Закопанные на севере

       Наутро мы спускаемся в подвал. То, что видит там Эйрин, заставляет его согнуться вдвое и сблевать на пол свой утренний завтрак. Почти весь подвал перепачкан их кровью, пол, стены, в крови почти всё. Изо рта Томаса торчит горлышко от бутылки. Сам он мертв. Я так понимаю, он умер сегодняшней ночью. Элли еще жива, она забилась в угол, подобрала под себя окровавленные ноги и с дикой дрожью в теле и страхом в глазах смотрела на нас, не говоря ни слова. - Что тут произошло? – Эйрин закрывает рот обеими руками и оглядывает всё в какой-то панике.        Повсюду разбросаны стекла от бутылки и волосы Элли, на полу клочьями валяется разорванная одежда. Я прохожу вперед, в моих руках миска с собачьим кормом и бутылка воды. Я протягиваю ей, а она пытается забиться в угол еще сильнее, чем прежде. Ее лицо в крови, руки и спина покрыты глубокими резаными ранами. Они распухли от воспаления. Мне становится тошно. - Нам нужно вынести тело на улицу, бери его за ноги, - я командую, Эйрин не сразу, но слушается.        Он берет его за ноги, не глядя, потому что когда он пытается взглянуть на его тело, его желудок вновь выворачивает наружу. Мы вдвоем тащим его по лестнице вверх, выносим во дворик за домом, Иден там уже ждет нас у машины. Я беру рулон пленки и раскатываю по земле. Потом мы толкаем тело Томаса на пленку и аккуратно его закатываем. Иден стоит у машины, курит и смотрит на то, как мы справляемся. - Девчонка еще жива? - Да. - Хм, прекрасно. У меня будет еще одна веселая ночь. Чудно.        В груди что-то неприятно ёкает. Лучше бы она умерла вместе с Томасом этой ночью. Мы грузим тело Томаса, и я сажусь на переднее сиденье машины Идена. Эйрин стоит всё еще в шоке и не знает, что ему делать. - Останешься здесь. Ты еще не заслужил мое доверие, чтоб я тебя с цепи спускал, - Иден выкидывает бычок и заводит мотор. Я оборачиваюсь и смотрю на Эйрина. В его глазах стоял животный страх и полное отчаяние.       Нас ждет долгая дорога на север. Я любил дорогу. Было в ней ощущение свободы, которой я был лишен дома. Нежное, но яркое солнце, что недавно встало, светило прямо в глаза. Сухая осенняя трава развевалась, а ветер, пахнущий палеными дубовыми листьями и свободой колышел мои волосы. Над нами тянулось чистое голубое небо, а впереди была только длинная, пустынная дорога. Я высовывал руку в окно и ловил воздух пальцами.        Раньше, когда были живы родители, мы почти всегда куда-то выезжали. Наш дом и так располагался за чертой города, и было сложно всё это время торчать на одном месте. Обычно в пятницу мы брали машину и уезжали на весь уик-энд в соседние штаты, смотрели новые места и пробовали новые блюда в мелких ресторанчиках у дороги. Наши родители любили друг друга, и даже после двадцати пяти лет брака, их любовь не угасала. Казалось, не разлучи их смерть, они любили бы друг друга вечно, и даже больше. Мы были нормальной семьей. Среднестатистической, можно сказать. Красивая, заботливая мать, ответственный и трудящийся на благо своей семьи отец. Трое прекрасных сыновей и пес, породы английский пойнтер. У нашей семьи был красивый белый дом с качелями на заднем дворе и огромным дубом. Никто тогда и не подумал бы, что всё рухнет так скоро и так глупо. - Эй, уснул? – он толкает меня в плечо. - Нет, я… - я смотрю в окно, мы проехали уже несколько миль, а я даже не заметил, - я думал о родителях. Всегда, когда мы куда-то едем, я о них думаю. - Тебе их не хватает? - Очень.        