Welcome to Paradise!

      Франция и сам не понимал, что за тягостное и противоречивое чувство с невероятно быстрой скоростью растет внутри него, где-то в области сердца. Казалось, что оно увеличивалось ежедневно на пару сантиметров, и тогда его пугали мысли, что с такими темпами его тщетное человеческое тело может не сдержать это что-то и разорвется на мелкие частички, окрасив несчастную комнату для гостей в кровь и потрепанные внутренности. Благо, это было красочно лишь в его голове и его не посещала мысль о том, что вместе с остальным желудок и кишки тоже будут разорваны, что весьма подпортило бы картину.       Так и проходили его тщетные дни.       Живя в богатстве и без забот, со странным чувством внутри тела, Кристиан мог позволить себе витать в облаках и придумывать всякое, что никогда не будет осуществлено в этом мире, по крайней мере самостоятельно. И все же, его тело жило в блаженстве, облачено роскошью, лаской и нежностью, а состояние души его мало волновало, ведь даже если бы она болела, то Франц не смог бы найти для нее лекарство.       Его дни протекали быстро, не отпечатываясь в памяти чем-то особенным, поскольку все было однотонно, слишком одинаково и без различий. Порой он даже терялся во времени, забывал какой нынче месяц, день, сколько времени. Порой Франц мог опомниться, когда взгляд ловил календарь или когда уши улавливали шум: значит, Великобритания пришел домой. Обычно это было приблизительно в восемь часов вечера. Иногда Брит по дороге в свою комнату мог зайти к нему, пожелать хорошего времени и спросить о его состоянии. Еще реже он мог подойти ближе и поцеловать хотя бы в щеку.       Неужто все еще обижен? Неужто та ссора его настолько далеко оттолкнула, перед этим дав хорошую пощечину? Успокоится? Хорошо, пусть приходит. Нет? Ну что ж поделать, его ведь все равно не выгонят.       Сегодняшний вечер ничем не отличался. Франция уютно умостился в кресле напротив окна и созерцал ухоженный и красивый внутренний сад. Большие фруктовые деревья своими пышными ветками и листьями создавали тень, в которой прятались неприхотливые растения. Если честно, при виде этих сладких и больших плодов деревьев у Франции во рту собиралась слюнка, хотя он и не был голоден.       Он вздохнул, положил руки на подоконник, а на них умостил свою голову. Что ему не хватало? Хотелось бы, чтобы кто-то ответил на этот вопрос, буквально ударил его носом об ответ, показал, рассказал и объяснил. Он устал он этом думать.       Сзади послышался скрип ― открылась дверь, однако Кристиан даже не шелохнулся, сидел неподвижно, как куколка, которая послушно сидит в своем кукольном домике так, как ее посадил хозяин. Лишь его плечи едва содрогнулись, когда к ним прикоснулись большие теплые руки и нежно погладили, как будто моля о прощении. Франция перевел свои голубые глаза из сада на особь, которая стояла сзади, ласкала его плечи и терпеливо молчала. «Надо же, что-то новое», ― подумал Кристиан, но так и ничего не сказал. Он почувствовал, что Вильям уткнулся носом ему в золотые кудри, а ноздри начали ловить его сладковатый запах ― запах ванили, что заставило Францию вздохнуть, чуть прижаться и положить руку на чужую голову, аккуратно перебирая русые, едва седые волосы.       ― Я скучал… ― руки Великобритании спустились ниже, обняли за талию, по-собственнически прижимая к своему телу. ― Достаточно с тебя уединения, Франц. Пойдем уже в нашу комнату, ― шептал он на ухо, прикрывая глаза и не желая больше отпускать Кристиана, однако тот молчал ― витал где-то в своих мыслях, совсем далеко, и они никак не прикасались личности Великобритании. ― Франц, милый, где ты витаешь?.. ― выдохнул он на ухо, и оно сразу же покраснело, а тело в его руках передернуло.       ― Мм? ― Франция повернулся к Вильяму, заглядывая в глаза. В них читалось недовольство и небольшое замешательство, однако их быстро пытались спрятать и заменить на беспокойство. ― Прости, я задумался, ― он положил руки на чужие щеки, осторожно погладил их, ощущая мягкую кожу, пушок и редкие морщины под подушечками пальцев.       ― О чем ты задумался? ― Великобритания положил голову на его плечо, прижал тельце к себе и со спокойствием закрыл глаза.       ― Да так, о прошлом. Не обращай внимание на это.       Губы Вильяма растянулись в улыбке и на выдохе он промолвил:       ― Мм, прошлое… Как там было хорошо, не так ли? ― его руки соскользнули еще ниже, выводя какие-то причудливые узоры на бедрах Франца. ― Я бы хотел туда вернуться. А ты, милый?       Ему нечего было сказать. А еще больше просто ничего не хотелось говорить. Он таил молчание. Боялся сказать правду? Сказать так, как оно было на самом деле? Нет, вероятно, нет. Тогда что? Ответа на этот вопрос не находилось. Вот бы кто-то ему ответил!       ― Наверное… ― пробурчал он и прикрыл глаза. ― Наверное, Брит…

