𝕄𝕒𝕔 𝕋í𝕣𝕖 𝕒𝕘𝕦𝕤 𝕤é𝕒𝕝𝕒 (Волк и тюлень)

      Разобраться с делами у нас так и не вышло. Из-за происшествия на центральной площади городовой приказал всех возможных свидетелей задержать для допроса, и его бравые дружинники скрутили и приволокли в участок почти половину посёлка. И конечно же нашлись добрые люди, которые услужливо подсказали, что я там тоже крутилась, да ещё и бегала за участниками кровопролития. Поэтому теперь, вместо того, чтобы заниматься продажей дома, мы с матушкой сидели на деревянной лавке среди кучи малознакомых людей и ждали, когда городовой соберётся со мной побеседовать.       Минуты ожидания тянулись бесконечно долго, и за это время я успела раз пять, не меньше, услышать от окружающих пересказ сегодняшних событий — и каждый раз с новыми подробностями, явно выдуманными на ходу. Но кое-что из этой пустой болтовни я для себя всё же выяснила. Красавчиком-блондином оказался тот самый сирота, про которого было столько разговоров. Михаэль его звали. Зато стала понятна природа его такой нечеловеческой красоты — он был иностранцем из какой-то, по видимому, благородной семьи, которая с тем стариком Джейкобом состояла в слишком дальнем родстве, чтобы принимать это во внимание. А второй мальчик — вот тут в пору было покрутить пальцем у виска — был на самом деле оборотнем. Вернее, это так про него местные говорили. Проклятый оборотень, околдовавший хорошего парня. От менее радикально настроенной женщины, сидевшей рядом, я выяснила, что этот мальчик — шелки, человек-тюлень. Честно говоря, я бы решила, что это всё злые языки болтают из зависти, что не им достался хорошенький, если бы не видела собственными глазами тюленя на причале. Всегда думала, что это сказки для маленьких. А вот оно как вышло…       Зато теперь всё встало на свои места. И ажиотаж местных жителей, и выстрел взрослого человека в подростка, и ответная реакция юноши. Эти туполобые стариканы, которых растили и воспитывали в страхе перед необъяснимым, просто боялись, боялись этого мальчика, который им ничего дурного не сделал. Боялись его, злились на него за то, что завидный жених всего посёлка выбрал именно его, а не их дочек и внучек. Дьявольское отродье — вот как они называли этого беззащитного мальчишку. И нет ничего удивительного в том, что Михаэль убил того, кто посмел поднять руку на его любимого. О, я видела его лицо, слишком хорошо видела. Столько ужаса и неприкрытой боли там было. Столько любви и нежности… Он едва ли не умирал сам вместе с этим мальчиком.       Как-то сразу стало грустно. А ведь этого Михаэля сейчас фактически обвиняют в убийстве человека. И никого не волнует, что он просто пытался защитить того, кто ему дорог. А теперь они вынуждены были расстаться навсегда. И хорошо будет, если шелки выживет после ранения. А если нет? Если верить сказаниям, за убийство одного из сородичей шелки могут жестоко отомстить людям. Значит, будет буря. И поделом им всем.       Наконец, городовой снизошёл и до меня. Правда, наслушавшись бредней крансталцев, я не испытывала ни малейшего желания отвечать на тупые вопросы. А в том, что они будут тупыми я не сомневалась. — Имя? — Мойя Макдауэлл. — Ирландка? — Местная. Из Брайда. Родители из Ирландии. — Зачем прибыла в Кранстал? — Рыбу покупать. Дома есть нечего. — Хорошо. Расскажи, что ты видела.       