Очень часто я приходил к матери на могилу. Она была закопана под тем же дубом, под которым Иден закопал не так давно нашего брата. Разве что в ее случае, всё было официально и таково всегда было ее желание. Отец был похоронен на территории тюрьмы под каким-то порядковым номером, поэтому мы даже попасть туда не могли, чтобы как следует почтить его память. Он не заслужил этого. Он не был плохим человеком. Никогда. - Как думаешь, сильно бы наша жизнь изменилась, если бы они были живы? Иден? - Всё было бы, как и раньше. Отец бы с понедельника по пятницу батрачил в своем этом банке, мать готовила на ужин лимонный пирог, а в выходные мы все куда-нибудь сматывались, прихватив с собой Джеки.        Джеки был нашим псом. Он умер от старости, когда ему было двадцать два года. Для английского пойнтера это просто невероятно преклонный возраст. - Ты скучаешь по ним, Илай, я знаю, но пойми, так было необходимо, чтоб они нас оставили. Если бы они были живы – я бы не исполнял свое предназначение. Так нужно. Жизнь всё устроила так, как было необходимо. Они были славными людьми, но, не жалей об их смерти. Ведь она дала нам нечто другое.        После их смерти моя жизнь перевернулась с ног на голову. Если это было хорошей переменой, как говорит Иден, то я бы предпочел умереть вместе с ними. - А в чем же тогда мое предназначение? - Твое предназначение в том, чтобы быть со мной рядом и пройти этот путь бок о бок, вот в чем. Мы не можем быть порознь, просто пойми это. Без тебя мне не справиться. Без тебя я – никто. Без тебя нашей семьи нет, Илай.        Еще долго я думал о своем предназначении в этой жизни и всё никак не мог понять. Куда оно денется, если Идена не станет. Что тогда будет моим предназначением? - Иден? А если у человека нет предназначения, как ему жить? - Тогда ему лучше и не жить вовсе, чего ради понапрасну коптить воздух? - Но оно ведь может у него появиться, верно? Через год или десять лет, но может, разве нет? - Нет, не может. Ты рождаешься с ним и должен его в себе чувствовать. Ты должен чувствовать изначально, что ты за человек и что у тебя внутри и для чего именно ты такой. А если внутри ни черта нет, то на хрена ты нужен этой жизни?        В логике Идена всегда всё складывалось как-то просто и однозначно. Едва ли он хотел обременять себя мыслями о том, что люди разные, что они могут иметь цели или не иметь их, хотеть строить свою жизнь либо нет, он вообще не считал нужным думать обо всём, что касалось других людей. Складывалось ощущение, будто его мир замкнулся на нашей семье и других вокруг просто не существовало.        Когда мы приезжаем на место, на часах чуть больше полудня. Иден выходит из машины и потягивается. Здесь так тихо, лишь шепот ветра и пение соек. Огромные бескрайние равнины Северной Дакоты в это время года невероятно живописны. Иден протягивает мне лопату, и мы принимаемся копать. Мы всегда тратим лишний час, но роем яму гораздо глубже, чем те, в которых обычно хоронят людей. После чего скидываем туда тело Томаса и принимаемся закапывать обратно. Лишнюю землю нужно собрать и увезти подальше отсюда. А рыхлую почву мы обычно присыпаем сухим песком и травой с листьями. Иногда кладем ветки, когда это кажется необходимым. Иногда камни. Место раскопки не должно отличаться от всей остальной почвы и бросаться в глаза. Иначе нас быстро поймают. А это было недопустимо.        Я складываю в салон авто лопаты и рулон пленки. Багажник набит землей. Иден делает небольшой перекур, и мы вновь трогаемся, чтобы избавиться от земли. Ее мы довезем на пару миль отсюда и равномерно выгрузим где-нибудь в лесной зоне. После чего направимся домой, так, будто ничего и не случилось вовсе.        