***

      Паркий воздух, стоял крепкий запах пота и выхлопных газом городского транспорта. Это был жаркий, совсем невыделяющийся летний день в центре города, а именно ― Вашингтона. Прекрасный город, красивый, с невероятной и гордой историей. Неотъемлемая часть экономики, науки, культуры и искусства. Знали ли вы, что Вашингтон раньше был покрыт океаном? Звучит фантастически, однако все еще в наше время на его территории можно найти окаменелости. О, а еще в Белом доме насчитывается около 35 ванных комнат! Интересно-интересно, не так ли? Что еще стоит вспомнить, так это о том, что в Библиотеке Конгресса хранится более 170 миллионов единиц хранения. А еще… А еще так много всего можно рассказать о Вашингтоне, однако это лишь пустые слова для крохотного и худенького мальчика, который прятался за мусорными баками в переулке одной, казалось, из бесчисленных улиц Вашингтона. Его носик давно привык к городскому запаху, но все еще пощипывало, потому в сию же минуту он постарался его потереть. Сколько он здесь находится? Сильный голод, кажись, съел не только его желудок, но и мозг. Стоит что-то найти поесть, иначе так можно скоро и коньки откинуть. Он поднялся на слабые и худые ноги в ссадинах, которые прикрывали оборванные по колени штаны цвета хаки, затем слегка выглянул из переулка, замечая, что людей стало меньше, и те, которые встречались, в большинстве случаях торопились, явно опаздывая на работу. Как кролик, сорвавшись в места, едва подпрыгнув, он рванул через дорогу, зажмурившись, не желая видеть разноцветные машины, которые взрывались громкими сигналами, скользили, пытаясь объехать «свихнувшегося подлеца», и воздух наполнился запахом горячих шин. Он открыл глаза лишь тогда, когда его грязное и бестолковое тело врезалось во что-то мягкое, и все в глазах покрылось темно-синим цветом. Падение на ягодицы ему показалось больнее, чем в любые предыдущие разы. Возможно, потому что в этот раз был безжалостный и острый щебень? Мальчишка заклипал глазами, попытался сфокусироваться, но тут же кто-то крепко схватил под руку и поднял, а над ухом снова прогремело, но в этот раз не машина, а человек:       ― Совсем свихнулся?! Ты смотри куда бежишь, отродье! ― в этот самый момент его единственным желанием было оглохнуть, чтобы не слышать этот громкий посаженый мужской голос.       ― Даниэль, не стоит. Смотри как ты его запугал, едва не до смерти. Хотя… большую часть работы сделали машины, вероятно, ― голос молодого мужчины, явно некурящего. Мальчишка даже сказал бы, что оперного певца. Оперного певца?.. Это было так давно, несколько лет назад, хотелось бы ему снова оказаться в городе любви, в Париже, в прекрасном оперном доме, где золото льется из балконов вперемешку с красным бархатом, а его тельце обхватывает мягкое кресло. А взгляд… Взгляд бы ласкали сверканья невероятных платьев на изящных тельцах девиц, а еще строгие, но несусветно украшенные мужские костюмы. А слух бы жадно ловил каждое словечко песни, столь тщательно выговоренное. И… ― Посмотри на него, Даниэль. Его парализовало от страха. Это явно твоя вина.       ― Прошу прощения, господин Великобритания, ― рука отпустила его, и дышать стало будто в сотни раз легче, будто его выпустили на зеленое и усеянное цветами поле, как ту овечку на пастбище.       Он поднял взгляд: в самом деле, перед ним стоял молодой мужчина с весьма привлекательным лицом, а еще в красивом костюме на заказ. А рядом переминался с ноги на ногу великан, и взгляд сразу зацепился за кобуру на его бедре, отчего мальчишка поспешил отшатнуться и отойти. «Как будто телохранитель», ― мелькнула в голове мысль.       Он едва вздрогнул, ощутив на своей руке чью-то руку с невероятно нежной и тепло кожей, которая, казалось, была подобна одновременно и бархату, и кипятку. Следом послышался голос:       ― Не бойся, малыш, он тебя испугал своей грубостью? Бог ему судья, но и ты прости, ― голос плавно достигал его ушей, лаская подобно лепесткам пионов, и он невольно остолбенел, прислушиваясь к каждому слову молодого мужчины по имени Великобритания. ― Тебе нечего пугаться. Лучше пойдем с нами. Здесь так опасно для маленького и хрупкого создания, ― рука прикоснулась к золотым волнам на макушке мальчика, с интересом перебирая слегка грязные пряди волос. ― Скажи-ка, как тебя зовут, мм?       На какое-то мгновение мальчишка замер, прислушиваясь к своим чувствам. Стоит ли ему доверять? И он доверился. Доверился всей душей и телом.       ― Франция… Меня зовут Франция…       И это было оплошностью.

