Закопанные на севере

       Я просыпаюсь поздней ночью и пытаюсь сесть в инвалидное кресло. На ближайшие две недели оно станет моим привычным элементом обихода. Оно появилось в нашем доме порядка трех лет назад, когда он впервые сломал мне ноги не сумевши справиться с одной из своих истерик.        Я разворачиваюсь и еду на кухню вдоль по коридору. Когда я проезжаю мимо подвала, я слышу женский крик. Я уже и забыл о том, что эта девчонка Мири вообще у нас всё еще находится. Когда жертвой становишься ты сам – всё остальное тут же как-то отходит на второй план. Я подъезжаю ближе к двери подвала и заглядываю в щель. Он притащил туда стол из сарая и насиловал ее на нем. Она цеплялась руками за воздух, пыталась вырваться, кричала, а он душил ее ремнем, которым когда-то задушил того бедолагу, который умирал у нас от истощения. Он душит ее до потери сознания, чтоб она не могла сопротивляться, а когда она отключается, он приводит ее в чувство резким ударом по лицу. Снова и снова и снова, пока она не остается способна ни на что, кроме как лежать под ним и стонать от боли.        В какой-то момент, он поворачивает свою голову в сторону двери и сталкивается со мной этим бешеным взглядом. Он улыбается мне и продолжает ее душить и иметь. - Я хочу, чтоб ты смотрел.        Он не отрывает от меня своих безумных глаз, а мое сердце колотится еще сильнее, чем прежде. Я уже жалею о том, что вообще проявил любопытство и засунул сюда свой нос. На мгновение она приходит в себя и умоляюще смотрит на меня, пытается тянуть ко мне руки и просить о помощи. - Помогите, умоляю! – она кричит охрипшим, срывающимся воплем, в нем чувствуется вся ее боль и отчаяние, - пожалуйста!       Иден хватает ее одной рукой за лицо, нащупывает ее глаза, надавливает большим пальцем на один из них и с силой, но медленно выдавливает, она визжит с новой силой и начинает просто неистово брыкаться под ним. Ее кровь брызгами летит на его лицо, а мои руки начинают трястись от увиденного, но если я отведу взгляд, я пожалею, я знаю это наверняка.        Он кончает, смотря прямо в мои глаза. Внутри меня будто что-то умирает. Не знаю, представлял ли он когда-нибудь меня на ее месте, но это было одним из моих самых мрачных кошмаров. - С твоим присутствием всё вышло даже лучше, - он вытирает свои перепачканные руки об ее голубое платье с белыми цветами, и кидает его на пол.        Она слезает со стола, забивается в угол и закрывает руками свое лицо, кровь течет по ее рукам, она вся трясется от страха и плачет от боли. Ее бедра в крови, кожа на спине стерта из-за трения о деревянный, шершавый стол. Он приходит к ней уже не в первый раз. Мне до ужаса ее жаль. - Хочешь попробовать? - Что? – я упираюсь руками в колеса инвалидного кресла и безумно хочу уехать отсюда, чтобы не видеть всего этого, - нет, нет, Иден. - Как хочешь, заставить я тебя всё равно не смогу, но я бы посмотрел на это.        Наутро я едва открываю глаза и вижу эту девушку перед собой. Она стоит в моей спальне с подносом в руках, на подносе яичница с беконом с парочкой тостов и стакан апельсинового сока. Она одета в свое вчерашнее голубое платье, оно всё пыльное, грязное и перепачкано ее же кровью, ее длинные каштановые волосы сострижены почти под корень. Правый глаз полностью отсутствует после этой ночи. Вся ее грудь и шея синяя, почти черная от синяков. Она стоит передо мной и совсем тихо плачет. Я сажусь и забираю у нее поднос. - Мне очень жаль, Мири.        