Закопанные на севере

- «Девятнадцатое августа две тысячи восемнадцатого года. Сегодня мой брат привел в дом женщину, на вид ей лет под сорок, она работает преподавателем в старших классах. Мне страшно за нее, а точнее за то, что с ней случится. Мне она нравится. Она похожа на нашу мать», - он радостно и с воодушевлением читает дальше, - «Шестнадцатое декабря две тысячи восемнадцатого года, сегодня Маргарет не стало. Так звали ту преподавательницу, что была похожа на мать. Иден избил ее кочергой от камина и оставил умирать прямо на морозе, она стонала всю ночь от боли, а к утру, она уже была мертва».        Он ходит взад вперед по спальне и с энтузиазмом читает мой дневник, который я пытался прятать от него последние три года. От страха по моей коже бегут мурашки, руки начинают трястись, как сумасшедшие. Я боюсь себе представить, как он сейчас выйдет из себя, а он листает страницы одну за другой и вновь читает вслух. - «Четвертое марта две тысячи девятнадцатого года. Паренька, которого Иден привел месяц тому назад, я нашел сегодня мертвым. Его кожа была обварена в кипятке, а руки отсутствовали. Я не понимаю, за что он с ними так поступает, но мне всё тяжелее на это смотреть. Я не хочу делать никому больно, но мне кажется, что я уже стал соучастником чего-то ужасного», как мило. - Он листает дальше, - «Двадцатое мая, сегодня умер еще один…», «Тринадцатое июля, эта девушка умоляла меня о помощи, а я не смог ничего предпринять…», о Господи, твою мать, подумать, ты святой у нас, - он снова и снова листает, - «Пятое февраля две тысячи двадцатого года, Иден убил ту девушку, что привел вчера, не понимаю, чем она провинилась, но она не прожила и суток, с ней он обошелся особо жестоко…», ну ни хрена себе, заявочки, ух…        Он закрывает мой дневник, а я сижу на постели и боюсь даже пошевелиться. Мое сердце колотится, как черт знает что. Ощущение, будто оно сейчас выскочит на хрен. Он стоит посреди комнаты и смотрит на меня этим звериным взглядом. У меня в горле пересыхает. - Иден, прости, умоляю. - Ты в своем вообще уме? Ты настолько тупой или что? Эта гребаная улика! Какого хрена ты это пишешь, мать твою?! – его голос повышается с каждым новым словом, - ты нас угробить решил, дерьма ты кусок?! Может, пойдешь в город и сразу всем растреплешь, что происходит у нас дома?! Зачем?! Зачем ты это пишешь?! - Я… я просто не справляюсь с этим один. Мне нужно куда-то это высказать. Я не могу сказать об этом никому, Иден. - Ты хоть понимаешь, что это улика?! Если он куда-то попадет, нашей семье конец! Неужели ты такой недоумок, что не понимаешь этого?! Я просто не верю в это! - Прости, Иден, пожалуйста, - я смотрю в его глаза со слезами и понимаю, что любые мольбы всё равно были бы бессмысленны. - И что вообще значит «Иден убил»? Что значит, твою мать, «убил»? – он кидает дневник в горящий камин и орет мне в лицо, - я никого не убиваю! Никого! Я делаю это не из своей прихоти, у тебя это в голове не укладывается или что? - Я просто не понимаю, зачем нужно всё это делать, Иден, я не понимаю. Неужели мы не можем жить, как нормальная семья? - Мы и есть нормальная семья, черт тебя дери! – его выводят мои слова, и он со всего маху заезжает мне ладонью по лицу, так, что губы лопаются с треском.        Я зажимаю свой рот, а кровь сквозь мои пальцы капает прямо на постельное белье. Он видит это и берет меня за волосы, стаскивает с кровати, я лечу вперед, в последний момент, выставляя перед собой руки. Недолго думая, он хватает кочергу от камина и с размаху бьет по моим ногам, снова и снова. Боль, словно током разливается по всему телу. Я вскрикиваю и пытаюсь прижимать их к себе, а он лупит ею по моим рукам, он отбивает мне пальцы, кричит, словно в бреду. - Я тебе покажу нормальную семью, блядь! – снова удар и снова крик, - нормальную семью он хочет! Нет никаких нормальных семей, нигде, сукин ты сын, нигде! Их просто не существует, уясни это, наконец! – он запрокидывает кочергу у себя над головой и с хлестким звуком опускает ее прямо на мое тело, я слышу, как хрустят мои кости и из меня вырывается этот пронзительный вопль, больше походящий на собачий визг.        