Может, тебе ещё и сплясать? Я исподлобья посмотрела на городового. Ну вот что мне на это отвечать? Что я видела? На самом деле всё основное я пропустила. Единственное оправдание для Михаэля я не видела, только слышала выстрел. Кто стрелял, в кого — обо всём этом я только догадывалась на основе того, что видела и слышала позже. Но кто мне даст гарантию, что мои слова будут записаны без искажений? Кто мне даст гарантию, что мои слова не будут истолкованы так, как удобно им? Наверное, с моей стороны это было нагло, возможно даже неправильно, но я не могла позволить себе помогать им выставлять этих ребят негодяями. Они и без моих показаний прекрасно с этим справятся. — Я видела любовь, — впервые с момента начала допроса я подняла взгляд на городового и уставилась прямо на него. Пускай он думает, что я наглая, самоуверенная, своенравная девица. Пусть так. Возможно, он прав. Но про этих ребят я ни слова дурного не скажу. — Девочка, ты, наверное, не поняла меня. Расскажи, что ты видела. Что произошло на площади? — Нет, я вас прекрасно поняла. А вот вы меня не поняли совершенно. Я видела любовь. Безграничную любовь. Хотела бы я, чтобы на меня кто-нибудь смотрел так, как они смотрели друг на друга… — немного мечтательности в голос, улыбку. Я ни слова не скажу про нож. Не будет у вас моих свидетельских показаний. — Послушай меня, девочка. Ты играешь в опасные игры. Этот парень убил человека, понимаешь? На пустом месте убил. Ты видела, как он это сделал? — Почему вы спрашиваете об этом меня? У вас там целая толпа зевак была. Неужели они не в состоянии рассказать, кто и что сделал? Лично я видела смертельно раненого мальчишку и его друга, который ничем не мог ему помочь. С каких пор стало нормальным стрелять в детей? — Это не ребёнок! Это порождение дьявола! Богопротивное существо, вышедшее на берег, чтобы околдовывать добропорядочных граждан! Так ты видела, как тот рыбак убил доброго человека или не видела? — Я видела, как он защищал свою любовь! Этот ваш добрый человек убил мальчишку моего возраста! Застрелил! И вы считаете, что это нормально! Но это не нормально! Они любили друг друга! Я видела, как они друг на друга смотрели! А их разлучили навсегда! Если вам нужны показания против этих ребят, это не ко мне!       Городовой вывел меня из себя. Я вскочила и выбежала из его кабинета, громко хлопнув дверью, а затем поспешила к выходу из участка. Матушка еле поспевала за мной, на ходу пытаясь выяснить, о чём же мы говорили, но я пропускала все её вопросы мимо ушей. В дверях нас остановил дружинник, видимо, городовой как-то успел его предупредить обо мне. Прежде, чем выпустить нас на улицу, он поймал меня за руку выше локтя, смерил нас с матушкой строгим взглядом и заявил, что мы не имеем права покидать свой дом до тех пор, пока идёт расследование, а затем пригрозил мне ещё одним вызовом к городовому.       Всю дорогу до дома матушка допытывалась, что же такого я сказала городовому, что нас не оставили сразу же в покое, но я молчала. Настроения разговаривать не было совершенно. Больше всего на свете мне сейчас хотелось убежать прочь из дома, найти Михаэля и сказать ему, чтобы бежал из города, не медля ни секунды, чтобы никогда больше там не показывался. А затем бежать к морю, отплыть подальше от берега и найти хоть каких-нибудь шелки, чтобы узнать у них, что стало с тем мальчиком, выжил ли он.       Новый план побега созрел у меня в голове быстро. Матушка вечером всегда обходила дом в определённом порядке и ни разу этот порядок не нарушила. Первым делом она заходила ко мне, закрывала окно и говорила, что мне пора ложиться. После этого она шла в другие комнаты и закрывала окна там. Затем выходила из дома и начинала обходить его против часовой стрелки, закрывая и запирая каждую ставню. У моего окна она задерживалась, чтобы заглянуть внутрь, помахать мне рукой и убедиться, что я переоделась ко сну. После этого она запирала оставшиеся ставни, возвращалась в дом, запирала входную дверь и снова шла ко мне — убедиться, что я уже легла. Тогда она запирала и мою дверь и только потом уходила к себе. Единственная возможность сбежать у меня открывалась в момент, когда матушка закрывала мою ставню, но мне нужно было быть максимально готовой. Времени на всё было катастрофически мало.