, зажмуривает один глаз. - Я никого не вижу, - Эйрин смотрит в ту же сторону, куда направлен взгляд Идена, а потом открывает рот от удивления, - Иден… - Попался, - Иден улыбается и облизывает свои губы, прицеливается, задержав дыхание. - Иден, это не олень.        Человек. На горизонте, меж деревьев шел человек. Грибник или охотник? В его руках нет оружия. Мое дыхание учащается, а сердце начинает набирать обороты. Я щурю глаза, пытаясь приглядеться. В его руках корзинка с грибами. В руке маленький ножик. Обычный грибник. Мне хочется закричать, но я знаю, что мне за это будет, да и вряд ли это его спасет, скорее наоборот.        Когда Иден касается крючка, готовый выстрелить, в глубине леса раздается детский голос. Он по-прежнему смотрит вдаль, не выдыхая, не издавая ни звука. Мне становится страшно за этих людей. Просто грибник со своим сыном. Только и всего. Он продолжает целиться и молчать, а потом медленно выдыхает и убирает руку со спускового крючка, вскидывает ружье себе на плечо и кидает на меня этот взгляд, полный какой-то досады, будто от него ушла его добыча. Видимо, эти люди, по его мнению, не заслуживали того, что он мог им дать. Я испытал облегчение. Мне не придется лишний раз видеть смерть. - Что уставился? Бери гребаного оленя и пошли. - Тебя остановило то, что с ним был ребенок? – Эйрин по-прежнему смотрит на этого грибника. - По-твоему я какой-то долбанутый варвар, чтобы детей убивать? - Я не знаю, от тебя можно ожидать, чего угодно, - он пожимает плечами и с опаской смотрит на Идена, - думаешь, ребенок не может заслужить того, что ты обычно даешь людям? - Может, - Иден снова бросает на них свой взгляд, - но не этот.        Когда мы заканчиваем с оленем и садимся в машину, я испытываю какое-то облегчение от того, что сегодня жертвой Идена стал всего лишь олень, а не кто-то еще. За окном смеркается, небо затянуто сиреневыми облаками, воздух пахнет полевыми травами, а перед нами бескрайние северные просторы Монтаны. Я откидываюсь на спинку кресла и втягиваю носом прохладный осенний воздух. Эйрин подвигается ближе и нежно обнимает Идена за плечи, прикасаясь к нему щекой. - Иден, я благодарен тебе за этот день. Мне этого очень не хватало.        Я до сих пор не понимал, что творилось в голове Эйрина. Иногда он вел себя из ряда вон странно. Его страх был виден невооруженным взглядом, но при этом он пытался выглядеть в глазах Идена не таким напуганным, каким был на самом деле. После сожжения Элли во дворе нашего дома и того совместного завтрака, он изменился. Что-то внутри него было не так, как прежде. Несмотря на безумие и непредсказуемость Идена, Эйрин старался держаться к нему как можно ближе, и для меня это казалось странным. Иден мог сорваться ни с того ни с сего, и любой будучи в здравом уме, поймет, что в такие моменты от такого типа как он, лучше держаться подальше, но только не Эйрин. Его будто тянуло в эту бездну, и чем вероятность вспышки ярости была выше, тем ближе к ней был Эйрин.