Я вижу, как трясутся ее руки, ее тело колотит от сильной дрожи. На ее ноге новая цепь, другая. Эта была длинной и позволяла выходить из подвала прямиком к нам в дом. Иден всегда так делал. В какой-то момент он выпускал их в дом. Сложно вспомнить, сколько людей было приковано к этой цепи, сколько из них жили с нами бок о бок, боясь за свою жизнь каждую проклятую секунду. Я знаю, что прежде, чем выпустить их из подвала, он долго и настойчиво с ними говорил. Говорил о правилах, принятых в нашем доме, о том, что было позволено, а что нет, как они должны себя вести, и какую роль отыгрывать, всё до мельчайших нюансов. У нас не было ни телефона, ни иных средств связи. Идена раздражали любые телефонные звонки, поэтому он избавился от них сразу после смерти матери. К тому же, он просто не мог допустить того, чтобы кто-то позвонил в полицию или куда бы то ни было еще, дабы позвать на помощь. Это бы разрушило нашу семью. - Ты не могла бы подвинуть сюда инвалидное кресло? Пожалуйста, - я указываю на кресло, что стоит рядом с окном. - Сначала тебе необходимо поесть, прошу тебя.        Иден дал ей полную инструкцию. Что надо делать, как себя вести, что говорить. Одно лишь выражение ее лица выдавало то, что было у нее внутри. - Ты голодна? - Я не могу брать еду. Мне нельзя. - Держи, мы ему не скажем, - я протягиваю ей один из тостов с джемом. Я знаю, что он ее не кормил уже больше суток. Так было со всеми.        Она смотрит в сторону коридора и боится брать у меня что-либо из рук. Иден выпустил ее в дом еще и для того, чтоб она вела все домашние дела, пока я не в состоянии. На ближайшие две недели она точно у нас задержится. - Прошу, быстрее, он скоро вернется, - я снова протягиваю ей этот тост, на сей раз, она берет его в руки. - Что здесь происходит? – она быстро жует и смотрит в мое разбитое лицо, - тебе тоже досталось? - Это сложно объяснить, - я мельком посматриваю в сторону коридора, - ты всё равно не поймешь. - Что со мной будет?        Я откусываю кусок тоста и отвожу взгляд от коридора. Мне сложно говорить ей о том, что ее ждет. Да и вообще не вижу смысла говорить ей об этом. Пусть она проживет эти две недели с надеждой на жизнь, чем лишится ее прямо сейчас. - Всё будет нормально, Мири, - я натянуто ей улыбаюсь, и мое лицо сводит от боли. - Ты тоже у него в заложниках? - Можно и так сказать, но я здесь по доброй воле. - Это он с тобой сделал? – она подвигает ко мне инвалидное кресло и осматривает меня быстрым взглядом. - Да, но я сам виноват. Я сделал много лишнего. - Ты можешь позвонить в полицию? – она смотрит на меня с такой надеждой, будто я могу ее спасти от надвигающегося кошмара. - В этом доме нет телефонов. Нет соседей. У меня нет ключа от твоих цепей, - я говорю ей сразу, как есть, предвкушая ее последующие вопросы, - мы здесь одни, Мири.        По ее лицу снова текут слезы, она смотрит в окно и не видит ничего, кроме бескрайних равнин. Ее надежда угасает с каждой минутой пребывания в этом доме. Я чувствую это, потому что когда-то и сам испытывал нечто похожее. Я понимаю ее, как никто другой. - Ты можешь выходить в город? - Да, могу. Мог до вчерашнего дня, - я с грустью смотрю на свои отбитые ноги. - Он всегда такой? - Да, всегда. Со мной и со всеми остальными. - Почему ты просто не сбежишь? Он ведь может тебя убить. - Потому что я слишком люблю его. - Как это возможно? Этот человек – монстр. - Да, но он мой брат, я просто не могу по-другому.        Когда я слышу шаги по коридору, мое сердце замирает. Опять. Он появляется в дверном проеме и смотрит на нас. Мири, тут же опускает взгляд вниз, а я ему натянуто улыбаюсь прямо с порога, игнорируя боль. - Доброе утро, Иден. - Уже почти девять, а дом ни черта не убран со вчерашнего дня, и вообще, ты себя в зеркало видела? Ты серьезно в таком виде собираешься тут ходить? – он хватает ее за руку и выволакивает из спальни, - пошла во двор и разделась, и не заставляй меня ждать.        