***

      Сначала все было весьма благополучно, даже радужно и прекрасно: ему невероятно нравился трехэтажный белый дом с светло-голубой черепицей на самой окраине Нейлор Гарденс, а еще больший восторг у него вызывал пышный и богатый сортами цветов сад, который соприкасался с лесом. Сэр Великобритания щедро ему выделил среднюю по размеру комнату, но весьма богато обустроенную со всей необходимой мебелью: двуспальной кроватью с бесчисленным количеством подушек и небесно-мягким одеяло, шкаф, прикроватные тумбочки, рабочий стол у окна и, такой понравившийся ему, мягкий нежно-голубой ковер. Однако из минусов стоит упомянуть то, что ему приходится просыпаться около семи утра, поскольку сэру Великобритании не нравится, чтобы кто-то спал дольше семи. «Невежливо», ― говорил он. Ну, впрочем, один минус ничего не весит среди многих плюсов. К тому же какое счастье бегать по дому, где тупика не найдешь, как бы не старался. Куда ни пойдешь ― обратно не выйдешь.       Однако со временем что-то начало меняться, все окружение начало давить и Францу все чаще и чаще начало казаться, будто воздух слишком тяжелый, а дом все-таки имеет тупики. Один из них словил его сегодня.       Ноги несли его по коридору, мимо мелькали одинаковые окна, картины, а под ступнями ощущался мягкий голубой ковер. Как на зло Кристиану снова попался тупик, однако возвращаться обратно и искать новую дорогу у него не вышло, ведь что-то преградило путь. Губы сжались в тоненькую линию ― он ощущал себя дичью, которую охотник загнал в угол и остается лишь ждать фатальный пострел. Собрав всю последнюю смелость и гордость, он обернулся, высоко подняв голову, будто хотел с честью лечь в последнем бою. Франц глянул в зеленые глаза, которые с интересом наблюдали за ним и излучали ненасытное и издевательское веселье. «Он наслаждается всей этой ситуацией», ― подумал Франция. «Ему приносит удовольствие наблюдать за тем, как он загоняет дичь в угол, в безвыходное положение, желая, чтобы она дрожала со страха, металась, умоляла… о пощаде?».       ― Я устал гоняться за тобой, Франц, ― его слова вытянули Кристиана из мыслей, с силой, над руку, не боясь оставить на нежной коже синяки. ― Ты такой молодой, лишь одиннадцать лет, а я старый, Франц, мне уже за тридцать. Слишком жестоко с твоей стороны гонять такого старика, как я, ― его тонкие губы растянулись в улыбке, сухая неувлажненная кожа растянулась едва не до предела, грозясь вот-вот порваться и выпустить алую кровь, окрашивая губы, будто помадой.       Сердце Франции застучало быстрее, он отошел буквально на два шага, прежде чем почувствовал в спине холод от стены. Когда он заметил эти взгляды на себе? А когда они взяли начало? Этот… жадный, такой ненасытный взгляд зеленых глаз с искрой, а еще такой… похабный и грязный, будто болото. Но тогда он сам не понимал, даже не принял бы эту характеристику, ведь глаза Великобритании были для него подобны на родные поля с цветами. Когда все пошло вот так? Что всему этому вина? Хотелось бы