Лишь к вечеру мы возвращаемся домой. Эйрин, как и всегда, сидит на крыльце в надежде, что кто-то сюда забредет. Может Иден поступал опрометчиво, так оставляя его одного с возможностью выхода на улицу. Но Иден на это лишь отвечал: - Нет, второй раз такого не повторится. Дважды сюда никто по своей воле уже не зайдет.        И он почему-то искренне в это верил. - Кажется, пора навестить мою девочку, - он сладко улыбается, прикусывая губу, а у меня мороз бежит по коже.        Хочу закрыть глаза и уши и не знать, что он будет с ней делать. Иден берет из бара бутылку «пино-нуар» и направляется в подвал. А я беру под локоть Эйрина и стараюсь уйти из дома, пока не начались крики. - Что с телом Томаса? - Мы его закопали. - Где? - На севере. - Черт, - он садится на ступеньки и вновь смотрит вдаль, - я до сих пор не могу отойти от того, что произошло утром. Это сумасшествие какое-то. - Я знаю. Ты привыкнешь. Наверное. - Я не хочу привыкать. С этим нужно что-то делать, - он шипит мне едва слышно, а сам оглядывается, нет ли за спиной Идена. - Мы ничего с этим не сделаем, - я отрицательно мотаю головой. Я давно растерял всю надежду, как бы сильно не хотел всё изменить. - Не говори так. Ты можешь, Илай… - он снова оглядывается, - если в тебе есть хоть капля человечности, ты должен кому-то сообщить. Это в твоих силах.        В моей голове лишь крутилось «предательство». Это будет предательством. Я не мог предать его. Просто не мог. - Как давно это продолжается? Сколько людей тут уже погибло? А сколько еще погибнет? У них ведь есть свои семьи, дети, родители, они не заслужили этого. Я уверен, что бы Иден ни говорил, никто не заслужил умереть ТАК. - Прекрати это. - Ты можешь положить всему этому конец. Это просто невинные люди. Обычные люди. Ну чем они это заслужили, чем? Он ведь и сам не знает. Он безумен, и ты это прекрасно понимаешь. Твой брат – сумасшедший. Ему помощь нужна, Илай, всем этим людям помощь нужна. Нам нужна помощь. - Хватит! Черт, хватит говорить это! Просто заткнись, ладно!? Ты можешь заткнуться!? - Ты можешь это, поверь мне, - он смотрит в мои глаза таким пронзительным, умоляющим взглядом. - Хватит! – я зажимаю ему рот рукой и шиплю сквозь зубы, - я не могу его предать. Не могу, слышишь?        Разумеется, я всё прекрасно понимал. Кто эти люди и что они не заслуживают всего того, что Иден с ними вытворяет. Что наверняка у них были семьи, дети, домашние любимцы и куча другого бремени. Я понимал, что Иден не в себе. Очень сильно не в себе. Понимал, что пора это закончить, пора что-то предпринять, пора звать на помощь. Но что-то внутри не давало мне этого сделать. И ни то чтобы это было мое нежелание, это была просто моя неспособность. Я хотел этого, хотел позвать на помощь, хотел, чтобы Иден прекратил всё, хотел, чтобы всё было иначе, но иначе я не мог. Я ни физически, ни морально не мог пойти против своего брата. Это было выше меня. - Хотя бы подумай об этом, умоляю тебя, Илай. Ты наша единственная надежда.        Наш разговор прерывает истошный женский вопль. Ее крики слышно даже на улице. Эйрин зажимает свои уши, чтобы не слышать. Я просто стараюсь отойти дальше, чтобы до меня не доносился этот ужас. Я стою, как вкопанный, смотрю в небо и пересчитываю звезды. Сегодня было очень ясное небо. Я пытался вспомнить, когда еще я видел такое небо. Последний раз я видел такое, когда мы всей семьей ездили в Миннесоту с палатками. Мы лежали с Итаном и Иденом на траве, смотрели в небо, он держал меня за руку, а мы пересчитывали звезды. Неподалеку горел костер, треск его углей доносился до нас, а маленькие искорки поднимались в небо. Родители сидели у палаток, смеялись, звенели алюминиевой посудой, а сверчки стрекотали у меня над ухом. Вокруг витал запах костра и жареного мяса. В тот день мы по-настоящему были счастливы.        