Тигр башни Хушэнь

      Глубокой ночью в свете ярко-оранжевой луны они забрались в капсулу Маогуй: вылитая из серебра, тяжело поднимающаяся над поверхностью раскалённого асфальта, она была припаркована слишком далеко от особняка Ливей. Они долго и бесшумно перепрыгивала в тенях деревьев продолговатые крыши чужих резиденций, прежде чем оказались рядом с неприметной мусорной свалкой китайского района. За грудами сформированного в пластиковые кубы мусора капсула отливала матовым глухим светом. Ливей хмыкнула при виде парковочного места автотранспорта, но Маогуй наотрез отказалась комментировать мотивацию своего поступка.       В капсуле было прохладно и пахло женьшенем. Они взмыли в воздух сразу же, как только тихий мотор щёлкнул и едва ли слышно зажужжал.       Всё время, что они летели над раскалённым асфальтом, в салоне стояло липкое молчание: и Маогуй, и Ливей чувствовали его на языке, не решаясь ни проглотить, ни нарушить. Проносившийся за панорамным окном не замолкающий и не знающий спокойствия Трон-Сити впервые показался Ливей отрешённым и далёким: она вмиг ощутила себя застрявшим на долгой дороге путником, который уже давно позабыл цель своих странствий.       Она старалась не думать о том, что случилось с ней, надеясь, что однажды решение настигнет её внезапно. Она устала, и всё равно у неё не было ни единого шанса оставить всё так, как оно есть. Ощущение мести, теплившееся в груди, превратилось в смысл её существования, даже если Ливей никогда не хотела, чтобы так произошло.       — Всё горит… — Маогуй прервала внутренний поток переживаний Ливей, заставив её обратить внимание на раскинувшееся пепелище впереди.       Столбы пламени поднимались ввысь, и люди — тысячи людей, издалека напоминающие тени — шли мимо. Где-то на бетонных стенах зданий Ливей заметила чёрные вытянутые фигуры силуэтов, и ей неожиданно стало так спокойно. Они проплыли по воздуху ещё несколько километров, прежде чем достигли эпицентра событий.       Японский квартал горел уже несколько часов. Люди, непричастные к митингам, безуспешно бегали к очагам возгорания с пластмассовыми ёмкостями, однако там, где им только-только удалось потушить огонь, тут же вспыхивал новый. Забастовщики не прекращали сеять в центре японского квартала смуту, привлекая к своему шествию всех, кто проходил мимо.       Так, без особых усилий, Маогуй и Ливей оказались в колонне митингующих. Их подталкивали в спины, словно заключённых, и заставляли идти вперёд, выкрикивая фразы протеста. Они выполняли команды без энтузиазма, и Ливей, каждый раз бросая косой взгляд на Маогуй, видела, как под длинными рукавами её белоснежного кимоно пальцы сами собой крепче стискивали стволы пистолетов. Она словно бы успокаивалась, ощущая под ладонями холодный металл огнестрельного оружия.       Колонна митингующих шла долго, а им всё ещё не удалось расспросить идущих рядом людей об истинном смысле восстания. На них смотрели с опаской: две рослые женщины в масках не внушали доверия. Окружению всё время казалось, будто они схватили не тех. Как тигры в тесных клетках, и Маогуй, и Ливей долго терпели неудобство, прежде чем почувствовать, как ярость, скопленная в груди, находит выходит наружу.       Маогуй схватила за грудки первого попавшегося ей под руку мужчину и, вперив в него взгляд глубоких синих глаз, наклонилась почти вплотную к его лицу. Маска холодом обожгла лоб мужчины, и он завопил, вырываясь из крепкой хватки хирурга:       — Грабят! Насилуют! Убивают! — Потом, помедлив секунду, добавил: — Пожар! Горим!       Ливей рассмеялась глухим грудным смехом. Маогуй же, звонко цокнув, отвесила мужчине пощёчину и проревела:       — Кто устраивает митинги?       — Л… Л… Лик!       Но не успели они определиться с тем, было ли это в действительности имя ответственного за восстания, как Ливей ощутила толчок в спину. Она пошатнулась и тут же вытащил катану из ножен, направив её в сторону незнакомца, который попытался сбить её с ног.       Но прежде чем она успела что-то предпринять, мужчина, которого Маогуй крепко держала за грудки, укусил врача в руку и вырвался. С визгом он протиснулся между собравшимися и исчез в толпе. Маогуй громко выругалась и, посмотрев на укус, попыталась вновь привлечь к себе одного из тех, кто шествовал в колонне, однако теперь люди обходились их стороной. Словно косяк рыб, оплывающий риф, жители теснились к стенам улиц и боязливо проносились мимо.       — Бесполезно.       — Надо найти того храбреца.       — Которого?       — Который только что меня толкнул.       Ливей убрала катану в ножны и попыталась высмотреть незнакомца в толпе. Однако это было бесполезным занятием. Даже если она заберётся повыше, вряд ли она узнает его среди тысячи силуэтов.       «Осмотри внимательнее протокол. Зафиксируй его лицо. Если увидим вновь — ему будет плохо». Ливей отправила сообщение по внутренней связи Маогуй, не желая привлекать разговорами к себе ещё большее внимание.       Хирург кивнула. Видеозапись с изображением лица незнакомца, которого, как думала Ливей, и звали Лик, они зафиксировали в протоколе операции.