ему знать ответы на эти вопросы или иметь хотя бы какой-то намек. Но взгляды ― это было ничто по сравнению с тем моментом, когда он впервые ощутил его руки. Нет-нет, дело не в том, что Вильям его никогда не трогал. Нет. Таких моментов было много, даже достаточно: он расчесывал волосы Кристиана, мог погладить по голове, по плечу, по спине, взять на руки, покружиться с ним. «Ты мне как сынок», ― шептал он, порой торочил или радостно и с восторгом выкрикивал. Но после эти прикосновения изменились, приобрели другую цветовую палитру, такую же грязную и болотистую, как стали глаза. Все чаще он будто невзначай опустил руки ниже и ниже, лапал талию, ноги, ступни, ягодицы, и Франция наивно закрывал на это глаза, старался забыть, как плохой сон, когда просыпался с громким сердцебиением и нервно шептал в окно: «Куда ночь, туда и сон». Но терпению и здравому уму пришел конец. Ранее или в этот момент ― не важно, ведь сам по себе конец является смертью иному явлению. А хуже всего было то, что он мог ничего изменить. Сбежать? Ему не хочется снова жить там, точнее здесь будет более соответствующее слово «выживать». А может, даже если и так, то Великобритания найдет его: у него полно денег, что ему стоит выследить Францию? А может. это и есть плата? Плата за все, что он требует, что он берет и в чем нуждается. Тогда… Тогда она не такая уж и большая? Ведь так? Так ли это в самом деле?..       Кристиан вздрогнул, когда почувствовал на своих щеках холодные сухие руки, которые старались ласкать нежную кожу, как будто неумелый девственник ласкает дорогое для него тело, и он постарался отвернуть голову, жмурясь со всей силы, что аж букашки начали мелькать перед глазами.       ― Не уходи от меня, ― ухо обдал горячий шепот, и Франц постарался вжать голову в плечи. ― Ты ведь знаешь, что это бессмысленно, это не принесет ни мне, ни тебе плоды, ― шаршавые губы прижались к уху, а руки соскользнули вниз, обхватив тоненькую мальчишескую талию так жадно, будто это была спасательная шлюпка среди бескрайнего моря. ― Пойми меня, мне это нужно. Нам это нужно. Мы будем счастливы от этого. Вместе.       ― Я… Я этого не хочу, ― прошептал Франц. Только сейчас он почувствовал, что его щеки обожгли соленые слезы, что его ноги подкашиваются от страха и он едва успевает хватать ртом такой востребованный воздух.       ― Прости меня. Прости, пожалуйста, прости, ― пролепетал Великобритания, однако ничего не сделал, лишь прижался сильнее к юному телу. ― Я такой грешный. Я не в состоянии держать себя в руках. Прости. Так будет лучше для нас, просто доверься.       Довериться?       И он доверился.       Снова.       Как слепой щенок.       Глупый и слепой щенок, который не учится на своих оплошностях. Щенок, который лишь в состоянии что лишь винить себя за ошибки, за глупую веру и безвыходные ситуации.       «Когда-то это закончится», ― Франц едва слышал свои мысли из-за всхлипов, которые оглушали тишину, заполняли комнату, вытесняя воздух. ― «Изменится любой ценой».

