𝕄𝕒𝕔 𝕋í𝕣𝕖 𝕒𝕘𝕦𝕤 𝕤é𝕒𝕝𝕒 (Волк и тюлень)

      Стоило мне войти внутрь, как на меня навалилось ощущение пустого дома. Я очень хорошо знала это ощущение, оно всегда преследовало меня в нашей с матушкой лачуге, даже в те времена, когда папенька ещё был жив. Или кем он там мне был, не важно. Пустой дом звучит иначе, и тишина пустого дома совсем не такая, как у других домов. Она мёртвая. И не важно, сколько в пустом доме живёт человек, ты никогда не почувствуешь, что там есть хоть кто-то. Все ходят, как тени самих себя. Пустой дом — мёртвый дом. Сложно сказать, когда умер этот дом, может быть, со смертью жены старика, а может быть, он был таким всегда… — С самого утра ушли оба, и до сих пор нет их, — пока старик гремел старым ржавым чайником, он продолжал говорить, будто сам с собой, даже не оборачиваясь, чтобы проверить, слушаю ли я его. — Что там за дела такие у них возникли…       Грохнув чайник на плиту, старик отошёл к столу и тяжело сел за него, вздыхая. Глянул на меня снизу вверх, усмехнулся криво, и снова заговорил. — Да ты садись, в ногах правды нет. Зуб даю свой последний, сбежали они. Сбежали. — Почему вы так думаете? — осторожно спросила я. Не то, чтобы он был сильно не прав, но он явно был ещё не в курсе, что произошло, а я пока не знала, как ему об этом сказать, и потому тянула время. — Испугались они, зуб даю. Зря он с этим тюленёнком связался, зря… Не выйдет у них ничего путного. Никогда у человека и шелки не выходило ничего хорошего, и сейчас не выйдет. Не любит он моего Михаэля, ему море всегда дороже будет. — Испугались? — я с недоумением посмотрела на старика. Складывалось ощущение, что не только у меня есть для него новости, но и он знает что-то такое, чего не знаю я. — Не будет этот тюленёнок никогда с ним ни душой, ни сердцем! — рявкнул внезапно старик, и я вздрогнула. — Сбежит в море! Я и сказал Михаэлю, что шкурку-то лучше уничтожить, хе-хе. Ничего, помучился бы немного, да забыл бы, остепенился. Да только он всегда себе на уме был. Наверняка с любовничком своим обсудил мои слова, а тот ему всё и рассказал.       Я ничего не понимала, и старик, видя недоумение на моём лице, продолжил говорить. — Умирают они, шелки эти, если шкуру у них сильно попортить или уничтожить. Все повреждения на шкуре вылезают ранами у них на теле. Ты разве не знала?       Я не знала. Я даже про существование шелки не знала до этого дня, думала, что это сказки. Но в душе поднялось негодование. — Да вы что же это! Хотели из него убийцу сделать?! Как вам вообще в голову такое пришло?! Они любили друг друга! И вы хотели, чтобы он убил?! — Да, хотел, — огрызнулся старик. — Лучше бы этого тюленёнка никогда не было. Что ты думаешь, эти мальчишки, какая там любовь у них, а? Гормоны одни, лишь бы потрахаться. А мозгов-то, э! — он сложил из пальцев фигу и скривился. — Для каждого человека важно что? Чтобы помнили его после смерти. А помнит кто? Дети! Когда детей нет, то и вспомнить о тебе некому. Такой парень хороший пропадает. Не хочу я, чтобы он жизнь свою закончил бездарно. Вот посмотри на меня — сдохну скоро, а меня даже похоронить некому будет. И не вспомнит никто, что был такой дед Джейкоб. Не хочу я для Михаэля такой же судьбы. А много он детей натрахает со своим мальчишкой? — Если вы думаете, что с грузом убийства любимого человека на душе он смог бы завести семью, то вы ошибаетесь, — мой голос дрогнул. Где-то в глубине души я могла понять переживания старика об отсутствии потомства, но я точно могла сказать — не такой ценой должен продолжаться род. И если человек способен предать любимого, то лучше бы такому роду не продолжаться. — Я ничего уже не думаю. Михаэль всегда своим умом жил. Я его с самого начала предупреждал, что шелки в глаза смотреть нельзя. Но он не послушался, вот и пропал. Ладно уж, сбежали и сбежали. Может, Михаэлю хватит ума хотя бы увезти своего тюленя подальше от моря, чтобы тот его бросить не смог. — Он не сможет его уже никуда увезти, — пожалуй, это был самый подходящий момент, чтобы сказать. — Сегодня в Кранстале на площади какой-то мужчина стрелял. В этого мальчика-шелки. Он его сильно ранил, я не знаю, выживет ли он. Михаэль был… Я даже не знаю, как описать его состояние. В общем, он убил того человека и был вынужден сбежать из деревни, пока его не арестовали.       