Она, послушно пригнувшись, уходит с его глаз, а он проходит в спальню и осматривает меня, мельком кидает взгляд на пустую тарелку. Иден садится со мной рядом и берет мою руку, аккуратно перебирает мои перебинтованные пальцы и заботливо убирает прядь моих белесых волос за ухо. Он улыбается мне теплой улыбкой, а его глаза кажутся такими родными и нежными. Летнее солнце светит в окно, озаряя комнату ярким светом. В лучах солнца его лицо кажется по-божески ангельским, белая матовая кожа кажется почти фарфоровой, а светлые мягкие волосы блестят на солнце, словно шелк. Если его не знать, то ни за что нельзя и подумать, что он вытворяет в своем собственном доме. Когда смотришь в это лицо, у тебя и мысли не возникает, кто он самом деле. И это, пожалуй, пугало даже в большей степени, чем всё остальное. - Как ты себя чувствуешь, Илай? - Хорошо, всё хорошо, Иден, - я снова натягиваю свою болезненную улыбку, - Мири принесла мне завтрак. Она мне нравится. - Нравится, значит, - он задумчиво качает головой, будто раздумывая, - Мири стоит научиться некоторым правилам и кто знает, может она проживет с нами дольше, чем все остальные, но я бы на твоем месте, к ней сильно не привязывался.        Когда он выходит из моей спальни, я подъезжаю к окну. Она стоит там абсолютно голая, на ее ногах по-прежнему налипла засохшая кровь. Иден подходит к ней ближе, у него в руках ведро. Он поднимает его и с всплеском обливает ее ледяной водой. Она ежится от холода и вся трясется. Он кидает ей полотенце и одежду, которая осталась от кого-то кто жил тут до нее. - Быстрее! У тебя полно работы!        Иногда я не понимал, почему он не убивал их сразу. Почему он их заставлял работать, жить с нами, насиловал ночи напролет и позволял ходить по дому, готовить нам еду, убирать наш дом. Он не просто их убивал. Сначала он использовал их по максимуму, до тех пор, пока у тех просто не кончался ресурс, они работали пока стояли на ногах. Когда они больше не могли встать от усталости и истощения, он избавлялся от них за ненадобностью. Не понимаю, чем это было обусловлено, но я уверен, что у Идена бы нашлась какая-то причина, чтобы объяснить и это.        К вечеру мы садимся за стол. Дом убран настолько, насколько это могла сделать Мири в своем состоянии, однако недостаточно для того, чтобы угодить Идену. Но на счет этого он разберется с ней позже, я уверен.        Он сидит за столом напротив меня, касается бокала тонкими длинными пальцами, едва отпивает. Мое сердце бьется с привычным для него, бешеным ритмом. Я беру в руки столовые приборы и жду подачи ужина. Когда Мири заходит с подносом в руках, Иден смотрит на нее с ожиданием, будто еще мгновение и он готов будет напасть на нее прямо здесь и растерзать у всех на глазах. Она подвигает тарелку сначала к нему, потом ко мне, кланяется и отходит в сторону. - Что нужно сказать? - Приятного аппетита, - она отводит свой взгляд вниз, а он накалывает на вилку кусок мяса, подносит к носу, а потом закидывает в рот.        Я смотрю на него, но не начинаю есть, пока он не даст команду. Иден едва заметно кривится, откладывает вилку в сторону и переводит взгляд на нее. - Ты чего, блядь, издеваешься надо мной? Это, по-твоему, еда? – он повышает голос, - тут одна гребаная соль. Ты бы смогла жрать одну соль? А? Отвечай! - Нет, простите, простите, прошу... – она падает на колени и склоняется еще ниже, она уже начинает потихоньку понимать, какой он и что ему нужно. - Нет, так не пойдет. Давай-ка мы возьмем, да и проверим, как ты будешь жрать одну соль, - он кричит на нее всё громче и громче, а потом идет на кухню, мгновение роется там, а потом возвращается с пачкой йодированной соли, - открывай рот. - Пожалуйста, простите, я исправлюсь, умоляю, я исправлюсь, - она пятится назад от него, а он хватает ее за горло и ставит на колени, разжимает ей рот двумя пальцами. - Открой гребаный рот, иначе порву к чертям!        