***

      Он крупно вздрогнул, распахнул глаза, хватая ртом воздух, как рыба, выброшенная на берег. Затем перевернулся на бок, зажмурился, сцепил зубы, стараясь выровнять дыхание и прислушиваясь, как сердце дуреет в груди, грозясь проломить ребра. «Ну же, обними меня!», ― кричал он в голове. «Где же твои такие жадные руки, Британия?!», ― молил он, и выдохнул, будто испустил последний дух. Франция перевернулся обратно на спину и открыл глаза. Он снова здесь. Он снова перебрался в комнату Великобритании, снова делит с ним ложе. Кристиан переместил руку с груди на кровать, ощупал ее, но так и не нашел то, что искал. Холодная постель, мятая подушка, но такого востребованного тела в этот момент нет. Когда сердце наконец-то приутихло, он с трудом и с болью в пояснице сел, потер руками тали, осматриваясь. В воздухе витают пылинки, комната едва освещается, хотя окна были не закрыты шторами, просто небо грозило вот-вот расплакаться. Ему стоило приложить большие усилия, чтобы подняться с кровати и найти нежно-голубой халат с кружевом среди одежды, разброшенной во время вчерашний страсти.       ― Стоит проверить почту, ― пробормотал он, и это единственное, что двигало им, давало топливо в его грешное тело, потому, ковыляя, Франц поплелся по дому, в котором внезапно все тупики исчезли, развеялись, как детский страх, когда все страшилки нашли разъяснение. Везде стояла тишина, порой танцевала в замудренном танце тюль. Казалось, что он остался один в этом мире, что все его, как в детских снах: любой магазин ― твой, все товары ― твои, ешь сколько влезет.       Спустившись в гостиную, он приметил, что Великобритания в спешке куда-то ушел, ведь чай в чашке недопитый, подушки на креслах и диване не на своих местах, а документы разброшены по столу. Впрочем, это его мало волновало, ведь это работа Вильяма, его жизнь и его воздух. Потому он прошел в вестибюль. На тумбочке уже стоял поднос с письмами, и внезапно Франция подумал, что Брит их уже перебрал, потому поспешно подошел и осмотрел их. Нет, не тронуты, просто нелепо сложены. И среди их Кристиан нашел одно, которые адресовалось ему, и лишь ему. Белый конверт был слегка испачкан в чернилах, однако девственно ровный с маркой на лицевой стороне. Франц задумчиво рассмотрел его со всех сторон, повертел в руках, довольствуясь текстурой бумаги, а затем развернулся, собираясь последовать в свою комнату, где провел несколько дней без Британии. Однако внезапно остановился, его голубой взгляд зацепился за рисунок «мальчика невероятной красоты». Это ведь он. И он это знаешь. Великобритания не скрывал тот факт, что решил запечатлеть его, прям здесь, на всеобщее обозрение, будто хвастаясь. Впрочем, он и не мог перечить, ведь не хозяин в доме. На рисунке ему едва исполнилось четырнадцать лет. Он помнит это, поскольку некоторое время пришлось попозировать для художника. А сейчас ему девятнадцать. Вот такой же взрослый, время пролетело мимо глаз, и волны унесли с берега все обиды на жизнь, оставив только горечь после себя. Франция отвел взгляд, ему больше не хотелось смотреть на рисунок, вспоминать прошлое, он еще едва отошел ото сна. Да и сейчас все было весьма неплохо, а все проблемы можно перетерпеть и переждать, ведь какая-никакая у него есть рядом опора.       Кристиан поспешил в комнату, быстро перепрыгнул на молодых ногах ступени, пробежал коридоры, прежде чем забежать в свою комнату и захлопнуть дверь. Притаился, прислушался к всему окружающему, хотя и знал, что ничего не изменилось, никто не пришел. Сердце от пробежки снова начало бушевать, но и так же быстро успокоилось. Франция уселся в кресло, взял нож и распорол конверт так же ловко, как бы охотник распорол брюхо дичи. Из конверта выскользнуло письмо, он подхватил его подушечками пальцев, поднял и устремил взгляд на острые, дерганные буквы.