Я пытаюсь отползти, а он хватает меня за шиворот и возвращает обратно. Когда ему надоедает кочерга, он принимается бить меня ногами, он разбивает мне лицо и добивает пальцы, я слышу их хруст и понимаю, что я что-то сломал. Я пытаюсь закрыться окровавленными руками, но его это не останавливает. Раньше он никогда не бил меня по лицу, потому что я учился, люди не должны были видеть побои на моем лице, иначе бы они заподозрили что-то неладное творящееся в нашем доме. Три месяца тому назад, я окончил старшую школу, и если раньше я мог по максимуму появляться где-то вне дома, то теперь я дни и ночи напролет был вынужден находиться с ним под одной крышей. - Нормальная семья. Что ты вообще можешь знать о нормальных семьях?! Что, по-твоему, значит, быть нормальным? Ходить на работу, а вечером всем скопом собираться у ящика и закидывать в себя химозное дерьмо по акции? Ты действительно так хочешь жить, Илай? Ты из ума выжил, черт тебя дери?! – он замахивается ногой, и я чувствую острую боль под ребрами.        Я просто лежу на полу и пытаюсь закрыть лицо руками. А он ходит вокруг меня, будто присматривается, куда бы ударить, чтоб было больнее. - Итан тоже нес мне всю эту хрень про нормальную семью. Говорил, что пора всё это прекратить, что мы слишком далеко зашли, что нам нужно остановиться, стать нормальными. Нес такой бред, что у меня уши вяли. И знаешь, чем в итоге закончилось его желание нормальной семьи? Он сейчас закопан под гребным дубом, вот чем. Хочешь закончить так же, как и Итан?! – он наступает мне на горло и придавливает к полу так, что я лишаюсь воздуха, я не могу ни вздохнуть, ни выдохнуть, я царапаю паркетный пол ногтями, пытаясь освободиться, но в душе я знаю, что всё тщетно.        Я вспоминаю о Итане, и меня пробирает этот животный страх до основания волос. - Я тебе это с радостью устрою, твою мать! – он убирает ногу с моего горла, а после вновь хватает меня за волосы. Он тащит меня на кухню, а я хватаюсь за дверные проемы перебитыми пальцами, и кричу ему, что есть сил. - Иден, умоляю, остановись! Я сожалею, я всё понял, я сожалею! Прости меня! Пожалуйста, Иден! Иден! - Твои вопли раздражают меня, лучше закрой свой рот!        Он кидает меня на полу кухни, а сам берется за филейный нож, которым он убил нашего брата пару дней назад. Меня сковывает такой страх, что сердце едва не останавливается. Я сильно зажмуриваюсь и стискиваю зубы. Меня трясет. Тело бьет крупная дрожь, и я не могу ее больше унять. На языке металлический привкус крови смешивается с дикой жаждой и страхом.        Он открывает кухонный ящик, роется в нем, захлопывает его с громким стуком, что остальные столовые приборы мелодично звенят. Я слышу быстрые, направляющиеся ко мне шаги. Сердце колотится сильнее, чем это вообще возможно. Я чувствую, как он пинает мои покалеченные ноги, а потом, едва склонившись надо мной, засаживает мне этот нож прямо в бедро. Я кричу, что есть сил и сталкиваюсь с его озверевшим взглядом. В нем не читалось ничего, кроме жестокости и желания уничтожать всё, что вставало на его пути. Он держится за рукоятку ножа и смотрит в мои глаза, долго смотрит, будто упиваясь тем, что я страдаю. Один глаз у меня не открывается, слезы смешиваются с кровью, а его ярость постепенно улетучивается. Филейный нож до сих пор торчит в моей ноге, а я всё еще не могу выдохнуть. - Как ты не поймешь, Илай, - его голос становится спокойным и сдержанным, он садится напротив меня, прямо на пол и продолжает смотреть в мое покорёженное лицо этим холодным взглядом, на его лице осели брызги моей крови, - моя врожденная жестокость, садизм и жажда насилия не просто так сидят во мне. Я с этим родился. Таким меня создала жизнь, природа, Бог, я уж не знаю, но оно есть, и оно должно служить своей цели, понимаешь меня?        