Я сижу за столом и боюсь пошевелиться. Сейчас мешать Идену ни в коем случае нельзя, иначе можно было сполна поплатиться за это. Он открывает пачку и половину засыпает ей в рот, дает ей воду, говорит, чтоб глотала. Она давится, но слушается. - А это тебе на завтрак, - он встряхивает оставшуюся половину в коробке и ставит ее на стол, - сегодня ты ночуешь в подвале, никакой воды ты не получишь.        Она лежит на полу и плачет, я по-прежнему сижу не шевелясь. Я не трогаю еду, хотя ужасно голоден. Иден ходит взад вперед, а потом садится на место и смотрит на нее с презрением. - Я думал, от тебя будет больше пользы на самом деле, а тебя только и можно, что трахать. Толку от тебя никакого, - он берет бокал вина и выпивает залпом, - эй Илай, помнишь ту преподавательницу, которая тебе нравилась, Маргарет, да? Которая окоченела насмерть. Вот она потрясающе готовила, ее фирменная лазанья это было что-то, а как невероятно она умела приготовить мясо ммм, чудо-женщина, в самом деле. Иногда я скучаю по ее стряпне, честно. Я люблю женщин, правда, очень, не имею против них вообще ничего. Те женщины, что не попадают в мои руки на самом деле хорошие женщины, славные, и я далеко не из тех, кто считает, будто они должны постоянно топтаться на кухне, мой брат прекрасно готовит, я – тоже. Но ты Мири, ты другая женщина, ты попала в мои руки, и ты здесь, разумеется, не за тем, чтоб готовить нам обеды. Точнее и за этим тоже, но это не основная причина того, почему ты здесь. Ты сюда пришла умирать, а не готовить, просто я рассчитывал, что с твоей стороны будет какая-то благодарность что ли, за мою работу, - он видит, что она отвернулась и ногой бьет ее прямо в грудь, - ты, сучка, я с тобой разговариваю! Я, перед тобой распинаясь, пытаюсь донести, какого черта ты здесь делаешь, а ты меня даже не слушаешь? Ты что, издеваешься на хрен?!        Мгновение, и он слетает с катушек. Он хватает ее за горло, поднимает вверх и кидает на стол, разбитые бокалы летят вниз, тарелки бьются о пол, а я продолжаю сидеть беззвучно, так, будто меня здесь нет. Он сдавливает ее горло и колотит ее кулаком по лицу, что есть сил, я слышу, как от ударов лопается ее кожа, а брызги крови разлетаются по белоснежной скатерти. Она теряет сознание до того, как он заканчивает выпускать пар. Он так и оставляет ее лежать на столе, а сам садится обратно на стул и наливает себе новую порцию алкоголя. - Чертова сука, - он сидит, запыхавшись, его лицо в брызгах ее крови, безумный взгляд, уставившийся прямо на меня, выглядит совсем обезумевшим, - сегодня я ей устрою незабываемую ночь.        Этой ночью он сдержал свое обещание. Он явился к ней около полуночи, а потом насиловал ее до рассвета, пока она, в конце концов, просто не умерла от кровопотери из-за того, что у нее внутри что-то разорвалось. На сей раз я не стал совать свой нос в подвал, но эти крики, доносящиеся до спальни, не давали мне уснуть всю ночь. Я понял, что она умерла, когда они прекратились. С самого раннего утра он меня разбудил, мы кое-как погрузили ее разбитое тело, лопаты и пленку, а потом отправились привычным маршрутом на север. Иден предпочитал, чтобы их тела разлагались где-то подальше от нашего дома, так как думал, что это как-то портит общую обстановку в доме. Может, оно и было так.        Когда он ее выгрузил, на ней живого места не было, в лицо ее уже узнать было просто невозможно, вся внутренняя часть бедер была окровавлена, а изо рта всю дорогу текла какая-то слизь, вероятно из-за соли. Иден, как обычно, вырыл глубокую яму, завернул ее в пленку, скинул вниз и засыпал землей, словно очередной наш маленький секрет.