***

      Вскоре, обескураженные произошедшим, они решили выйти из толпы: им никто не препятствовал, а кто пытался — тут же отходил в сторону, признавая и в Ливей, и в Маогуй неравных по силе соперников.       Их вытолкнуло в подворотню. Обветшалые мокрые стены обсыпались крошкой, старые оконные рамы набухли и едва ли держали оцарапанные стёкла. Кто-то высунулся в окно и, махнув рукой, быстро вывалил вниз ведро с грязной водой: Маогуй тут же отскочила в сторону, привлекая своим злостным шипением внимание жильцов убогого дома. Они почти сразу сбежали под осуждающие взгляды бедняков и долго бродили потом после, озираясь по сторонам: и Ливей, и Маогуй никогда не были в этой части Трон-Сити.       — Нужно установить наблюдение.       — У нас нет на это времени, — Ливей тряхнула головой, и её рассыпанные по плечам волосы качнулись под воздействием силы. — Заберёмся на крышу, а там уже отследим этого Лика. Вряд ли это обычный горожанин квартала.       Они обе тут же вспомнили, что он был в маске; и пускай она не закрывала всё его лицо, при обычных обстоятельствах они и вовсе могли его никогда не узнать. Ливей как никто другой понимала: маски не носят без острой потребности. В современном мире, где была возможность переделать своё лицо, маска была старомодным и обесценивавшимся аксессуаром, но только она позволяла вести двойную, а то и тройную игру на поле битвы; позволяла менять личины. Она и сама носила маску только потому, что в действительности, в мире, где она не была Хушэнь, Тигром башни Хушэнь, а была только Ливей, у неё имелась острая нужда разделить, расчленить себя на волокна настоящего и легендарного; будущего и прошлого.       И все эти наряды, старое ведение боя катаной — всё это было выдумано Ливей, чтобы вырасти и стать сукэбан Хушэнь.       Они поднялись на крышу трехэтажного жилого дома по водосточной трубе — ветхой и не вызывающей доверия; она скрипела, пока они, хватаясь за выступающие бетонные подоконники, кончиками носков цеплялись за проржавевшие крепежи.       Когда они поднялись наверх, ветер сильно ударил в лицо, а вместе с ветром по японскому кварталу разнёсся пепел с раскинувшихся впереди полей боя. И дым, и пепел застилали глаза; Маогуй шумно откашлялась в рукав своего белоснежного кимоно, пока Ливей не выудила из своих закромов трость-зонт. Она аккуратно раскрыла его над головой хирурга, защищая от проносившегося мимо пепла, который, если бы не плотно прилегающие к лицам маски, попадал им в ноздри и глаза.       Ливей и Маогуй знали, куда идти. Против ветра, против уносящейся им за спины дымовой завесы. Пока остальные бежали, скрываясь в подворотнях японского квартала, они с лёгкость перепрыгивали расстояния между крышами вплотную стоявших домов и направлялись к пепелищу. Нескончаемые бои, шедшие здесь уже несколько дней, вконец заставили людей обезумить: в ход шли дымовые шашки, «коктейли Молотова» — ещё допотопные изобретения, которые использовались и пятьдесят, и сто, и две сотни лет тому назад. Прогресс шёл, взвинчивался вверх, поднимался на небывалые высоты, а потом возвращался в свои низины, глубокие рытвины. В человеке засыпали миролюбие, терпимость, и в нём заново, как во времена неандертальцев, просыпались дикость и страх.       Ливей думала об этом всю дорогу до разрушенных зданий EDO, пряча за зонтом белые наряды Маогуй. Хирург шля рядом тихо, задумавшись об участи восставших. Они достигли центральной площади и остановились, наблюдая с высоты за тесными рядами митингующих. Их ничто больше не останавливало, и в какой-то момент, взволнованные и решительные, они принялись натиском сбивать оставшиеся стоять нетронутыми витрины башен EDO.       Реклама Корпорации пошла помехами, а потом погасла под одобрительный вой собравшихся. Ливей смотрела на разрушения невозмутимо, пока не обнаружила среди плотного скопления масс маленькие фигуры детей. Они цеплялись за родителей, и их почти раздавили, если бы, не оставив зонт Маогуй, Ливей не спрыгнула вниз в толпу, обрушившись всем своим весом на одного из людей.       Оградив ребятню — облезлую, щуплую, всю в потасканных и рваных одеждах — Ливей столкнулась с поднимающимся волнением окружающих. Человек, на которого она приземлилась, распластался по горячему асфальту неподвижно, и от него ручейком стекала к ногам собравшихся кровь. Ливей ненароком убила бедолагу, однако не почувствовала при этом никакого сожаления: словно бы её не могло трогать ничего, кроме безопасности детей, которые против собственной воли были замешаны в восстаниях.       Родителей словно бы их участь вовсе не волновала: они брезгливо посмотрели на детей сверху вниз и криво улыбнулись в ужасе, когда Ливей оказалась стиснута надвигающейся волной зевак.       Вытолкнув детей из колонны, она приготовилась обороняться, но люди, как и раньше, начали обходить её стороной. Ливей никак не могла взять в толк, почему подобное опять происходит, пока не увидела, что в действительности это не люди обходили её: они просто уступали место тому, кто шёл сзади них.       И это опять был Лик.