А потом я вновь прихожу в себя. Я снова оказываюсь здесь. На отшибе Грейт-Фолс, в нашем семейном доме, я сижу на сухой траве, смотрю в небо, испуганный Эйрин сидит на ступеньках, заткнувши уши, а мой брат жестоко насилует Элли в подвале нашего дома. Страшно осознавать, что ты стал частью чего-то подобного. Мне было страшно каждый чертов раз, сколько бы это не повторялось из раза в раз. И говоря Эйрину, что «ты привыкнешь», я откровенно лгал. За все эти три года я так и не привык. И едва ли когда-то привыкну.        Через пару часов и ее крики стихли. Она умерла? Когда стало тихо, мы решили, что пора идти спать. Нормально я уже давно не спал. Но едва мы поднялись на крыльцо, как столкнулись взглядом с Иденом. Его лицо было в крови. На сей раз в его крови. Безумные глаза бегали по сторонам. Мое сердце вновь ушло в пятки. - Неси канистру из сарая! Живо! – он кричит прямо с порога и тащит ее за собой.        Она жива. Все-таки еще жива. Я мельком окидываю ее взглядом. На ногах больше нет цепей. Она голая. Все тело ниже пояса в крови. Она цепляется своими пальцами за его руки и пытается освободиться, в ответ он лишь бьет ее головой о землю. Так или иначе, медлить было нельзя. Я срываюсь с места и бегу в сарай, хватаю наполовину полную канистру и направляюсь обратно. Он швыряет ее лицом в землю, а она даже не успевает выпрямить руки. Я слышу какой-то хруст и ее крик. Она не может встать, потому что ее ноги перебиты в лодыжках. Она не может даже на ногах стоять. Иден забирает у меня канистру с бензином, откручивает крышку и поливает ее тело, льет ей на голову остатки. Мое сердце колотится, как ненормальное. Он швыряет канистру в сторону и шарится по своим карманам, ищет зажигалку. - Что ты делаешь, Иден? – Эйрин кричит ему, пытаясь привести в чувство. Но Иден и так был в себе. - Закрой свой рот, если не хочешь составить ей компанию! - Так нельзя, Иден, умоляю тебя! – Эйрин не унимается, цепляется за его окровавленные руки. - Еще одно слово и я сожгу тебя вместе с ней, обещаю! – Иден со всего размаху бьет его по лицу, так, что тот не удерживается на ногах и падает на землю.        Я поднимаю Эйрина, обнимаю его за плечи и прижимаю к себе, чтобы он не видел весь этот ужас, да и просто для того, чтобы он больше не пытался перечить Идену. Закрываю ему уши своими руками, а Иден подходит к ней ближе, чиркает зажигалкой и, заглядывая ей прямо в глаза, улыбается окровавленной улыбкой. - Никто не смеет поднимать на меня руку!        Зажженная зажигалка летит в нее, и она загорается словно спичка. Она начинает настолько неистово кричать, что ее хриплый голос тут же превращается в визг, она брыкается по земле, вся в огне. Ее волосы загорелись словно вата. Я стараюсь отвести взгляд. Я не могу на это смотреть. Но я до сих пор слышу ее истошный крик. Она так сильно кричала, что казалось, ее должны были услышать на другом конце штата. А потом он прекратился так же резко, как и начался. Двор окутала тишина, однако этот дикий визг до сих пор стоял в моих ушах. В воздухе витал запах ее паленой кожи. Тошнотворный запах горелого мяса. Я слышал, как билось сердце Эйрина, оно готово было вырваться из груди ко всем чертям. А я лишь сильнее прижимал его к себе, пытаясь разделить с ним пережитый ужас.