Никарагуа Манагуа

      Твоя правда, конфиденциальность ― хорошее слово, однако можно ли этим словом назвать наши письма, которые проходят через один и тот же почтовый ящик, где также копятся письма Великобритании? Вопрос тебе на раздумья.       Твои буквы весьма красивые ― это ли ты хотел услышать? От моих ты будешь в лучшем случае в шоке, в худшем ― глаза выпадут. Я не тот человек, который будет забиваться из-за своего почерка, ведь для меня главное то, во что складываются буквы и какой смысл несут. Хотя для тебя я в самом деле стараюсь, иначе у тебя не было иного выбора как просто выбросить письмо или завербовать человека, который его расшифрует (и тогда от конфиденциальности и следа не будет).       Что касается друзей… то ты прав, сам же ответил на свой вопрос от моего лица, к тому же правильно. И я не злюсь, исправлять ответ не буду, потому и не стоит сейчас на нем зацикливаться, перейдем дальше, а именно…       К твоему сну! Спать ― полезно. Потому вместо того, чтобы валяться без дела или строчить письма ― спи. Спи, спи и еще раз спи. Ведь сон ― это здоровье. Спроси сэра Великобританию ― и он ответит так же.       Дорога… Да, она в самом деле была долгой. 20 июля 1981 года мы приземлились в Манагуа. Я тебе скажу так, Манагуа является кошмаром, созданным самими жителями. По всему городу рассредоточены безопасные дома и номера в гостиницах. И я их постоянно меняю. Каждая такая точка используется максимум дважды. Названия переиначивались на американский манер. Батахола Норте и Батахола Сюр стали соответственно Северной и Южной Барахолкой. Репарто Хардинес де Манагуа стал просто Садом, Баррио эль Кортихо превратился в Ферму, Баррио Лома Верде был известен как Зеленый Холм, а названия улиц — Писта лис Бризас, Писта Эроэс и Мартирес, Пасео Сальвадор Алленде стали Бризами, Мучениками и Сальвадором. Так было легче запомнить местность, а те, кто не владел английским, не понимали, о чем речь.       Это дерьмо.       «Если вы спите с дьяволом, то просыпаетесь в Аду».       Впрочем, здесь можно много всего рассказать: и хорошего, и плохого. Но стоит ли оно твоего внимания и времени? Ради этого ли мы переписываемся? Если тебя это в самом деле интересует, то дай мне знак.       Однако знал ли ты о Маркусе Вольфе? Он одна из наиболее легендарных фигур времен холодной войны, умер во сне. Ему было восемьдесят три. Русские называли его Мишей, Полом Ньюманом шпионажа. Он управлял одной из самых успешных шпионских сетей, которые знал мир. Во время его службы в Штази под его началом было более четырех тысяч агентов, разбросанных вдоль всего железного занавеса. В Штази занимались тем же, что и в КГБ.       Я узнал это от Великобритании. Бывало, мы виделись по два-три раза на день. Кофе, сигареты, удобные стулья, нас в комнате человек восемь-десять. И на каждой встрече мы обсуждали какой-то новый вопрос.       Думаю, уже пора заканчивать, ибо заканчивается лист, и я рассказал достаточно на этот раз.       Жду твое письмо.       Как прошли выходные?       Был бы рад что-то услышать об искусстве, ведь я в этом не разбираюсь. Стоит поучиться у тебя, а то стыдно на какую-то выставку картин пойти, ха-ха.       Впрочем, у меня еще есть несколько лет, чтобы подтянуть знания, прежде чем мы пойдем на интересные мероприятия. Конечно, если ты не против, а то я забегаю наперед!

С уважением Америка До встречи

      Франция перевернул письмо, на стол бесшумно упал листик, однако от дуновения ветра из открытого окна соскользнул и приземлился на пол, из-за чего он чертыхнулся и нехотя наклонился за ним. Пальцы словили согнутый уголок листика, подняли и развернули лицевой стороной к глазам. На нем был изображен Париж в стиле футуризм, отчего брови Франца поползли вверх. Открытка. Он не забыл о ней! Радость-то какая, и Кристиан заулыбался, как ребенок, которому купили желанную игрушку.