Именно в этот момент засвистел закипевший чайник, но старик никак на это не отреагировал. Он сидел передо мной с застывшим лицом, и мне на мгновение показалось, что он не настолько искренне желал мальчику-шелки смерти, как пытался показать. — Шкура… У них была с собой шкурка его? Она не пострадала? Шкура могла бы помочь… Выпустить его в море, чтобы он превратился. Возможно, рана затянулась бы… Ты там была? Ты не видела, у них была с собой шкура? — наконец старик отмер, повернулся на стуле сначала в одну сторону, потом в другую, а затем резко поднялся и навис надо мной, как коршун. — Д-да, я была, но… Я… Я н-не знаю, что именно я видела… Они спорили… Не знаю… А потом была вспышка, и я, кажется, видела тюленя. Я не знаю, правда! — Значит, с собой взяли, — старик опустился обратно на стул и вздохнул. — Вот и славно. Это всё ничего… Пускай лучше так. Михаэлю тут плохо жилось, это всё не для него — рыбная ловля, штормы… Ему лучше бы и правда уехать. А тюленёнок оклемается и найдёт потом себе пару из своих. Так будет лучше для всех. А мужику тому туда и дорога. Нечего в детей стрелять, даже если они и нелюди. Чай будешь? Ты согреться хотела, кажется.       Я уже и сама не знала, чего я хотела. Слова старика, что мальчик-шелки оклемается, обнадёживали, но смутное беспокойство всё равно осталось. Хотелось как-то всё же самой убедиться, что всё в порядке. Но спрашивать у старика об этом я побоялась, как-то я так и не поняла, как же он относится к шелки в целом. Поэтому я просто выпила почти безвкусный травяной чай с куском рыбы вприкуску, который мне впихнул старик, а затем ушла спать в сарай, чтобы не смущать никого своим присутствием. Всю ночь мне снились тюлени, кружащиеся вокруг меня в подобии танца.       Утром, чуть только рассвело, я покинула стариковский сарай и отправилась к морю. Делать мне всё равно было нечего, а так хоть был шанс увидеть шелки, если вдруг они приплывут к берегу. Да и вообще у моря как-то лучше думалось, чем где-то ещё. Возвращаться в деревню я в ближайшее время не планировала точно, и нужно было всё-таки решить, что мне делать дальше. Приближался август, а вместе с ним и мой день рождения. Сейчас, при свете дня, как-то уже слабо верилось в волков-оборотней, в моё родство с ними. Неужели я действительно буду превращаться? Наверное, это в чём-то удобно, особенно если превращаешься по собственному желанию…       У самого берега в воде болталась лодка, привязанная к какой-то коряге. Опрометчивое решение, при малейшем шторме и лодку, и корягу унесёт в море. Прошлой ночью я её не заметила — то ли было темно, то ли кто-то приплыл только сейчас. Лодка была прикрыта парусиной, и я из любопытства сунула нос под тряпку. На дне лежала сеть, полная дохлых рыбёшек, и, судя по запаху, лежала она там как минимум весь вчерашний день. Это было весьма странно, ведь обычно рыбаки всегда старались продать улов сразу. Может быть, у хозяина лодки что-то случилось, что он забыл и про лодку, и про рыбу? Тут мой взгляд невольно зацепился за царапины странной формы на одном из бортов. Приглядевшись, я поняла, что это не просто царапины. На внутренней части борта лодки были процарапаны две буквы «М», вокруг них — корявое сердечко. Внутри всё как-то сразу похолодело, и я поспешила отойти. Вряд ли рядом с хижиной была бы привязана чужая лодка…