Сказать, что я его понимал, я не мог, потому что его логика мне никогда не была ясна. Он всегда выворачивал всё наизнанку и поворачивал так, чтоб это выгодно было в первую очередь только для него самого. - Если есть такие, как я, значит должны быть и те, кто заслуживает оказаться на моем пути. Пойми, если существует человек, готовый на насилие, который исполняет наказание, значит должен быть и тот, кто этого наказания заслуживает, - он кусает свои губы, пытаясь подобрать наиболее подходящие слова, которые бы до меня дошли, - наш дом… они оказываются здесь не потому, что я их выбираю, пойми. Жизнь подталкивает их ко мне, а я просто беру их в свои руки и исполняю то, что должен. Я должен это, потому что я такой – жестокий, готовый на насилие, садист. И я буду это делать и дальше, потому что такова моя суть и такова моя цель. И чем раньше ты это поймешь, тем лучше для всех и в первую очередь для тебя, Илай. - Но чем они это заслуживают, Иден? – я проявляю заинтересованность сквозь боль, ведь если остаться безучастным, он это тут же поймет. - Я не знаю, Илай, но если они повстречались на моем пути – значит что-то с ними не ладно. Я вижу это в их глазах, я чувствую это. Уж поверь мне, жизнь никогда не подтолкнет хорошего человека в лапы садиста. И если уж они входят за порог этого дома, то вывод тут только один – они это заслужили, и я должен сделать свою работу.        В его логике всё было довольно просто, но любой бы сказал ему, что он спятил. Лишенный какой-либо ответственности за последствия своих действий, поехавший садист с манией величия, вот кем он поистине был, а не чьей-то карой за неправильную жизнь.        Когда он успокаивается, он берет меня на руки и помогает с перевязкой. Он очень быстро выходил из себя и так же быстро приходил в норму. Его настроение менялось по нескольку раз в течение разговора, с непривычки сложно было адаптироваться к его эмоциональному состоянию, но когда ты живешь с этим годами, то нехотя, но научаешься подстраиваться под любые его эмоции, будь то неконтролируемая ярость, внезапная истерика, всепоглощающая страсть или безумная любовь. Его короткие вспышки ярости оставляли после себя переломанные кости, кровавые слезы и разрушенные стены, а потом всё в мгновение ока стихало, как после бурного шторма.       Он кладет меня на постель, приносит пузырьки со спиртом, бинты и анальгетики. Он нежно протирает мои раны, заботливо перевязывает и накрывает меня одеялом. Протягивает мне стакан с водой и убирает с лица окровавленные пряди моих светлых волос, пока я пью. - Пойми, я не смыслю своей жизни без тебя, Илай. Ты не представляешь себе, как я тебя люблю и как боюсь, что что-то может это разрушить, - он сидит у моей постели, держит в руках мою перебинтованную руку и смотрит на меня теплым, нежным взглядом больших голубых глаз. - Ты всё, что у меня есть в этой жизни, Илай, ты ведь понимаешь это? - Я понимаю это, Иден, прости меня, - мое тело всё еще горит от боли, глаз так и не открывается, лицо распухло от побоев, а я всё равно почему-то ему благодарен, наверное, за то, что он сумел вовремя остановиться. - Я очень люблю тебя, милый, - он касается своими губами моих сломанных пальцев, потом привстает и целует мой посиневший от побоев лоб, - ты, единственный, кто мне нужен в этой проклятой жизни. - Я люблю тебя, Иден.        И это было правдой. Чистой правдой. Не знаю, почему, но как бы он себя не вел и что бы ни делал, я не переставал его любить никогда. Не смотря на череду всех этих убийств, вспышки садизма и атмосферу в доме, которую он создавал вокруг себя, наша связь была невероятно крепка, и казалось, что ничто в жизни не могло ее разрушить. Он остался моим единственным братом, единственным человеком, от которого я, по-настоящему, был зависим во всех смыслах этого слова, и я просто не мог иначе.